Образ тела

“Хикару” тупо смотрит на воротнички, надетые на дзидзо. Статуи рядком стоят вдоль дороги нарядные, а “Хикару” испытывает что-то вроде отвращения. Люди прислуживают богам – и это бред какой-то, потому что всё должно быть ровно наоборот. Без людей ведь нет богов, так какой смысл унижаться? Говорят, человек не равнозначен богу. И “Хикару”, в целом, согласен, потому что он вроде как бог. Ну, типа. Что-то такое. Кто знает? Если б его кто спросил, “Хикару” бы ответил, что быть человеком гораздо, гораздо лучше. Люди умеют столько всего, что “Хикару” кажется, что он до этого и не существовал вовсе. Он даже вспомнить-то толком ничего не может. Так, какие-то ощущения, для описания которых слова искать совершенно бесполезно. Вот, например, люди моргают примерно 25 раз в минуту. Человеческое тело делает это автоматически, но “Хикару” первое время приходится напоминать себе, потому что он всё-таки не человек. Мышцы вокруг глаза напрягаются и на короткий промежуток закрывают обзор, смачивая ро-го-ви-цу — “Хикару” выуживает это слово из глубин памяти — и это почти что чудо. Моргать славно. Лучшего этого только глотать, тогда напрягаются мышцы внутри шеи и дергается кадык. В такие моменты “Хикару” чувствует себя таким живым, и от этого внутри что-то подрагивает от восторга. Глотать еду или жидкость еще лучше, чем делать это просто так. Первая еда “Хикару” — пресная больничная рисовая каша, и она кажется ему чистым восторгом, когда склизским непрожеванным комком проскальзывает в горло и дальше вниз по пищеводу, а глоток прохладной воды после щекочет гортань. Человеческое сердце сжимается от радости где-то внутри. “Хикару” очень нравится быть “человеком”. От реального человека ему достались воспоминания, тело и привычка облизывать кончиком языка выступающий левый клык. Это примерно как получить желанный подарок или выиграть в лотерею кучу денег — эти ассоциации он тоже выудил из человеческого опыта. Дышать тоже приятно: вместо еды по глотке проходится поток воздуха, быстрые вдохи забавно холодят горячее мясо внутри, но человеческое тело помнит, как делать это автоматически, поэтому тут “Хикару” остается только чувствовать. Ощущения от дыхания такие сладкие, будто он насыпал на язык сахара. А ведь это простые вещи, доступные каждому человеку. “Хикару” нравится сглатывать слюну, высовывать язык, грызть лёд, лизать сырое мясо и еще тысяча других вещей. Еще ему нравится Йошики. В его присутствии тело сковывает странным, колющим волнением, и “Хикару” ведет себя не так, как обычно. Например, когда Асако потянула его за локоть, то “Хикару” едва ли заметил. Когда Йошики ущипнул его за бедро, сердце “Хикару”, кажется, попыталось провалиться в пятки, будто и в самом деле могло. Тогда “Хикару” пришлось сглатывать слюну в два раза усерднее, потому что во рту её вдруг стало много. Человеческие тела потрясающие, думает он. Люди – потрясающие. Человеческое тело лучше исследовать наедине — это “Хикару” уже выяснил, когда попытался осмотреть себя в больнице, а медсестра подняла визг. Поэтому теперь он всегда закрывает дверь в свою комнату. Тело удивительно отзывчиво. Член твердеет несколько раз на дню, но только вечером за закрытой дверью “Хикару” может к нему прикоснуться. Сделай “Хикару” что-то такое в классе — визг не поднял бы только Йошики, но и он вряд ли одобрил бы. Нормы кажутся ему странными, иногда совсем уж нелепыми, но пока “Хикару” может пользоваться человеческим телом, он согласен – пусть будет тысяча “нельзя” ради одного “можно”. От возбуждения жарко и сладко, все ощущения стягиваются в тугой комок. Лучше было только, когда Йошики трогал его внутри — тогда Хикару совсем забывал, что он вообще такое. Будто на мгновение взаправду становился человеком целиком и полностью. “А что если потрогать себя так, как делал Йошики?”, — размышляет Хикару, неторопливо двигая ладонью, влажную от какого-то крема, нашедшегося в тумбочке. Он уже выучил, что насухую не так приятно, а если торопиться, то всё заканчивается слишком быстро. Хочется что-нибудь сломать, кого-то сожрать, хочется крови, хочется… чтобы в комнате был Йошики. Йошики хочется сильнее всего. “Своя” ладонь внутри расщелины ощущается куда-то скучнее, чем ладонь Йошики. “Хикару” пробует повторить чужие движение пальцами, и получается как-то, ну, так себе. Но если загнать руку вглубь по локоть, то можно потрогать то самое, от чего по его человеческому телу бегут мурашки. “Хикару” опрокидывается на матрас, продолжая двигать обеими руками. Что-то внутри его шевелится, будто немного скручивается, заставляет дрожать. Боги ни черта не знают о себе. Быть богом не имеет никакого смысла. Человеком быть в тысячу, нет, в десятки тысяч раз круче. Наверное, все эти движения внутри у Йошики получались лучше, потому что он человек. “Хикару” же может только симулировать, подражать ему и вспоминать лихорадочное тепло и запах чужого возбуждения. Он хватает себя внутри и тянет своё нечеловеческое нутро изо всей силы, и тогда член начинает сочиться каплями. Глаза от удовольствия закатываются, от краешка рта по щеке лениво ползет струйка слюны. Ни за какие коврижки “Хикару” не оставит это тело. Остается еще немножко, совсем чуть-чуть, чтобы удовольствие полилось через край. “Хикару” толкается в кулак с хлюпающими звуками, пальцами внутри почти рвет то, из чего состоит, стремясь хоть немного приблизиться к ощущениям, что чувствовал рядом с Йошики. Хочется сожрать, поглотить, растворить в себе Йошики, хочется раствориться в нем самому, хочется, чтобы они были пришиты друг к другу аккуратными, ровными машинными стежками, как ткань на манжетах рубашки, хочется, хочется, как же сильно хочется… В голове “Хикару” бог прикасается к человеку или человек к богу — уже не разобраться, потому что нервы взрываются удовольствием, свет в комнате мигает, и “Хикару” стонет в подушку. Хочется еще раз, но теперь чтобы с Йошики.