Veil

      Намгю не считал себя в чем-то виноватым. А папа пытался его таковым сделать.       — Посиди пока в комнате, сынок, — попросила мама, облокотившись на дверной косяк и грустными глазами рассматривая Намгю, стыдливо поежилась. — Он поест и мы сядем вместе.       — Я не буду есть, — ответил он и покрутил в руках кольцо.       Уже три месяца отец с ним не делит ни завтрака, ни обеда, ни ужина, не здоровается, не прощается и не обращается по имени. Намгю отучился обращаться к нему ласково как к родителю и всякий раз, слыша как открывается дверь вечером и заносит за собой запах мужского одеколона, стремился прятаться. Хотя первое время искренне старался обратить на себя внимание и заслужить прощение.       Его никогда не били, его отец не позволял себе грубых слов ни в чью сторону в доме и был человеком честным, нравственным и самых честных моральных ценностей и богоугодных принципов. Именно поэтому Намгю перестал быть для него сыном после того, как неожиданная правда неудобно встала между ними и стала символом раздора.       После этого его тоже ни разу не тронули; и где-то от этого щемило в груди. Мама всячески старалась поддерживать, но Намгю чувствовал легкое презрение в ее действиях, словах, жестах, видел миллиарды вопросов, застывших в ее глазах, которые она изо дня в день проглатывала и мирилась с реальностью, делая вид, что ее все устраивает и ничего не беспокоит. И его это добивало. Отец был хотя бы искренен в своем отвращении по отношению к нему.       — Тебе правда нравятся мальчики? — мама, бледная и заплаканная, практически сидела на кухонном гарнитуре и пыталась выдавить из себя ту улыбку, которая могла бы остановить Намгю от попытки самоубийства.       — Да.       Отца здесь уже нет. Он возвращается каждый вечер, но становится все дальше, будто еще неделя — и пропадет. И у Намгю не было ни единого шанса насладиться его обществом в последний раз, только возможность смотреть издалека и корить себя за то, что мама, молодая и красивая, еще полгода назад счастливая, вынуждена готовиться к разводу.       Единственное, что осталось от отца — это старое серебряное кольцо, которое было ему подарено еще давно и оказалось им забыто. А может, не забыто, а оставлено как напоминание о вечно сосущей боли в районе солнечного сплетения.

***

      — Знаешь, — Намгю сжал подушку в руках. — Иногда ты мне напоминаешь моего отца, — комната, освещаемая фиолетовыми светодиодами резко погрузилась в долгую тишину, прерываемая только гудением компьютера. Он решил пояснить, — к нему я тоже всегда хотел быть ближе, чем мог.       Проницательный взгляд Субона коснулся его лица.       — Ты безумно похож на мою маму.

***

      — У меня тоже не было матери, Субон, — признался отец и похлопал его по плечу, печально улыбаясь. — Переживем.       Да, папа пережил. А Субон совсем нет.       «Твой отец меня очень любит, мальчик мой, почему ты так переживаешь?» — потому что после твоей смерти единственное, что сделает отец в твою память — лицемерные траурные цветы. Субону хотелось сбежать, подраться, покончить с собой, прижаться к маме, как маленький мальчик и почувствовать, что в этом большом и страшном мире есть кто-то, кто способен согреть его своим крылом и понять, кто-то, кто его не оставит несмотря ни на что.       Со слезами на глазах Субон сжимал в руках материнский крест как последнее связывающее его звено с любовью и нежностью, последнее, что осталось от мамы, сохранившее ее тепло.       Он оплакивал могилу и проклинал родного отца за то, что вся эта земля пропитана лишь его болью. Проклинал, что маме нашлась замена так быстро и просто, проклинал и выл от одиночества, которое его накрыло в этом большом доме, из которого воздух ушел вместе с мамой и оставил его задыхаться и встречаться с суицидальной агонией тет-а-тет.

***

      Их враги — не боссы в видеоигре и вовсе не задиры-одноклассники, не воблы, преподающие безжалостно и требовательно в школе и даже не они сами. Их враги делят с ними стол, дом, говорят о любви и заставляют их жить на одном этаже, который давно извратил их взаимоотношения в нечто, за которое общество должно было бы их отвергнуть вместе с родителями.       — Кто мы друг другу? — спросил Намгю у зеркала и вздохнул, предвидя ответ Субона. Что-то типа: «Ты как девчонка спрашиваешь!». А что ему делать? Покрутив кольцо, он присел на край ванны. Его никто и никогда не целовал так много и долго, никогда не прижимался сзади… И никогда никто его так не понимал. Не только в отношении где лучше потрогать для пущего эффекта, а и как человек, друг.       «Возлюбленный» — с особом шлейфом стыда пролетело в голове.       Субон удобно пристроил свою голову на коленях Намгю и наблюдал, с каким интересом тот смотрит фильм на экране.       — Я не думал, что все полтора часа мы будем смотреть это… — прикрыв глаза и вздохнув, промямлил тот. — Раньше я лежал только на коленях мамы, — внезапно признался Субон. — Я забыл, каково это.       Намгю опустил глаза и опустил руку на его волосы, гладя растрепанное фиолетовое гнездо с особой странной присущей им нежностью.       — Если ты покрасишь мне штаны своей тупой башкой, я побрею тебя налысо.       — У меня форма головы некрасивая, — Субон скрестил руки на груди.       — Так сказал, — усмехнулся Намгю, — будто только она некрасивая.       — Я очень близко, — Субон повернул голову в сторону чужого паха. — Мало ли, что у меня на уме, — он заглянул в чужие глаза.       — Ты очень близко, — он согласился. — Мало ли, что у меня на уме.

***

            Они сидели вечером за столом с родителями и ложки стучали о тарелки, мама и господин Чхве то и дело переговаривались и вдруг он заговорил, обращаясь к Субону:       — Кстати, Субон, — жуя, начал тот, — Как там… Мина, кажется? Пригласи ее к нам как-нибудь.       — Мина? — мама подняла брови.       — Девушка Субона! — воскликнул господин Чхве, улыбаясь. — Он не отстает! А у тебя, Намгю, есть девушка?       По лицу мамы стало ясно, что ее это кольнуло. Намгю кольнуло вовсе не это. Он сдержал порыв красноречиво посмотреть на Субона и последующий за ним порыв убежать и, выдохнув, ответил:       — Учеба пока на первом месте.       Субон вступил в разговор сразу на повышенных тонах.       — Я давно с ней не общаюсь, — он кинул палочки. — Зачем вообще об этом говорить за столом?       — Вы же еще в начале учебного года встречались, — захлопал глазами господин Чхве.       Намгю громко втянул воздух и почувствовал, как в груди тянет пустотой, а губы жжет так, будто к ним снова прикасаются чужие, натурально ощутил резкость чужих рук в ту секунду, когда все показалось симуляцией. Теперь все обнулилось, до тишины и холода, будто этого всего никогда не было. Звуки посуды и приглушенные голоса звучали где-то на фоне и все вмиг стало чужим.       «Еще в начале учебного года встречались» — Намгю хотелось закричать, что они, вообще-то, тоже. Но он не имел на этого никакого права. Не сдержавшись и взглянув на Субона, ему подумалось, что, наверное, не имеет даже ни единого основания.