Слишком (недостаточно)

      Кто бы сказал ему, что однажды Бенволио окажется добровольным нарушителем правил. Он, который с детства был правильным, послушным и удобным настолько, что даже не представлял до какого-то момента, как может быть иначе и почему все всегда так боятся родителей. Но, видно, так написано было в звёздах, или в книге жизни, или что там обычно вспоминают… Написано, что Ромео в старших классах начнёт несколько раз на неделю исчезать на большом перерыве в парке с возлюбленной, Меркуцио будет от этого каждый раз одинаково беситься, сигареты из одноразовой акции перерастут в постоянных спутников, а Бенволио просто не сможет остаться в стороне.       — Тебе не обязательно выходить со мной, — сказал Меркуцио, когда первый раз спрятался от камер и глаз за школой с зажатой в руке пачкой сигарет. — Ничего хорошего не будет, если тебя однажды со мной словят. Ты, конечно, просто рядом стоишь, но получим же оба.       Бенволио тогда пропустил предостережение мимо ушей. Почти в шутку сказал что-то про то, что две пары глаз в любом случае лучше, чтобы следить за учителями, и вдвоём проще прятать следы преступления, если вдруг они всё же кому-то попадутся. Меркуцио на это нечто скептически бросил, не столько чтобы продолжить спорить, сколько для того, чтобы последнее слово обязательно осталось за ним, и на этом они закончили.       Про то, что от дыма ему ужасно болит голова, Бенволио не сказал. Что выходит с ним на задний двор и принимает вместе с ним неплохой шанс попасть в неприятности за нарушение школьных правил он потому, что неправильным это кажется — бросать Меркуцио одного, когда потенциальное одиночество он в сигаретах и топит, он тоже решает не озвучивать.       Возможно, это очередная попытка быть правильным и удобным и оправдывать статус лучшего друга, который на него свалился в тот момент, когда Ромео этого самого статуса феерично лишился, найдя девушку, которая мирилась с его чудачествами (и имела за душой столько же, если не больше), что в глазах Меркуцио расценивалось как самое злостное предательство. Возможно, за всем этим есть какое-то другое чувство, которое Бенволио отчаянно боится называть, ведь пообещал Меркуцио, что он-то ни в кого не влюбится, он-то не дурак, он-то его не бросит из-за такой ерунды. Бенволио не уверен, что обещание это распространялось и на самого Меркуцио, но решает не рисковать и даже в мыслях избегает слова «любовь».       И вот это становится традицией: Ромео убегает к Джульетте, а они вдвоём идут на задний двор и прячутся там, где камеры не достают, учителя и ученики ходят редко, а окна достаточно высоко, чтобы никто из тех, кто остался в кабинете на перерыве, не поднял тревогу из-за дыма. Меркуцио достаёт сигареты и карманную пепельницу, которую стащил у дяди (говорит, что одолжил, но он же знает, что стащил), и заскакивает на кирпичный бортик, который чуть возвышается над лестницей в подвальные помещения и который страшно холодный, потому что солнца тут не бывает, но сидеть на нём всё равно удобно. Бенволио наблюдает за тем, как большой палец прокручивает колёсико зажигалки, и с опозданием напоминает себе, что смотреть надо не на друга, а вокруг, ведь для этого он якобы с ним и ходит.       Он по всё той же привычке-традиции садится рядом, и Меркуцио пользуется этим, чтобы закинуть ногу на бортик и положить голову другу на колени. Так же привычно, беззаботно и буднично — и всё же в груди что-то сжимается, как сжимается каждый раз, когда Меркуцио так делает, и Бенволио нервно проводит кончиком языка по губам.       В длинных пальцах мелькает только начатая сигарета. Меркуцио медлит несколько мгновений, после чего подносит её ко рту и, прикрыв глаза, затягивается. Он ненадолго задерживает дыхание, а потом раскрывает губы, позволяя тонким струйкам дыма свободно ускользать. Бенволио по привычке перестаёт дышать, чтобы не вдохнуть ненавистный дым, и вдруг ловит себя на том, что не может оторвать взгляд.       Вдруг очень хочется наклониться и коснуться чужих губ. Они, наверное, горькие от сигарет, а может, совсем наоборот, сладкие и мягкие, Бенволио даже предположить не может, ведь про поцелуи читал только в книгах, а книги всегда преувеличивают и говорят о том, чего нет. Зато он очень хорошо представляет, как ловит губами последние струйки дыма и хотя бы так разделяет эту отраву на двоих. Ему, наверняка, сразу же станет плохо от вкуса, свою первую и последнюю сигарету он помнит и это было противно и отплёвываться пришлось долго, но что-то (возможно, всё те же книги) говорит о том, что у дыма с губ Меркуцио вкус будет другой. И Бенволио даже немного подаётся вперёд, словно примеряясь, но вовремя себя одёргивает, чтобы не натворить глупостей.       Он друг, напоминает Бенволио сам себе, и друг, которого потерять из-за неуместных чувств не хотят. На языке всё же появляется что-то горькое, но Бенволио списывает это на всё тот же дым, который уже давно растаял в воздухе.       — У тебя сейчас взгляд совсем как у Ромео, когда он мечтает о высокой любви. — Весёлый голос вырывает из этого странного транса. Бенволио растерянно пробегает взглядом немного выше и видит, что Меркуцио снова открыл глаза и теперь смотрит, смотрит… Смотрит и улыбается. — Неужели ты тоже теперь предпочитаешь сбегать от меня к каким-то призрачным девушкам из твоей фантазии?       Он говорит это совсем несерьёзным тоном, но Бенволио каким-то шестым чувством улавливает в этих словах оттенок ревности. И хотелось бы обмануться и подумать, что у ревности этой та самая природа, но он не позволяет этой призрачной надежде даже появиться.       Меркуцио просто правда боится терять друзей. Никогда не признается в этом, но боится до паники, до истерических припадков и саморазрушения. Потому и курит на заднем дворе, когда Ромео уходит, потому и смеётся над тем, какой он романтик, потому и сочиняет бессмысленные сказки про Королеву Маб, которая морочит людям головы и насылает на них эту странную любовную болезнь. Но ничего иного за этим нет и быть не может.       — Знаешь, от сигарет зубы портятся, — совсем невпопад отвечает Бенволио, осознанно игнорируя заданный вопрос. Если сделать вид, что он был риторическим, можно попробовать соскочить с темы и больше к ней не возвращаться. Он слишком ценит их дружбу, чтобы дать ей расколоться просто потому, что Меркуцио ошибается и мечтает он совсем не про девушек. — С тем, как много ты улыбаешься, это может стать проблемой.       — О нет, кто-то опять решил взяться за чтение моралей! — Меркуцио театрально хватается за сердце и запрокидывает голову, насколько позволяет лежачее положение. — Я передумал, возвращайся к своим девушкам-мечтам, я поговорю с тобой, когда закончу эту сигарету и тебе больше не за что будет мне предъявлять.       «Да почему девушек?» — хочет возмутиться Бенволио в первый момент, но прикусывает язык. То ли дело в том, что он уже слишком надышался дымом, то ли в том, что надышался недостаточно, чтобы быть на одной волне с Меркуцио, но он совсем теряет нить разговора.       — Я говорил и буду говорить, что это плохая привычка, — пробует Бенволио ещё раз, но его не слушают. Меркуцио раздражённо рычит и подносит сигарету к губам слишком резко.       — Я не настолько втянулся, чтобы я не смог бросить тогда, когда только захочу, — говорит он, махая рукой и разбрасывая пепел по земле у ног Бенволио. — А пока это приносит мне душевное равновесие, я имею полное право побыть королевой драмы.       — Королём в таком случае, — поправляет Бенволио с усмешкой и в этот момент думает о том, что дыма всё же действительно было слишком много, раз он вдруг настолько серьёзно стал подходить к этому дурацкому вопросу.       — Я предпочитаю не ограничивать себя такими формальностями, — заявляет Меркуцио с самым гордым видом, на который он только способен. — Король, королева — ничто не мешает мне взять лучшее от обоих.       Меркуцио заливается звонким смехом от своей же шутки, и Бенволио не сдерживается и присоединяется, пусть и смеётся значительно тише.       Если смотреть с этой стороны, разницы действительно нет. Меркуцио играет принцев и королей в школьном театре, верит в Королеву Маб и ей же преданно служит, а значит и сам он и там, и там, да и зачем выбирать, если можно взять всё? Иногда Бенволио даже завидует тому, сколько свободы есть у Меркуцио в этом плане.       — Ну всё, хватит, тише. — Бенволио всё ещё улыбается и успокаивающе берёт Меркуцио за руку, когда понимает, что они слишком шумные для тех, кто нарушает правила и прячется. — Ты сейчас своим смехом всю школу сюда созовёшь.       — Тебе не нравится мой смех? — Меркуцио смотрит на него немного прищуренными глазами, в которых так и сияют непонятные искорки, и, не отрывая взгляда, подносит к губам сигарету.       В горле пересыхает, и Бенволио медлит с ответом несколько мгновений, но надеется, что это не заметят.       — Ты всё ещё куришь на заднем дворе школы и попадёшь в неприятности, если кто-то узнает. На это не влияет то, нравится ли мне твой смех.       А ему очень нравится. И смех, и взгляд, и выдумки про Королеву Маб, и странные скачки между здравым смыслом и полной ерундой в словах, и даже эти прятки с сигаретами по углам, ведь такие моменты ощущаются как их личная тайна, которая их и только их. Ему всё это нравится, а ещё больше нравится Меркуцио, и надо было бы про это сказать, но он не может, ведь если король и королева в одном могут быть, то между дружбой и любовью выбирать всё же приходится, а ему выбирать не хочется, и если сейчас всё работает, то и менять ничего не нужно, но, может, зря он волнуется и, может, сказать всё же стоит, может, выбирать и тут не придётся, может…       Щёлкает крышка пепельницы, и в ней исчезает окурок. Меркуцио садится ровно и прячет её в карман, а Бенволио чувствует, как на коленях вдруг становится слишком пусто и даже холодно.       — Ну вот! — Меркуцио подскакивает на ноги и становится напротив него, устремляя взгляд на Бенволио и смотря теперь немного сверху, ведь он-то всё ещё сидит на этом проклятом бортике. — Никаких сигарет — никаких неприятностей.       Бенволио немного неуверенно улыбается, кивает в ответ и поднимается: если преступление успешно совершено, больше им тут делать нечего, а значит время «возвращаться в свет».       Ему даже немного жаль, что всё закончилось так быстро, но, идя рядом с Меркуцио, он старается про это не думать. Они явно не последний большой перерыв проводят здесь. И кто знает, может, в один из следующих разов времени, пока горит сигарета, ему хватит на то, чтобы набраться смелости и сказать всё, что крутится на языке.