Veil

      Намгю мрачно втыкал в асфальт, сидя на бордюре и держал в руках бутылку с каким-то невкусным лаймовым напитком, прокручивая весь ночной разговор в голове реплика за репликой. Семи и Минсу рядом о чем-то весело лепетали, а ему хотелось разбиться о скалы.       — Намгю-ю-ю-ю, слышишь? — крикнула ему в ухо Семи и тот аж подавился слюной. — Мы спрашиваем, хочешь перекусить? Купим рамена, заварим, согреемся, — она указала на ближайший супермаркет, но даже от представления горячей сырной лапши в остром соусе у Намгю не прибавилось аппетита.       — Не хочу, — он уперся локтями в колени и сделал небольшой глоток, чтобы смочить горло.       — Ты не заболел? — Минсу почесал затылок.       — С чего бы? — приподнял бровь Намгю, посмотрев на друга.       — Ну, — он пытался подобрать слова, — ты всегда ешь! И никогда от еды не отказываешься!       — Иди ты, — Намгю гаркнул на него и замахнулся. — Я не обжора.       — Ты выглядишь так, будто тебя из дома выгнали, — поморгала Семи, бормоча вполголоса. — Все точно нормально? Намгю, знаешь…       И он просто расплакался. Как ребенок, который отпустил мамину руку на минуту и потерялся в торговом центре. Намгю хочет высказаться, как следует раскричаться, по-человечески попросить совета, но не может. И это делает его таким беспомощным, таким слабым, таким ничтожным, таким мелким перед этой болью, пронзающей его в районе левых ребер. Он смотрит в эти лица — до смешного обеспокоенные и встревоженные — с искренней благодарностью, но осознанием, что не все может доверить друзьям. И от этого хуже. Он смыкает веки, смаргивая влагу с ресниц. И во тьме зажмуренных век видит еще одну пару глаз.

***

      В первую неделю воздух дома будто стал тяжелее. Сидя на диване в полном одиночестве, Намгю с диким стыдом и возбуждением вспоминал, как здесь Субон его вертел, задирал одежду и прижимался, заставляя издавать похабные звуки. И одновременно с этим его сердце сжималось от мысли о том, как было круто играть вдвоем в приставку, иногда отвлекаясь на лапшу. Есть из тарелок друг друга.       «— А какие палочки мои? — задумался Субон и уставился на две миски остывшей еды.       — Какая разница? — моргнул Намгю, почесав висок джойстиком.       — Ну я же не буду твоими есть, — удивленно объяснился тот. — Слюни, микробы, все такое.       Намгю ничего не понял.       — Мы же… — слова застревали в глотке. — Ты меня, а я тебя…       — Что? Есть своими палочками из чужой тарелки — одно, а есть чужими палочками из своей тарелки — другое!       — Да мы с тобой… Ты и я… — попытки Намгю культурно изъясниться прервал короткий поцелуй. Он облизнулся и ощутил вкус острого соуса на своих губах.       — Я знаю, — Субон закусил губу. — но это другое! — по лбу прилетел смачный щелбан и Намгю оттолкнул от себя хихикающего Субона.»       Кухня — персональный маленький ад. Здесь ему на ум приходили все недвусмысленные поглаживания под столом, после которых ему приходилось запираться в ванной. И забота Субона, когда он переставлял тарелки с любимыми закусками Намгю поближе, несмотря на то, что самому приходилось тянуться дальше. Он это ценил, и чувствует, что зря ни разу не поблагодарил.       В комнате ему отчетливо виднелось, как его зажимают в собственном компьютерном кресле, заставляя расставить ноги шире, выставить напоказ смущающую эрекцию. И поцелуи перед сном, короткие и не требовательные, и улыбки искренние после пожеланий сладких снов, и пальцы, убиравшие его пряди волос за уши… Он обессиленно застонал, лежа в своей постели. Это больно, каждый день делать вид, что все в порядке. Спрятаться негде — ни в школе, ни дома, да даже в своей комнате Намгю передвигался как можно тише, чтобы не было слышно за стенкой. У него не было права потребовать разговор или зайти в дверь рядом; они никто. Они никогда не обозначались и высказали все, что думали друг о друге. Перевернувшись на другой бок, на глаза ему попался Танос. Намгю со злостью взвыл и укрылся с головой.       Вторую неделю между ними не происходило ничего; они оба профессионально делали вид, что друг друга не существует. Не пререкались, не вставали в пары на физкультуре, не брали задания на двоих, выходили из дома по отдельности и возвращались, тоже, в разное время. Родители не волновались, решив, что вся эта необщительность и повисшие тучи из-за приближения экзаменов, но Намгю едва мог сосредоточиться на тетрадке и заставлял себя ходить на курсы, а Субон… Субон неясно. По нему мало что можно понять. Только если очень внимательно наблюдать. А от этой привычки Намгю пытается себя избавить уже как две недели.       Друзья быстро поняли, что разговора не добиться. Из дружелюбно-атакующей стратегии они перешли в поддерживающе-пассивную, за что Намгю был признателен. Он не готов даже сам ковыряться в своей голове, а уж до того, чтобы дать сделать это другим — тем более.       На третью неделю его боль слегка отступила. Ему подумалось, что Субон не из тех, кто незаменим. Просто никто не сказал, чем или кем именно его нужно заменить. Может, как в лучших традициях кино, сигаретами. Намгю понятия не имеет, насколько это помогает, но попробовать можно.       На четвертую неделю как бабка отшептала! Удавалось с большей охотой ходить в школу, вернуть былые оценки по английскому и возобновить прогулки после учебы с Менги. Семи и Минсу, быстро почуяв улучшения в состоянии товарища, решили не упускать момент и собрались в дешевом ресторанчике с очень вкусной курицей. Все, одним словом, наладилось. Субон то не появлялся дома, то появлялся уже за полночь. Намгю это не тревожило. Ему, знаете ли, тревог хватило.       На пятую неделю снизу часто раздавались крики. Намгю различал голос мамы и господина Чхве. Субон хлопал дверью, а Намгю несколько раз разбивал посуду.       Тщательно выверенная взрослыми идеальная семейная жизнь оказалась не прочнее карточного домика и посыпалась. Только мысль о том, что «все еще будет» нашла себе место в голове, как родители вновь ее прогнали. У взрослых всегда так — они топчут хорошее сразу, если замечают, что оно тянется к солнцу.       За столом творился хаос. Намгю впервые позволил себе задержаться глазами на Субоне, чувствуя, что обида, его терзающая, не только «его». Субон взглянул тоже.       Прогнозы Намгю были таковы: первое столкновение глазами будет болезненным, из симптомов сразу проявится упадок духа, полная утрата желания жить и двигаться дальше, но не ощутил ничего из этого. Понимание напротив было приятно, оно их объединяло. Как же он сейчас уязвим, но не перед Субоном, вовсе нет.       Их головы одновременно повернулись к родителям, готовым сожрать друг друга с потрохами.       Они уязвимы перед ними. Перед тем, от чего лелеяли, что скрылись. Перед тем, чего не хотели никогда увидеть вновь.