Как рождаются монстры

На следующий день Чонгук вернулся в палату с каким-то странным предчувствием — и оказался прав. Тэхён снова сидел на его койке, вольготно, словно у себя дома. Нога закинута на ногу, спина чуть согнута, глаза — направлены вниз. Он не притворялся. Он действительно копался в его тумбочке, в том единственном маленьком ящике, куда Чонгук складывал всё своё «моё». Хлопок сердца в груди был настолько резким, что на миг перекрыл шаги и дыхание. — Ты что делаешь? — голос вырвался с хрипотцой, но Тэхён даже не обернулся. — Нашёл, — произнёс он спокойно, вытягивая тонкую чёрную тетрадь. Потёртая, с загнутыми уголками, слишком личная, чтобы кто-то вообще имел право её держать. — Красиво. Листы развернулись, и Чонгук ясно увидел бледные линии нотного стана, карандашные пометки сбоку. Где-то спешные, сбитые, где-то — словно начатые и брошенные в полуслове. Никакого порядка, никакой завершённости — как и в нём самом. Он сорвался с места, рывком пересёк пару шагов, выдрал тетрадь из чужих пальцев так резко, что бумага жалобно хрустнула. — Ты с ума сошёл?! — Это здесь комплимент, — лениво сказал Тэхён, наконец поднимая на него глаза. Усмехнулся так, будто его только что поймали не за кражей, а за детской шалостью. — Ты же этим живёшь? — Замолчи. — Иначе что? — голос его оставался мягким, почти шёлковым. Чонгук не мог угрожать. Здесь это звучало бы смешно: что он сделает? Позовёт санитаров? Оттолкнёт? Всё это было одинаково бессмысленно. Он просто стоял и сжимал тетрадь так, что костяшки пальцев побелели, чувствуя, будто его раздели на глазах у чужого человека. Потому что эта тетрадь была единственным, что он позволил себе забрать сюда. Мама сунула её в сумку в последний визит, сказав слишком бодрым голосом: «Вдруг пригодится. Вдруг захочется… ну, знаешь. Записать». Он тогда только пожал плечами. Не сказал, что уже год не касался фортепиано. Что инструмент больше не мог его слышать, ведь у Чонгука просто закончились слова для музыки. И теперь эта тетрадь, его молчаливая могила, оказалась в чужих руках. В руках соседа, который любил копаться в чужих ранах, как в игрушках. — Ты что-то писал? — спросил Тэхён. Вопрос прозвучал не так насмешливо, как он ожидал. Скорее — с любопытством. — Это не твоё дело, — процедил Чонгук. Тэхён откинулся назад, закинул руки за голову, будто расслабленно. Но взгляд оставался цепким, настороженным. — Без этого ты умрёшь? Вопрос ударил неожиданно, прямо в солнечное сплетение. Чонгук резко вдохнул, пальцы ещё сильнее сжали тетрадь. — Это не твоё дело, — повторил он, но голос дрогнул. — Всё твоё — моё, — сказал Тэхён. Слишком спокойно. Слишком серьёзно. Без привычного лукавого оттенка. Эти слова должны были звучать пошло, смешно, дерзко. Но нет — в них не было привычной усмешки. Была только внимательность. И в этом внимании Чонгуку стало хуже, чем от всех предыдущих издёвок. Он сел на кровать, не глядя на соседа, уткнулся лбом в обложку. Листы тетради давили на кожу так, словно могли выжечь след. Молчание разлилось между ними, напряжённое, вязкое. Слышно было, как за стеной кто-то шептался, как далеко в коридоре что-то хлопнуло, как санитары сплетничали у поста. Всё вокруг было настолько обычным, что казалось издевательским. А рядом сидел человек, который слишком легко разрывал его тишину, слишком быстро находил то, что он прятал даже от себя. И Чонгук понял, что в следующий раз он, возможно, не сможет остановить руки Тэхёна. Что тот всё равно дотянется — и всегда возьмёт. И не потому, что у него не хватит сил его оттолкнуть. Мысль резанула резко и застряла внутри: потому что это навязчивое внимание избавляло его от одиночества. Потому что, пока сосед рядом, он почти не думает о смерти. Да, злость кипит, да, раздражение разъедает, но нет этого липкого, тошнотворного чувства, которое было с ним каждый день до больницы.  Каждый день там, за её стенами, был тошнотворным. Словно внутри что-то гнило, подбиралось к горлу плесенью и никак не могло вырваться наружу, оставляя после себя только муторный, блевотный осадок. Здесь это не исчезло, нет, просто в первые дни приглушилось таблетками, превратилось в ватную апатию. Но когда сосед вернулся из палаты интенсивной терапии — что-то сдвинулось. Чонгук резко выдохнул, будто пойманный на мысли, которой сам себе не хотел признавать. Он открыл тетрадь и прошёлся кончиками пальцев по неровным линиям нот. Старые пометки дрожали под светом тусклой лампочки, будто это был чей-то пульс, а не графит на бумаге. Затем он поднял взгляд. Тэхён всё ещё сидел на его койке. Не отодвинулся. Смотрел пристально, с чуть склонённой головой — почти как кот, которому сказали «брысь», но тот так и не понял, за что. И вот если вспомнить все слухи о нём, те, что ходили по отделению, те, в которые Чонгук сам готов был поверить — то что-то в поведении соседа не сходилось. Он не был агрессивным. Наглым — да, бесстыжим до раздражения. Но не опасным. Не замахивался, не швырял вещи, не бил кулаками по стенам. Всё его оружие — слово, взгляд, вторжение туда, куда его не звали. Это смущало. И, сам того не заметив, Чонгук вдруг спросил: — Почему тебя тогда закрыли в интенсивке? —Слова прозвучали слишком прямо. Он не привык интересоваться. Тем более им. В лице напротив что-то мелькнуло, но он не разобрал — досада? усталость? усталый вызов? Тэхён на секунду отвёл взгляд, потом снова вернул его, будто передумал. — Подрался с санитаром, — просто сказал он, ровно, даже без интонации. Чонгуку показалось, что это не всё. Вернее, что это — официальная версия. Та, которую повторяют все. — Почему? — спросил он, на этот раз настойчивее. Тэхён качнул ногой, снова уставился на него с прищуром. Но улыбка не появилась. — Потому что он первый на меня сорвался, — сказал наконец. — Я… не понял. — Чего? — Того, что он был злой. — Тэхён говорил странно спокойно, но в словах чувствовалась вязкая тяжесть. — Он сказал что-то… вроде «хватит задавать тупые вопросы». А я подумал, что он шутит. Ответил. И он закричал. Сильно. Слишком сильно. —  Голос его стал тише, будто это было не признание, а констатация. — Я не понял, почему. Не понял, что сделал. Он подошёл ближе. И я… — пауза, долгий вдох. — Ударил. Чтобы отодвинуть. На этих словах Чонгук почувствовал холодный укол под рёбрами. Он нахмурился. Всё это звучало странно. Не сходилось. Слишком мало деталей, слишком сухо. Будто кто-то рассказал только половину, а остальное оставил за скобками. — Просто так? — не удержался он. — А как ещё? — Тэхён пожал плечами. — Если человек орёт прямо в лицо, зачем ждать, пока он зайдет дальше? Чонгук замолчал. Ответ вроде бы логичный. Но именно в этом и было что-то настораживающее. Логика без объяснений. Без оттенков. Как будто для него всё обрубалось в чёрное и белое: «кричит — значит, нападёт». — То есть… ты не хотел? — вырвалось у Чонгука. Тэхён пожал плечами, будто это не имело значения. — Хотел, не хотел… — Он чуть склонил голову, и в глазах блеснула странная усталость. — Я не знаю, как это объяснить. Я просто видел — он идёт на меня. Я не понял зачем. У меня в голове сразу — ударит. Значит, надо первым. Эти слова прозвучали так просто, что Чонгуку стало не по себе. Потому что здесь, внутри этих стен, любая мелочь превращалась в катастрофу. Не вовремя отведённый взгляд. Не так понятая интонация. И вот — интенсивная терапия. Металлическая дверь, крики в коридоре, фиксация ремнями, амбал на входе. Чонгук сглотнул, отвёл взгляд на свои пальцы, лежащие на тетради. Что-то было не так в этой истории. Что-то, чего он не договорил. И Чонгук поймал себя на том, что злится ещё сильнее — не на Тэхёна, а на самого себя. На то, что ему вообще стало интересно. На то, что он пытается разобраться там, где стоило просто отмахнуться. — Понятно, — глухо сказал он и закрыл тетрадь. Но ничего понятно не было.

***

Это был уже не первый раз. Такие встречи повторялись каждую неделю, как планёрки: одно и то же кресло, одно и то же блеклое помещение, одинаковые вопросы. Чонгук начинал узнавать порядок действий врача так же, как санитаров в столовой — предсказуемо, шаг за шагом. Кабинет не изменился. Маленький, тесный, с выцветшими стенами и запахом бумаги, который въелся в воздух. Стол завален папками — чужие истории, чужие сломанные дни, сложенные в аккуратные стопки. Настольная лампа горела жёлтым светом, слишком тёплым для холодной комнаты. На подоконнике стояла кружка с остатками кофе, застывшая в коричневой плёнке. Чонгук сел в знакомое кресло и снова ощутил его неприятную мягкость: дерматиновая обивка холодила кожу, а спина проваливалась слишком глубоко. Он знал, что врач сядет напротив, что первым делом полистает папку, что будет время от времени поднимать глаза, но без выражения. Всё это стало ритуалом. — Как сон? — спросил психиатр, не поднимая головы. — Сплю, — ответил Чонгук. — Тяжело. — Кошмары? Просыпались? — Бывает. Карандаш щёлкнул о бумагу. — Аппетит? — Есть могу, — он чуть пожал плечами. — Но без удовольствия. Галочка. Щёлк. Всё складывалось в систему знаков. — Мысли об уходе остались? — врач сделал короткую паузу перед словом «уход», будто боялся резать слух прямым названием. Чонгук знал этот вопрос. Он звучал каждую неделю одинаково. В первый раз он дрогнул, хотел рассказать подробно: о том, как каждый вечер думал, что проще исчезнуть; о страхе, что однажды рука сама дотянется до ножа или окна. Тогда ему казалось, что врачу важно знать всё, каждую подробность — иначе не поможет. Сейчас он отвечал иначе. — Стало тише, — сказал он. Не соврал, но и не всё сказал. Потому что между вопросом и ответом перед глазами вспыхнула палата. Железные кровати. Сосед, который вечно сидит слишком близко, влезает в разговор, как будто имеет право. Его голоса, его рук, его нелепых вопросов хватало, чтобы заглушить внутренний гул, от которого Чонгук сбежал сюда. Сказать это врачу? Что чужое вторжение делает тьму терпимее? Что из-за соседа, от которого иногда все от раздражения чешется, он меньше думает о смерти? Нет. Слишком странно. Слишком рискованно. Поэтому — «стало тише». Врач снова поставил галочку. Щёлк. Когда-то, в первый день, Чонгук сидел здесь по-другому. Напрямую смотрел в глаза, говорил быстро, будто боялся не успеть. Тогда в нём было ещё отчаяние — живое, пульсирующее, жгучее. Он пришёл сам, потому что иначе боялся, что не доживёт. Он хотел помощи. Хотел, чтобы стало не так плохо. Теперь внутри было иначе. Не легче, но глуше. Таблетки и режим делали своё: не спасали, но вязали движения, мысли, чувства. Он отвечал короче, сдержаннее. Учился говорить ровно столько, сколько нужно, — и замолкать, когда внутри просились лишние слова. Врач отложил ручку, сказал почти автоматически: — Дозу оставляем прежнюю. Но я добавлю стабилизатор, чтобы выровнять настроение. Слово «стабилизировать» прозвучало как приговор. Сделать ровным, закрепить в этом состоянии «между». Не живой — и не умирающий. Он кивнул. Всё равно. Когда он вышел в коридор, дверь за спиной тихо щёлкнула, и ему показалось, что это тоже галочка — ещё один пункт дневника врача, ещё одна отметка в бесконечной статистике. Обед давно закончился, телефоны должны были выдать только через час. Чонгук не хотел сидеть в палате — там было душно, а Тэхен вечно занимал пространство собой так, будто оно ему принадлежало. Он свернул во внутренний двор: квадрат бетона с несколькими облезлыми скамейками и высоким забором, увитым вялым плющом. Небо сверху было чужое, бледное, будто его отрезали от настоящего мира. Несколько пациентов уже сидели на скамейках. Один мужчина в спортивных штанах и старой куртке раскачивался взад-вперёд, что-то бормотал себе под нос. Две женщины лет сорока обсуждали — неважно что, кажется, какие таблетки кому выдали и кто скоро пойдёт на выписку. Чонгук сел на край скамейки, достал сигарету. Санитар у двери, молодой парень с короткой стрижкой, глянул, но ничего не сказал. Он щёлкнул зажигалкой, вдохнул, и дым мягко обжёг горло. Курение в больнице было почти единственной вещью, которая чувствовалась «по-настоящему». Всё остальное — приглушённое, стерильное, выровненное. — Ну что, живой? — усмехнулся другой санитар, проходя мимо. Фраза прозвучала как шутка, но не особенно весёлая. — Пока, — коротко ответил Чонгук. Мужчина на соседней скамейке поднял голову, втянул носом дым. — Дашь одну? — спросил он. Чонгук протянул пачку. Тот поблагодарил, прикурил, сказал, — Тут все так. Не надолго, но нужно. Чтобы стабилизироваться. Слово «стабилизироваться» снова резануло. Совпало с тем, что говорил врач. Вроде бы все понимают: никто не обещает счастья, только ровную линию. — Угу, — кивнул Чонгук. Он не хотел продолжать разговор. Они молча докурили. Воздух во дворе стоял тяжёлый, с примесью табака и чего-то химического из вентиляции. Чонгук выкурил ещё одну — просто чтобы растянуть время. Дым помогал не думать. Здесь это было ценной функцией. Кто-то из пациентов засмеялся громко и резко, санитар окликнул его по имени, и смех сразу оборвался. Снова повисла тишина, только редкие кашли да звук затушенных окурков. Чонгук встал, стряхнул пепел, бросил бычок в урну и пошёл обратно в здание. За спиной захлопнулась дверь во двор, а впереди пахло привычным: моющими средствами, лекарствами, столовой едой. Оставалось немного — скоро выдадут телефоны. Чонгук знал, кому будет звонить. Это было частью ритуала: маме, сестре, паре друзей, которые ещё писали, несмотря ни на что. А потом телефон снова уйдёт в сейф. На время. Он прошёл в зал. Это был просторный холл с новым ремонтом, слишком аккуратный для психбольницы. Пара диванов — не то чтобы удобных, но чистых. Телевизор на стене, работающий так тихо, что больше раздражал, чем отвлекал. Кулер с водой и стаканчиками, от которых всегда пахло дешёвым пластиком. Несколько столов со стульями: кто-то раскладывал там карты, кто-то шахматы. Слишком правильное, слишком «гостиничное» пространство. «Смотрите, мы здесь одна большая семья» — ровно так и читалось. Чонгук в такие декорации заглядывал редко. Для него вся эта «гостиная» выглядела как фальшивая витрина. Он не искал здесь новую семью, у него была своя. Он вообще не искал в этих стенах ничего, кроме одного: чтобы курс таблеток наконец начал работать. Чтобы мысль «закончить это всё» больше не вставала с утра в один ряд с чисткой зубов. Но именно здесь, в холле, выдавали телефоны. Санитар вышел из-за стойки, неся прозрачный пластиковый ящик. Внутри — телефоны, каждый подписан фамилией. И сразу вокруг ящика собрались люди: руки тянулись, голоса зазвучали. Суета, почти толкотня, словно перед сценой, где раздают автографы. На самом деле — всего лишь звонки. Всего лишь пара часов возможности быть «там», а не «здесь». Лица оживали: кто-то торопился первым включить музыку, кто-то листал сообщения, кто-то уже печатал что-то длинное — наверняка жалобу, наверняка признание. Другие прилипали к трубке, будто боялись, что этот звонок последний. Чонгук смотрел на них с лёгкой отстранённостью. В этом было что-то детское: как толпа перед магазином с новыми игрушками. Но он понимал. У каждого здесь было своё «за стенами». И эта ниточка держала. Он взял свой телефон — тяжёлый, будто за это время он увеличил вес. Сразу набрал номер родителей. — Алло? — голос мамы сорвался, словно она ждала этого звонка весь день. — Мам, это я, — сказал он тихо. — Чонгук… — пауза, длинная, с потрескиванием воздуха. — Как ты? Он знал: её волнует не столько содержание, сколько сам факт, что он говорит. Чтобы был голос. Чтобы был живой голос, а не тишина. Её дыхание в трубке казалось для него важнее любых слов. — Нормально, — ответил он привычно. — Ем. Сплю. — Тебе там… не слишком тяжело? Он говорил мало. Она тоже старалась не перегружать вопросами. Их разговоры в эти дни были простыми: «ты ешь?», «как спится?», «держишься?». — Нет. Всё нормально. Но в этом простом была вся тяжесть, которую никто не называл. Когда он закончил разговор, телефон завибрировал. Сестра. — Алло! — в трубке взорвалось. — Ну что, ты там уже в смирительной рубашке? Он едва усмехнулся. Ей было двенадцать, но в голосе — дерзость взрослой. — В тапках, — ответил он. — Ха! В тапках? Надеюсь, они розовые? Её голос был как солнечный луч — резкий, слишком яркий, но живой. Она злилась на мир больше, чем боялась за него, и именно это странным образом успокаивало. — Белые. — Фу, скука. Если там еда вкуснее, чем у нас, я тоже приеду. Ты готов? Чонгук отстранил телефон от уха и на секунду поднял глаза. Рядом, чуть поодаль, сидел Тэхён.  — Всегда, — сказал он. Телефон соседа лежал на столике экраном вниз. Неприкасаемый. Вокруг все оживились, кто-то рыдал, кто-то смеялся, кто-то ходил кругами с трубкой у уха. А он просто откинулся на спинку стула и смотрел куда-то вверх. — Смотри, если похудеешь, я тебя убью. Скелетом домой не приходи. — Хорошо, — коротко. Но в уголках губ появилась улыбка. Чонгук задержался на нём взглядом. Тэхён заметил — и в ответ скорчил рожицу: приподнял бровь, искривил рот, будто говорил: «Ну что, доволен зрелищем?» Чонгук поморщился и вернулся к телефону. На экране высветилось имя друга. — Привет, — сказал Чонгук. — Привет, — ответ был осторожный. Разговоры с друзьями всегда были такими. Словно они ходили по тонкому льду: боятся спросить лишнего, он боится сказать лишнего. — Ну… как ты там? — Нормально, — опять автоматическое. Поверхность. Неловкость. Но сам факт, что они поднимали трубку — уже значил многое. — Это правильно, что ты пошёл туда. Ты молодец. — Угу, — коротко. Он закончил звонок и снова посмотрел на соседа. Тот сидел в той же позе. Телефон так и не включён. И это запомнилось сильнее, чем любые слова из разговоров. Все здесь цеплялись за свою жизнь вовне — жадно, нервно, до дрожи в пальцах. А Тэхён будто демонстративно отрезал себя от всего. Как если бы там, за стенами, не было ничего. Или, хуже, как если бы он сам не хотел, чтобы что-то было. Эта пустота в чужих руках почему-то ударила Чонгука сильнее, чем его собственные паузы с друзьями. Пустота, как будто обрубленный провод: все бегут заряжаться, а у него — разъём залит свинцом. Чонгук поймал себя на том, что смотрит слишком долго. И от этого факта стало неловко, как будто застал кого-то за чем-то неприличным. Он отвернулся, вернулся к телефону, уткнулся в экран. Но внутри неприятно шевельнулось — жалость? тревога? переживание? Какого чёрта. Тэхён его вообще-то доставал. Доставал регулярно и по всем фронтам: лез в личное пространство так, будто там для него выделен абонемент, хватал за запястье без спроса, говорил то, что в нормальном обществе принято фильтровать. Грубый, наглый, колкий. Чонгук бы с радостью написал в его характеристике: «опасен, раздражителен, вечно нарывается» и… Чонгук сел рядом. Специально сделал вид, что ему плевать на то, что в комнате десятки других свободных мест. Сел так, как садятся в автобусе к окну — потому что удобно, а не потому что рядом кто-то сидит. Он уткнулся в телефон, листая галерею. Фото счётчиков с работы, график смен, ещё счётчики. Пластиковый стаканчик из кофейни напротив офиса. Бар с друзьями — смазанный кадр, все наполовину в движении, половину лиц не видно. Ещё счётчики. Удивительно, сколько пустоты может храниться в телефоне, который должен быть окном в жизнь. И всё-таки он нашёл. Фотография сестры. Та корчила рожицу прямо в камеру, вытянув губы, поджав брови, будто хотела напугать, а вышло только нелепо. Чонгук машинально улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Настолько, что уголки губ предательски дрогнули. Он повернул экран к соседу и сказал, будто мимоходом: — На тебя похожа. Такая же идиотка. Слово прозвучало ласковее, чем хотелось. В голосе сквознула та нежность, которую он не собирался выкладывать напоказ. Тэхён моргнул. Смотрел на фото не отрываясь. Потом перевёл взгляд на Чонгука, прищурился. — Кто это? — спросил он, и в голосе не было привычной насмешки. Больше искреннего непонимания. — И почему глупая? И чем похожи? Чонгук почувствовал, как в груди что-то нехорошо сжалось. Но он всё равно улыбнулся, уже открыто. — Ты тоже глупый, — сказал он, глядя прямо. — Это моя сестра. Тэхён не моргнул. — Ты издеваешься надо мной? Чонгук закатил глаза и мотнул головой, чувствуя, как вдруг дёрнулось сердце. — Нет. Господи, ты правда придурок. И в этот момент произошло то, чего он не ожидал. Тэхён наклонился, слишком близко, и положил подбородок ему на плечо. Будто это была самая естественная вещь на свете. Будто так и должно быть. Сердце Чонгука дёрнулось и сбилось с ритма. Он услышал его стук в собственных ушах, а в просторном холле, где десятки голосов переплетались в звонках и разговорах, вдруг стало душно, будто воздух вышел. — Покажи ещё, — сказал Тэхён. Голос был ленивый, даже чуть насмешливый, но его дыхание касалось шеи. Чонгук сглотнул. Он не привык к такому контакту. Он вообще-то хотел просто показать одну фотографию и уйти в сторону. Но телефон снова оказался в его руках. Пальцы неловко перелистывали снимки: пустые улицы, чашки кофе, ещё один смазанный кадр друзей, чья-то рука в кадре, случайный скриншот. — Вот, — он ткнул пальцем в экран, показывая фотографию двора их дома зимой. Сугроб, в котором сестра сделала «крепость» и воткнула палку вместо флага. — Это она тоже строила. Типа замок. Тэхён фыркнул и посмотрел на него сбоку. — Тоже глупо. Но мило. — Ты тоже милый, — сорвалось у Чонгука, и он понял это только после того, как сказал. Резко отвернулся, кашлянул. — То есть… тупой. Тэхён хмыкнул, будто услышал только первую часть. А может, специально так сделал. Голоса вокруг становились громче: кто-то нервно смеялся, кто-то спорил по телефону, кто-то плакал. Этот шум не мешал, а наоборот — делал их маленький островок ещё более закрытым. Словно среди всего этого хаоса они были в отдельной капсуле. — Дай ещё, — сказал Тэхён и кивнул подбородком в телефон. Чонгук снова пролистал. Снимок их старой собаки, снятой на телефон в темноте — глаза светятся, как у демона. На этот раз Тэхён засмеялся вслух. Настоящим смехом, который звучал неожиданно мягко. — Ладно, — сказал он. — Этот точно похож на меня. И снова улёгся подбородком на плечо. Чонгук почти не дышал. Он хотел что-то сказать, но понял, что любое слово выдаст слишком много. Поэтому просто сидел, держа телефон в руках, и листал дальше. Словно сам себя загонял в угол — в угол близости, которую не планировал. Тэхён комментировал всё, что видел. Иногда издевательски, иногда серьёзно. На удивление, больше серьёзно. А Чонгук всё глубже понимал: этот человек, которого он считал наглым и невыносимым, сидит рядом и смотрит на его маленький мир — и не отталкивает. Наоборот. И от этого становилось ещё жарче. Чонгук чувствовал себя согретым. Не обычным теплом — не тем, что дают одеяла, батареи, горячий чай. Согретым каким-то странным, извращённым образом, больше похожим на пожар. Будто внутри него кто-то поджёг занозы и они горят, пахнут смолой, а он не спешит тушить. Это было чужое тепло, и оно действительно обжигало, но делало это так, что не хотелось отодвигаться. Словно огонь оказался мягче любого прикосновения руки. Он даже не заметил, как опустил голову на чужую макушку. Будто так и надо. Будто в норме вещей — вот так сидеть рядом. Делить галерею телефона, в которой нет ничего значимого, но вдруг всё имеет вес. Делить свои фотографии лапши и собак, как будто они способны что-то объяснить о нём. И самое страшное — казалось, что действительно объясняют. Чонгук сам себе казался нелепым. Смехотворным. Может, он сходит с ума? Прекрасно — он ведь как раз в правильном месте для этого действа. В палате есть койка, в шкафу лежит запасная униформа, а на руках — невидимые наручники диагноза. Всё подходит для того, чтобы тихо, аккуратно сползти с реальности. Он так погрузился в этот странный рассказ про старую фотографию, про вкус лапши на углу, про собаку с демоническими глазами, что совершенно забыл: в последнее время он не испытывал ничего подобного. У него не получалось даже на автомате отвечать на привычное «как дела». Два слова максимум: «нормально» или «ничего». Остальное казалось тяжёлым, лишним, ненужным. А теперь вдруг он распинается, объясняет оттенки вкуса, размахивает руками, пытается словами передать запах дешёвой лапши, сфотографированной полгода назад. Он забывает, что болен. Забывает, что каждое его движение здесь, каждый взгляд врачей, каждое слово в карточке — напоминает: он не такой, как те, кто за стеной. Что у него внутри — трещины. Что он из тех, кого кладут на учёт и проверяют, как реагируют на таблетки. Забывает всё это. Потому что рядом сидит другой псих — и с ним можно делить мир, как будто он ещё цел. Но это забывание не длится долго. Санитар подходит и гулким голосом сообщает, что пора вернуть телефоны. Говорит спокойно, буднично, будто объявляет прогноз погоды. Чонгук слышит не сразу, потому что в голове слишком громко бьётся сердце. Но когда доходит смысл — всё замирает. Точно. Телефон. Это не его вещь, не часть его свободы. Это разрешение. Льгота. Точно так же, как прогулка по двору под надзором, как чашка растворимого кофе с пакетом сахара, выданным ровно в количестве одной порции. Это не жизнь — это имитация, а он уже поверил в игру. И он ведь сломанный. А рядом с ним — настоящий сумасшедший. Это знание ударило так резко, что будто выключило свет. Внутри что-то ухнуло вниз, как лифт, который обрывается на полпути. Словно внутренний механизм щёлкнул и снова напомнил правила: радоваться не получится. Чувствовать не получится. Приближаться нельзя. Всё это — не твоё. Чонгук резко поднялся, слишком быстро. Телефон он протянул санитару, даже не взглянув ещё раз на экран. Хотелось выбросить его, лишь бы не видеть больше отражений того, что секунду назад казалось настоящим. Он чувствовал взгляд Тэхёна, прожигающий сбоку, но не повернулся. Не хватало ещё — встретиться глазами и понять, что тот заметил его дрожь. Видеть Тэхёна вдруг не хотелось. Никого не хотелось. Даже самого себя. Чонгук пошёл в сторону душевой. Шагал слишком целенаправленно, будто убегал, хотя внешне это было похоже на обычное «надо сходить». Никто не остановил. Зачем? Пациенту можно мыться сколько угодно, лишь бы он не шумел. Дверь захлопнулась за спиной, и он включил воду. Струи били по голове, по плечам, по спине. Сначала обжигали, потом остыли, потом снова стали просто водой. Но Чонгук стоял и стоял, не двигаясь. Пятки медленно скользили по кафелю, пальцы немели. Он смотрел в плитку перед собой, и она расплывалась. Белая, с серыми разводами, она превращалась в ничто. В какое-то бесконечное полотно, где можно утонуть глазами. Шум воды забивал уши. Это было похоже на то, как будто внутри головы кто-то крутил радио, но оставлял только шипение. Полчаса. Чонгук не считал время, но тело считало за него. Ноги начали затекать, плечи ныли от однообразного напора. Казалось, что он постепенно превращается в часть этой стены. Что вода смоет его настолько, что ничего не останется. Он пытался представить, что именно смывается. Что с каждым литром уходит то самое тепло, тот огонь под кожей, то «нормально быть с кем-то рядом». Он хотел это смыть. Потому что рядом с диагнозом такие вещи опасны. Потому что это всё равно не для него. И всё же вода не смывала. Не помогала. Тепло не уходило. Наоборот, воспоминание о чужой голове на его плече будто сильнее прилипло, как запах, въевшийся в ткань. Чем дольше он стоял, тем яснее было: он не избавляется, а только ещё глубже тонет.

***

Чонгук вернулся в палату только к вечеру. Волосы ещё были влажными, оставляли следы на воротнике, а кожа на висках горела так, будто вода всё ещё стекала по нему. В голове тянуло странной мечтой — о дырке в черепе, аккуратной и круглой, через которую всё лишнее можно было бы слить, как воду из раковины. Тэхён валялся на койке напротив и с ленивым интересом игрался металлическим эспандером. Щёлкал им в ладони так легко, будто это не сопротивление пружины, а семечки, которые он щёлкает зубами. Металл скрипел, издавал сухой звук, и от этого у Чонгука почему-то кольнуло в затылке. Интересно, если попросить Тэхёна раздавить ему голову — тот согласится? Мысль вспыхнула, как искра, и тут же обожгла. Чонгук мотнул головой, будто стряхивал её. Нет. Не сейчас. Лучше отвлечься. Он рухнул на свою койку, с такой тяжестью, словно хотел уйти глубже в матрас. Потянулся за книгой, лежащей на тумбочке. Она была старая, коричневатая по краям страниц, с замятыми углами и запахом пыли, пропитанной чужими руками. Бумага приятно шуршала, но текст — нет. Он пытался нырнуть в буквы, держаться за каждую строчку, как за спасательную верёвку. Но буквы скользили. Сначала немного, будто дрожали. Потом расплывались, сливались в серые кляксы. Он читал предложение — и сразу забывал начало. Читал снова, и снова терял смысл. Книга отказывалась держать его. А что держало — это взгляд. Он почувствовал его сразу. Будто на кожу положили ладонь. Будто кто-то физически дотронулся, нажал, а потом прижёг изнутри. Чонгук поднял глаза. Тэхён сидел напротив. Он подался вперёд, локти упёр в колени, подбородок чуть сдвинул вперёд. И просто смотрел. Ни слова, ни жеста. Только взгляд. Это было не «подглядывание». Не случайное пересечение глазами. Это был прицел. Взгляд, которым не отпускают. Словно Тэхён наблюдал эксперимент: вот подопытный, вот клетка, давайте посмотрим, сколько секунд он выдержит под прямым прожектором. Чонгук ощущал это всем телом. В висках — пульс, в груди — будто что-то распирало. Кожа на лице начинала зудеть, как от ожога. Хотелось поёрзать, отвернуться, сказать «хватит». Но он только сильнее вцепился в книгу, как будто страницы могли стать щитом. Буквы плясали, а взгляд прожигал. Молчание между ними было вязким. В палате слышались лишь редкие шаги где-то в коридоре, металлический щелчок эспандера, а потом — тишина. И это отсутствие звука будто усиливало всё. — Что? — Чонгук не выдержал первым. Тэхён чуть приподнял уголки губ, но не отвёл взгляда. — Ты снова тихий, — сказал он. Голос мягкий, тягучий, но в нём чувствовался вызов. — Это раздражает. Чонгук сжал книгу сильнее.   — Тогда не смотри. — А если я хочу? Просто фраза, а звучала как пощёчина. Не громко, но слишком прямо. И снова этот взгляд, прямой, без тени стеснения. Чонгук захлопнул книгу. Тонкий звук — но в палате он прозвучал слишком резко. Он понял: слова бесполезны. Любое движение, любое возражение — будто подбрасывал полено в чужой костёр. И Тэхён, конечно, только рад этому огню. — Зачем ты это делаешь? — вырвалось у него. Тэхён чуть склонил голову набок. — Что именно? — Постоянно… — он запнулся, словно не хватило воздуха. — Лезешь. Улыбка. Тихая, почти невидимая, но едкая. — А ты бы предпочёл, чтобы я не замечал тебя? Тишина встала мгновенно. Та самая, которая тяжелее любых слов. Слишком честный вопрос. И Чонгук не смог ответить. Его пальцы теребили уголок книги. Сухие страницы поскрипывали, но это не отвлекало. Он чувствовал: любое «да» или «нет» будет ложью. Хотел бы он, чтобы Тэхён не замечал его? Хотел бы снова раствориться в тишине, стать невидимкой? Или это внимание — то, что оживляло, как ни бесило? Тэхён не давил. Просто ждал. Смотрел. За стеной кто-то кашлянул, хлопнула дверь. В палате — только их двое. Лампа мигнула. В воздухе — густой привкус лекарства и чего-то ещё, неуловимого. — Ты… — начал Чонгук и оборвал себя. Зачем оправдываться? Зачем объяснять? — Я? — Тэхён приподнял бровь. Чонгук откинулся к стене, закрыл глаза. Хотел отгородиться, но это не помогало. Всё равно чувствовал — взгляд, улыбку, присутствие. Словно у Тэхёна не было привычки останавливаться. И вдруг стало ясно: он привык, что его оставляют. Люди приходили, смотрели, уходили. Но Тэхён не уходил. Он оставался. И этим сводил с ума. Чонгук снова открыл глаза. — Тебе скучно, да? — бросил резко, пытаясь перевести всё в насмешку. Тэхён медленно пожал плечами. — Возможно. — И снова эта тишина между словами, словно он сказал больше, чем звучало. Чонгук снова посмотрел в книгу, хотя понимал — читать не выйдет. Буквы были чёрными мухами на белой бумаге. Не текст, а шум. А Тэхён продолжал смотреть. Не моргая, не отвлекаясь. И чем дольше тянулось это молчание, тем сильнее Чонгук чувствовал: он проигрывает. Потому что не мог сделать то же самое. Не мог смотреть в ответ. Не мог выдержать. Он снова вдохнул, слишком резко, и почувствовал, как грудь сжалась. Слова застряли. Как и всегда. — Почему ты подошёл ко мне, когда выдавали мобильники? — Тэхён готов говорить за двоих.  — А почему ты никому не звонил? — Чонгук вскинулся, хотя сам не ждал, что спросит именно это. Своей правды он боялся сильнее чем кома в горле. — Тебе стало меня жалко? Удар в лоб. Морской бой: попадание. — К тебе вообще хоть кто-нибудь приходит? — Чонгук скривился. Его слова прозвучали слишком громко в тесной палате. — А если нет? — Просто… спрашиваю. — Что с тобой не так? — А с тобой?   И это уже не перепалка, а бег без конца. Оба задыхаются, будто на лестничном пролёте, только вместо ступеней — чужие вопросы. Каждый новый — на срыв голоса. Тэхён дышал неровно, слишком часто. Вид у него был такой, будто он и правда загнан — но не в угол, а внутрь себя. Чонгук тоже сбивался. Смотрел на него так, словно нырял: в тёмные зрачки, густые, как дёготь. И чем глубже — тем сильнее жгло. — Что бы со мной ни было, ты не прав в своей жалости. Тэхён отвёл взгляд. Первый. Пальцы разжались, эспандер с металлическим скрежетом ударился о тумбочку. Звук резанул по нервам, будто специально. — Почему? — Чонгук не отступал. И сам удивился этой упрямости. Он пришёл сюда пустым, выжатым, но внутри всё вдруг пошло через край. — Потому что я плохой. Сказано почти равнодушно. Как будто сообщает температуру воздуха. Плоско, без интонации. Так же безжизненно, как тогда, когда он рассказывал про санитара. — Что? — Чонгук нахмурился, будто не понял. Тэхён поймал его взгляд. Задержал. Он посмотрел прямо. Долго. И этот взгляд был не просьбой, не жалобой. Оценка. Взвешивание. Найдёт ли он там злость? Презрение? Или просто пустоту? Каждый раз он не был точно уверен. Потом он выдохнул. Словно на плечи опустилось что-то тяжёлое и безымянное. — Плохой, — повторил. Тоном не объяснения, а поправки: мол, ты наверное, не услышал. — Сказки читал? — При чём тут сказки? — Ну там, змеи, яблоки, всё это. — Он чуть дёрнул уголком губ, будто хотел усмехнуться, но не получилось. — Я в этой роли. Змея в раю. — Он поднял руку, повернул кисть. Чёрные линии татуировки легли чешуёй на коже. Свет лампы зацепил их, словно специально, и на миг стало похоже на настоящие чешуйки. — Чтобы помнить. — Голос тихий, будто он говорил не Чонгуку, а сам себе. — Ты тоже помни, и не балуйся.  Чонгук смотрел на его руку, потом обратно в лицо. Не знал, что сказать. Всё, что рвалось на язык, звучало глупо. «Ты не монстр»? Слишком сладко. «Ты нормальный»? Ложь, и они оба это знают. Тишина натянулась. Тэхён пожал плечами. Ему много что говорили: ублюдок, мудак, сукин сын. Монстр, если проще и идти в фольклор. Сначала споришь, потом привыкаешь. А потом уже смотришь в зеркало — и реально видишь монстра. Удобно, кстати. Никаких лишних вопросов. Поэтому и ты, Чонгук, не задавай их.  Ты ведь верил в монстра? Ты ведь слышал слухи? Ты ведь боялся?  Ты ведь согласен? Тэхён лёг на бок, лицом к стене. Словно разговор был окончен. А Чонгук сидел, уставившись в спину напротив. Внутри у него трещало и скрежетало. Хотелось что-то сказать — хоть что-нибудь. «Я не жалею тебя». «Ты врёшь». «Замолчи». Всё звучало одинаково беспомощно. Он так и не выбрал. А у Тэхёна дыхание стало ровнее. Будто разговора и не было. Сердце Чонгука всё ещё било тревогу. Слишком громко для человека, который считал себя живым мертвецом. Оно било в висках, отдавало в рёбра, будто стучалось: «эй, ты ещё не труп, не строй из себя мавзолей». И от этого становилось странно. Неловко, почти смешно. Он ведь пришёл сюда пустым, удобным для хранения, с минимумом претензий к существованию. И вдруг — вот это: дрожь в груди, дыхание, спотыкающееся на каждом вдохе, и голова, которая отказывалась заткнуться. До отбоя они больше не сказали друг другу ни слова. Но это молчание не походило на привычное, вязкое, как плесень, молчание палат. Оно было чем-то другим. Тяжёлым, но живым. Воздух колыхался, как от незримого жара, и Чонгуку казалось — достаточно протянуть руку, и он упрётся в невидимую стену между ним и Тэхёном. Непробиваемую, но тонкую, хрупкую на ощупь, как тонкий лёд. В Чонгуке было слишком много всего. И всё это «всё» не имело названий. Он почти физически чувствовал, как внутри, где обычно пусто и тихо, начинает расти что-то чужое, непрошеное. Живое. Он почувствовал себя живым рядом с этим парнем. И это было страннее всего. Потому что он забыл, каково это — быть живым. Сознание, привыкшее к пустоте и гниению, растерялось. Оно бросалось по углам, как пойманная мышь. Оно задавало вопросы и спотыкалось о них же. Что с ним не так? Что с Тэхёном не так? Почему этот человек, которого он почти согласился ненавидеть, вдруг оказался не монстром, а просто… другим? И почему ему захотелось не оттолкнуть, а приблизиться? Сердце билось быстрее обычного, разгоняло по крови сочувствие к тому, кто по идее его не заслужил. За этим сочувствием, как всегда, приходила злость. На себя. На собственную тугодумность. На слабость. Сочувствовать тому, кто сам себя называет змеёй? Кто, вроде как, сделал всё, чтобы его не жалели? Это глупо. Но Чонгук уже не умел отличать глупое от настоящего. Он откинулся на койку и встретил потолок взглядом. Белый, облупленный, ничем не примечательный потолок. Можно было бы утонуть в этой пустоте, как он делал сотни раз до этого. Но нет — в голове всё равно жила чужая спина. Ложиться лицом к стене не хотелось. Это было новым. Раньше он всегда отворачивался. Привычно вжимался в холодную бетонную спину палаты, строил из неё крепость, как ребёнок, который прячется от чудовища под одеялом. Но в этот вечер чудовище оказалось по соседству. И — странно — в его сторону не тянуло страхом. Внутри всё ещё ныло, скреблось, но не было той старой, выученной до автоматизма паникой. Наоборот — ему хотелось быть ближе. Ближе к чужим лопаткам, ближе к теплу под простынёй. Хотелось провести рукой по линии позвоночника и сказать что-то нелепое, простое: «всё будет хорошо». Хотя ему даже не сказали, что что-то плохо. Тэхён не жаловался. Не признавался. Не плакал, не просил. Но сказать всё равно хотелось. Чонгук так и уснул — прикованный вниманием к кому-то, кто настоятельно просил его «не баловаться». Что ты имел в виду, Тэхён? Не сходить с ума? Не думать о тебе лишнего? Не питать к тебе симпатии? Или — самое страшное — не замечать твоего одиночества? Сон не приходил сразу. Он слушал дыхание. Сначала оно было ровным, чужим, механическим, как шум кондиционера. Но чем дольше он слушал, тем больше различал оттенков: маленькие перебои, паузы, почти незаметные вздохи, которые выдавали напряжение. Даже во сне Тэхён не был расслаблен. Даже во сне он будто держал себя в кулаке. Чонгуку хотелось спросить: «а там, в интенсивке, тебе было страшно?» Он представил белую комнату без окон, стерильную пустоту и тишину, в которой собственный голос отзывается эхом. Представил Тэхёна — одного, без свидетелей, без слушателей. И вдруг сжалось всё внутри. Чонгуку было бы страшно. Очень. До тошноты. А Тэхён… он ведь сказал бы, что нет. Сказал бы — «нормально». А потом пошутил бы, или ухмыльнулся, или отвёл глаза. И всё равно не сказал бы правду. И Чонгук снова почти протянул руку. В темноте пальцы дрогнули — и он едва удержался. Потому что если коснётся, это будет уже нарушением. Это будет жест, за который придётся отвечать. А он ещё не знал, готов ли. Но мысленно всё равно сказал: «Всё будет хорошо, Тэхён». Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Из какой глубины. Наверное, из того самого места, где ещё не до конца сгнила вера в простые, детские формулы. В то, что можно пообещать — и это станет правдой. И уснул. Сердце всё ещё стучало громче, чем положено мертвецу. А во сне ему всё слышалось чужое дыхание рядом. Ровное, тяжёлое, но тревожное. И в этом дыхании он вдруг услышал маленького монстра, которому хочется, чтобы его перестали так называть.

***

Это случилось на прогулке перед обедом. Солнце выбралось из-за облаков неохотно, будто не хотело светить после утреннего дождя, но всё-таки осветило двор серыми, промытыми бликами. Было зябко, но не холодно: такой воздух, когда куртка не нужна, но кожа всё равно помнит сырость, и от этого тело держится чуть напряжённее. Дорожки ещё не просохли, и в щелях между плиткой темнела вода. По асфальту вяло перекатывались лужи, в которых отражались острые ветки пожелтевших деревьев. Чонгук впервые за долгое время вышел на улицу не потому, что надо — а потому, что захотел. Удивительное чувство: оказаться снаружи не под конвоем желания врачей, не ради терапевтической прогулки, а по собственной воле. Ступни сами вывели его к лавочке, и он словно приклеился к ней, остановился и облокотился о спинку, будто это место уже давно его ждало. Он выдохнул, и только тогда заметил, насколько спокойно было внутри. Впервые за многие дни он не чувствовал себя пойманным в мышеловку собственного тела. Воздух пах свежестью и мокрым асфальтом, как будто двор только что обнулили, очистили от пыли и привычных запахов. Из ещё местами зелёных, но уже растрёпанных и облезших кустов тихо стекали капли. Они падали на землю с таким отчётливым звуком, что Чонгук начал слышать их ритм. Не капельницы, не шаги, не хлопки дверей, а мягкие, неритмичные удары воды о землю. У входа в здание переговаривались санитары, обсуждали какой-то сериал, который недавно вышел и, по их словам, «разнёс интернет». Голоса звучали глухо, лениво, и, странным образом, совсем не мешали. Чонгук не слушал. Он позволил себе то, что давно казалось невозможным: отдыхать. Просто сидеть, не ждать беды, не проверять тени, не держать тело в готовности к чему-то плохому. Внутри была тишина, настоящая. Штиль. Мысли не метались, не кусали, не пытались втолкнуть его в привычную яму. Может, это был накопительный эффект таблеток, которые вернули его в так называемое «стабильное состояние». А может, просто усталость мозга, который выгорел и теперь молчал. Чонгук не хотел выяснять. Плевать. Главное — тихо. Рядом был Тэхён. Он тоже вышел во двор вместе с ним. Они так и не обсудили ту странную перепалку, что случилась ночью. Может, и не должны были. Возможно, перепалкой это считал только Чонгук. Тэхён — он всегда будто вне таких категорий: ссора, мир, конфликт. У него есть слова, но нет привычных для других границ. Чонгук иногда чувствовал себя идиотом, пытаясь подогнать его под привычные схемы. В любом случае, присутствие соседа рядом стало чем-то, к чему тянуло. Оно не мешало. Тэхён не задавал вопросов, не требовал внимания. Просто облокотился о спинку скамейки так, будто занимал не место, а воздух, и чуть позже позволил своей голове мягко опуститься на плечо Чонгука. Как будто так и должно быть, как будто там было его место. Чонгук удивился, насколько естественно это выглядело. Когда, собственно, он перестал вздрагивать от чужих прикосновений? Когда перестал думать, что любое соприкосновение — это вторжение? Голова на плече была тёплой, тяжёлой ровно настолько, чтобы чувствовать её вес. Не удушающий груз, не давящая хватка — а просто присутствие. Маленькое напоминание: рядом есть человек. Не страшно. Можно даже немного расслабиться. В его руке тлела сигарета. Они курили одну на двоих — так вроде экономнее, а может, просто привычка, какая-то детская конспирация против правил. Дым поднимался в прозрачное небо тонкой струйкой, и ветер тут же растаскивал его в стороны. В запахе табака было что-то умиротворяющее. Дым ложился поверх свежести дождя и образовывал новый слой воздуха: чуть горький, приторный, но тёплый. Чонгук поправил сигарету в пальцах, посмотрел на тлеющий кончик, на то, как красная точка пульсирует при затяжке. Это было гипнотически спокойно: словно у огня было своё дыхание. Капли всё ещё стекали с кустов. Иногда ветер тряс ветку, и тогда падало сразу несколько — шёпотом, напоминанием о прошедшей грозе. Тэхён рядом не двигался. Тяжесть его головы ощущалась постоянно, и Чонгук вдруг понял: это ему приятно. Не тревожно, не неуютно, а именно приятно. Как будто его плечо нужно. Как будто он выполняет какую-то роль, простую и важную. Он затянулся, почувствовал горечь во рту, отдал сигарету соседу. Чужая тень накрыла слабые солнечные лучи и Чонгук рефлекторно повернулся. Перед ними стоял мужчина — высокий, плечистый, лысая голова блестела от влаги, будто её только что натёрли маслом. Губы плотно сжаты, под глазами темные мешки. Он был неподвижен, но от него веяло чем-то вязким и неприятным, как от сырого подвала, в который давно никто не спускался. — Ты дышал дымом в мою сторону, — произнёс он глухо, сквозь зубы, как будто каждое слово продиралось наружу с усилием. Чонгук машинально втянул голову в плечи. Горло стало сухим. — Извини, — выдохнул он тихо, почти шёпотом. Обычно этого хватало. Извиниться, отойти, раствориться — и угроза проходит мимо, ищет другого, более дерзкого. Но в этот раз слова провалились в пустоту, не встретив отклика. Мужчина, наоборот, шагнул ближе, тяжело, как валун, катящийся вниз по склону. — Извинений мало. Мужчина рявкнул — громко, резко, будто выстрел. И Чонгук даже не понял, что собирается делать дальше. Отступить? Поднять руки? Убежать? Он не успел. Перед ним внезапно возник Тэхён. Так стремительно, что Чонгук даже не заметил, откуда тот сорвался. В одно мгновение его сосед уже вцепился в грудки мужчине и, будто не думая, ударил. Глухой звук — кулак о челюсть. Мужчина покачнулся, но не рухнул сразу. Они повалились вместе, тяжело, громко. Мир сжался в одно мгновение. Тэхён сверху, его лицо перекошено, глаза горят каким-то животным светом. Второй удар — резкий, быстрый, с хрустом. Мокрый асфальт окрасился красными каплями, и это выглядело неправдоподобно ярко — как будто краска разлилась в чёрно-белом мире. Чонгук смотрел, как чужая голова дёргается от удара, как ладонь мужчины вслепую находит бок Тэхёна и врезается в него. Но тот не остановился. Только санитары, наконец, сдвинулись с места. Крики, топот, захваты рук. Их было трое, и всё равно Тэхён какое-то время держался, как зверь, к которому залезли в клетку. Его плечи с силой дёрнули назад, руки выкрутили, но он ещё пытался рвануться вперёд. Из груди вырывался рык, не слово, не звук — что-то грубое, животное. Чонгук стоял, вжавшись в лавку. Его дыхание сбилось, горло сдавило, как будто внутри раскручивался невидимый жгут. Каждый вдох становился тоньше, слабее. Мир вокруг накренился, картинки прыгали. Он пытался сосредоточиться на чём угодно: на голосах санитаров, на следах крови на асфальте, на тлеющей сигарете, которая, забытая, догорела и упала. Но ничего не помогало. В груди стало тесно, будто воздух выкачали. Руки похолодели, пальцы свело. Стук сердца отдавался в висках — громко, мучительно. Как будто в груди поселился барабанщик, который бил не в такт, а как попало. Чонгук пытался вдохнуть глубже — не получалось. Горло будто заперли изнутри, ключ выбросили. Он судорожно хватал ртом воздух, но каждый глоток обрывался на полпути. В глазах темнело. Санитары уже уводили обоих. Мужчина, хромая и сплёвывая кровь. Тэхён, заломленный, с головой, опущенной вперёд. На асфальте осталась кровавая россыпь — свежая, яркая, как знак того, что случившееся было реальным, а не ночным кошмаром. Чонгук видел это, но не мог пошевелиться. Его грудная клетка трещала, дыхание срывалось на короткие, рваные вдохи. Ладони вспотели, но в то же время онемели. Земля под ногами казалась зыбкой. Его взгляд метался по двору, но ни за что не цеплялся. Лавка под ним качнулась — или это он сам? В ушах стоял звон, будто кто-то невидимый крутил громкость на максимум. С каждой секундой он всё меньше понимал, где находится: больница, двор, лавочка — всё смещалось и рушилось. Воздух. Воздуха не было. Он вцепился в край лавки так, что побелели костяшки. На секунду показалось — если отпустит, то упадёт куда-то вниз, в чёрную дыру. Всё тело мелко трясло. Каждое движение казалось неправильным, опасным. Слёзы предательски выступили на глазах — не от жалости, не от боли, а просто потому, что организм кричал: «Дай воздух!» Но воздуха не было. Мир окончательно стянулся в гул в голове, в обрывочные картинки: кровь на асфальте, руки, удерживающие Тэхёна, его профиль, застывший на секунду. Потом пустота. И Чонгук остался один — с разорванным дыханием, с раздавленным сердцем, с ужасом, и с окурком брошенной сигареты, тихо стлевшей на асфальте. Он точно не понял когда, но к нему подошёл санитар и помог подняться. Затем всё шло как в тумане. Чья-то ладонь под локтем. Вкус мела на языке. Вздохи, которые он пытался делать — чужие, неровные, будто их за него делала машина. Таблетка. Горькая, как песок на зубах. Серые стены палаты. Они то ли приближались, то ли отдалялись. Койка, железная спинка, холодная простыня. Потолок, утыканный пятнами. Было страшно. Очень страшно. Потом стало тихо. И темно.

***

Когда он пришёл в себя, день уже тянулся, сонный и блеклый. Тело казалось ватным, мысли — обрывочными. Он сидел, облокотившись о стену, и долго не мог вспомнить, почему пальцы дрожат. Потом — вспомнил. Кровь. Хруст. Тэхён, которого уводили. Чонгук зажмурился. Горло снова сжало, но теперь дыхание не сорвалось. Только внутри всё сжалось в комок. За стеной палаты кто-то говорил. Глухо, но ясно. Он услышал своё имя, услышал слово «видел», услышал — «конченый». — Опять? — протянул чей-то ленивый голос. — Я же говорил, его нельзя выпускать. Он не просто невменяемый. — Ты видел, что он с тем здоровяком сделал? Одним ударом! — второй голос был с оттенком восторга, но больше — страха. — Нет, ну это опасно. Он мог убить. В следующий раз точно убьёт. А этот… новый, как его, Чонгук? С ним ведь рядом был. Повезло, что не досталось. Чонгук сжал простыню в пальцах, будто хотел из неё выжать звук. Но тот всё равно шёл через пространство. — Говорят, у него диагноз тяжёлый, — вмешался третий голос, пониженный, почти шёпотом. — С таким только в ремиссию под таблетками, и то, не факт что его когда-то отсюда выпустят. Это же бомба замедленного действия. Таких изолировать надо, не пускать к людям. — Монстр, я ж говорю. Снаружи тихо, а потом — бах. И кровь. Голоса засмеялись. Смех был сухим, рвущим воздух. Чонгук не выдержал и сел ровнее. Казалось, слова обжигают кожу, прилипают, как раскалённые капли масла. Голову прострелило болью — резкой, колющей, будто кто-то выстрелил в висок изнутри. Перед глазами чуть поплыло, мир стал вязким и неприятно скользким. К горлу подкатило тошнотворное жжение, и он едва успел прижать ладонь к губам. Всё было… не так. Совсем не так. Тэхён не нападал. Он защищал. Он видел. Он точно помнит: тот мужчина подошёл первым, губы его шевелились рывками, слова были отрывистыми, резкими, будто выстрелы. «Ты дышал дымом в мою сторону» — и от этого звука в животе сразу что-то сжалось, будто впереди удар. Ему стало страшно. По-настоящему страшно. Не от Тэхёна — от чужого тона, от внезапной близости. А потом — стало ещё хуже, да. Потому что кровь, потому что хруст. Но ведь это было после. До этого Тэхён встал впереди. Закрыл его собой. Почему они не видят? Почему говорят так, будто он сам кинулся? Чонгук зарылся пальцами в волосы, вцепился до боли в кожу головы, будто это могло помочь избавиться от тяжести и свиста в черепе. Но боль только расползлась — упорная, пульсирующая, с каждым ударом сердца. Он поднялся. Тело качнуло, как лодку на волне. Колени ватные, шаги тяжёлые, будто кто-то прицепил к ногам гири. Боже, что за дозу ему вкололи? От одной панической атаки… Сейчас он был не просто подавлен, он был прибит к земле, полурастаявший. Прошаркал до дверного проёма. Там тянуло пустотой, воздух был чужим, пахнул хлоркой и чем-то мясным из столовой. У поста стояли трое санитаров. Их разговор был живой, с приподнятыми интонациями, со смехом на конце фраз. Смех был какой-то тупой, горький. Чонгука перекосило. Один из санитаров первым заметил его. — Эй, парень, — позвал, наклонившись вперёд. — На ужин пора. Чонгук на секунду застыл. Ужин? У него во рту ещё стояла горечь таблетки, в животе плескалось только тошнотворное ощущение. Он еле сдерживал рвотный позыв. — Мне плохо, — выдавил он, опираясь рукой о косяк. Голос звучал глухо, почти детски. — Тошнит. Санитар хмыкнул. — Так ты проспал полдня. Кишка всё равно пустая, вот и тошнит. Давай, пошли. Он сделал шаг, словно собирался его подтолкнуть. Чонгук инстинктивно отшатнулся. — Я правда не могу. Но в ответ встретил только непонимающий, чуть раздражённый взгляд. Будто его слова не имели веса. Будто здесь никто не обязан учитывать его самочувствие. — Пошли, — повторил санитар уже жёстче. — Не хочешь потом врача к себе в палату звать? Его голос был ровный, но с той холодной властностью, от которой в груди снова заскреблось. Чонгук хотел сказать «отвалите», хотел хотя бы попросить стакан воды. Но язык прилип к нёбу. И он пошёл. Медленно, волоча ноги по серому линолеуму. В голове всё ещё гремело чужое слово — «монстр». Всё вокруг было ненастоящим: лица, коридор, голоса. Только тяжесть в желудке и чужая вина на плечах — слишком реальны. В столовой не стало лучше. Совсем. Чонгук сидел за длинным столом, перед ним стояла пластиковая миска с рисом, но еда казалась картонной, несъедобной. Ложка лежала в его руке безвольно, и он механически ковырял белую крупу, разрезая её на мелкие куски, как будто это могло что-то изменить. Шум был повсюду. Гул голосов, сливающихся в неприятный хор. Смех, перебивающий друг друга. Цоканье ложек по дешёвым тарелкам. И за всем этим — шепот. Такой, что даже когда не хотел слушать, всё равно слышал. За соседним столом обсуждали Тэхёна. Будто больше и не о чем говорить. Чонгук поймал себя на том, что вслушивается — не потому что интересно, а потому что эти слова словно сами вгрызались в уши. — Я рядом сидел, видел, — говорил один. — Сначала просто взорвался, а потом как по челюсти врезал! — Да брось, он и до этого всегда срывался, — другой перегнулся ближе, как будто делился интимным секретом. — Мне рассказывали, что он ещё на прошлой неделе санитару зуб выбил. — Я слышал, что его тут держат только из-за связей. Такой давно должен быть в тюрьме. Голоса сливались, перемешивались, каждый добавлял свою «правду», и от этого становилось ещё тошнее. А потом на центр внимания вышел один — артистичный, высокий, с длинными пальцами, которыми он размахивал, словно дирижировал. Его тонкие губы искривлялись в театральных гримасах. Он явно наслаждался ролью рассказчика. — Так вот, господа, — начал он резво, будто стоял на сцене, — я был свидетелем. В прямом смысле слова. Видел всё, как есть. Чонгук напрягся. Он-то знал, что этот человек врёт, потому что никого подобного рядом не было. Но остальным, похоже, нравилось слушать. — Этот Тэхён, — артист выдержал паузу, драматично выдохнув, — взял да и сломал бедолаге руку. Представляете? Хруст — и всё, кости в щепки. Я такого звука в жизни не слышал, — он театрально поморщился, вызвав нервный смешок за соседним столом. — А потом ещё бил, бил, бил, пока его не оттащили. — Он что, совсем бешеный? — отозвался кто-то. — Бешеный — это мягко сказано, — артист прищурился, поднимая голос так, чтобы слышали и дальше. Слова ударили Чонгука по нервам. Он резко дёрнул плечом, но молчал. Ложка соскользнула в рис, оставив неловкую вмятину. — А психбольница что? — продолжал артист, возмущённо поднимая ладонь. — Какого чёрта таких из интенсивки выпускают во двор? Да тут каждый второй под угрозой! Выйдешь в коридор — и на тебя налетит этот придурок. Ну и всё, уже нос не выпрямишь, — он криво улыбнулся, изобразив руками «сломанный профиль». — Настоящий псих. Пациенты вокруг прыснули. Смех прокатился по залу, неприятный, резкий. Чонгук сжал ложку так, что побелели пальцы. Слышать это было выше его сил. Он не выдержал. Повернулся резко, прямо на слове «псих». Голос вылетел неожиданно громко, срывающимся надрывом: — А кто здесь нет? — выпалил он. — Говорите так, будто сами нормальные. Тишина была мгновенной. Артист замер с приподнятой бровью, потом хитро сощурился. Скользнул взглядом по Чонгуку и наклонился чуть ближе, будто они теперь ведут приватную беседу, несмотря на то, что вокруг слушали все. — Нет, парниш, ты не понял, — произнёс он почти заговорчески, низким тоном. — Тэхён — настоящий псих. От слова «психопат». — Его голос нарочито был похож на интонацию киноведущего. — Фильмы видел? Из таких получаются отличные убийцы. На соседнем столе снова прыснули. Чонгук напрягся, но больше не стал возражать. Грудь наполнилась глухим жаром, будто воздух поджигали изнутри. — Он не понимает чужие эмоции, — артист говорил с видом эксперта, наклоняясь ещё ближе, будто открывал тайну века. — Не способен сопереживать. Ему наплевать на других. Не знаю, что он там тебе наплёл, пока вы делили палату, но здесь про него всегда истории ходят. И все — плохие. В голове у Чонгука медленно закрутились винтики, стуча и скрежеща. Он пытался найти опору, хоть что-то логичное в этом потоке ядовитых слов. — Не понимает чужие эмоции? — выдавил он единственное, за что зацепился. — Ну да, — артист кивнул, откинулся назад, раскинув длинные пальцы, как будто поставил точку в спектакле. — Не умеет. Так рождаются монстры. Смех за соседними столами возобновился, уже громче. Чонгук сидел неподвижно, глядя в тарелку. Рис распадался на мягкие комки, ложка утонула в кашице. Мир вокруг шумел, а он чувствовал только одно: что-то внутри медленно ломалось. Слова артиста осели, как ржавчина. Тэхён не был наглым. Эта мысль появилась внезапно, будто нож вырвался из глубины памяти и вонзился прямо под рёбра. Он сидел, уставившись в тарелку с размокшим рисом, и слышал, как за соседним столом по-прежнему кто-то хохочет, рассказывая байки о «психопате», из которого получился бы неплохой маньяк. Но в голове всё заглушалось одной навязчивой правдой: Тэхен не был наглым. Тот парень мог сидеть на чужой кровати, вытянувшись в позе, которая будто бы кричала «мне плевать», и при этом не понимать, что это выглядело вызывающе. Он мог задать вопрос в лоб, настолько прямой, что у Чонгука щеки загорались от злости, а потом удивляться: а что здесь такого? Тэхён не был дерзким. Он не играл, не пытался поставить кого-то на место. Даже их вечные перепалки были странными: Чонгук сердился, а Тэхён смотрел — спокойно, искренне, будто изучал новый вид животного. И в его взгляде не было ни доли злорадства, которую Чонгук упорно слышал. Только непонимание. Чонгука ударило: Тэхён не играл с ним. Никогда. Если вспомнить честно — в этих их диалогах один играл и язвил, а второй лишь пытался нащупать смысл. И если Чонгук обижался или злился, Тэхён смотрел так, будто у него внутри искренне не сходились уравнения. Тэхён Чонгука не понимал. Как не понимал злость санитара — того самого, что на него накричал, а потом ударил, испугавшись собственного страха. В нем в тот момент была не ярость, не вызов, а искреннее изумление: «Почему он кричит? Я же ничего не сделал. Я только спросил». Как не понимал сарказм Чонгука, когда тот, совершенно нежно, сравнил его с сестрой которую назвал «идиоткой». Тэхён лишь наклонил голову, как собака, что слышит незнакомое слово. И в ответ спросил: «Ты издеваешься надо мной?» Не упрёк, не издёвка — простое непонимание. Как не понимал намерений того мужика во дворе. Подошёл — громко, резко, с обрывистыми словами. В глазах Тэхёна вспыхнуло напряжение: «угроза». Он действовал не как зверь, а как тот, кто видит опасность и реагирует. Ударил — потому что не видел другого выхода. И, что самое ужасное, Тэхён верил. Верил в то, что эта его неспособность понимать — делает его плохим. «Я в этой роли. Змея в раю.» Эти слова застряли внутри Чонгука, словно кость в горле. В груди заныло — так, что боль стала почти физической, будто кто-то надавил кулаком в центр грудины. Больно было не за Тэхёна даже, а за самого себя. Потому что он тоже верил. Пусть не вслух, пусть не так ярко, но верил: что с ним, с этим «не таким», действительно что-то не так. Что он опасный. Что лучше держаться настороже. Что все эти странные взгляды, прямые вопросы, внезапные реакции — это не просто черта, а приговор. Чонгуку стало стыдно. Стыдно до тошноты. Тэхён не был жестоким по отношению к нему. Он был любопытным. Всегда. Даже там, где любопытство могло казаться грубостью. Он смотрел на людей, словно собирал их по кусочкам. Пробовал понять, разложить по полочкам. Иногда ошибался, иногда делал больно — но не потому, что хотел. Потому что не знал иначе. Тэхён был наглым — но не знал, что это наглость. Он мог спросить «что с тобой не так?» не для того, чтобы уколоть, а потому что именно так его мозг сформулировал мысль. И Чонгук тоже ошибался. Сотни раз. Называл это дерзостью, хамством, игрой. А это было всего лишь — непонимание. «Тэхён… прости». Мысль пронзила его неожиданно. Не молитва, не просьба, даже не слово, которое он готов был сказать вслух. Просто внутренний выдох. Слишком честный, чтобы отрицать. Перед глазами всплыло лицо Тэхёна: чуть нахмуренные брови, губы, готовые сказать что-то не в попад, взгляд — напряжённый, цепляющийся за каждое движение вокруг, будто от этого зависела жизнь. И всё это — без малейшей маски. Без злобы. Только с той самой странной пустотой, которую можно было принять за холод, насмешку, издевательство. Но теперь Чонгук видел другое. Не пустоту. Отсутствие инструмента. Как если бы человек родился без словаря, но продолжал пытаться разговаривать.