Отравленное Наследство

Дверь захлопнулась за её спиной громче, чем следовало. Глухой звук врезался в каменные стены спальни, эхом прокатившись по вискам. Ванесса прислонилась к деревянной панели спиной, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую ткань блузки. Веки сомкнулись плотно, почти судорожно, и она позволила себе долгий, сдавленный выдох — будто выталкивала из лёгких не просто воздух, а весь этот бесконечный день, каждый его тягостный миг. Наконец-то тишина. Но это была не та тишина, что несёт покой. Она гудела в ушах тяжёлым, монотонным гулом. В ней не было успокоения — только тягучее, вязкое безмолвие, в котором отчётливее стучал собственный пульс, словно спешил куда-то. Она чувствовала себя марионеткой с оборванными нитями — тело ещё помнило рывки, но воли двигаться больше не было. Бессилие, настигшее её в финале этого бесконечного дня, загустело в венах, превратившись в тяжёлый, липкий сироп, обволакивающий каждую мысль, каждое движение. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Нотта — не цельное, а фрагментами: острый срез скулы, тёмные ресницы, отбрасывающие тень на щёку, взгляд, в котором плескалось что-то невысказанное, почти неуловимое, но от этого не менее жгучее. Его слова ударили точнее любого заклинания, разрезав её защиту, как Диффиндо: «Превращаешься в свою сестру» Худшее оскорбление. И самая горькая правда, от которой хотелось бежать, не оглядываясь. Мысли спутались в колючий клубок — обрывки речей, приторные улыбки, слишком яркий свет канделябров, липкое ощущение фальши. В груди всё ещё тянуло, словно она так и не вернулась, будто всё случившееся осталось где-то там, за дверью, и ждало её возвращения. «Как я могла позволить себе так сорваться? Неужели я настолько слаба? Настолько... предсказуема?» Каждая мысль, любой немой вопрос — это была мольба, отчаянная попытка заключить перемирие с самой собой. Плечи обмякли, дыхание выровнялось, но спокойствие не приходило. Хотелось просто раствориться в этой темноте — не думать, не помнить, не анализировать. Выключиться. Но стоило ей сделать шаг вглубь комнаты, оторвавшись от двери, как у кровати вспыхнул мягкий, желтоватый свет ночника. Он разрезал полумрак неровным пятном, выхватив из темноты знакомый силуэт. Нэсса невольно поморщилась. Картина, развернувшаяся перед ней, не нуждалась в пояснениях. Сестра стояла напротив, скрестив руки на груди в защитной, почти враждебной позе. Её фигура вырисовывалась в мерцании света резко, почти угрожающе. Взгляд, пристальный и недобрый, сверлил Ванессу, словно та была преступницей, пойманной с поличным. Чёрные волосы были взъерошены, шёлковая пижама мята, будто Пэнси долго ворочалась в постели или вскакивала с неё раз за разом. Глаза — слегка припухшие, с красноватыми прожилками у внутренних уголков, а под ресницами застыли тёмные, неряшливые разводы от туши, безжалостно выдавающие либо слёзы, либо долгие часы бессонного лежания в кровати. Плакала? Или просто не могла уснуть? На секунду — ровно на одну — под рёбрами что-то дрогнуло. Слабое, почти призрачное щемление. Жалость? Беспокойство? И тут же угасло, задавленное годами обид и холодного отчуждения. «Её проблемы никогда не были моими. И моих у неё тоже не было. Да и не будет» Ванесса мгновенно натянула привычную маску безразличия, отточенную до автоматизма. — Привет, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти небрежно. — Почему не спишь? Пэнси резко вздёрнула подбородок. Губы искривились в язвительной гримасе. — А ты как думаешь? Я ждала. Где ты пропадала до такого часа? Ужин кончился, отбой пробил, а тебя всё нет и нет. Без «привет». Без «как прошло». В лоб. Нэсса сдержала порыв закатить глаза — потребовалось усилие. — На приёме у Слизнорта, — отчеканила она, поворачиваясь к шкафу. — Ты это и так знаешь. Или тебя не проинформировали о составе избранных? Шёлковая блузка, ещё не снятая, вдруг показалась ей особенно отвратительной — липкой, пропитанной запахом чужих духов, фальшивых улыбок и тягучих комплиментов. Хотелось содрать её с себя, как вторую кожу. Она торопливо стащила её через голову, чувствуя, как ткань холодом скользит по коже, и швырнула на спинку стула, ощущая почти физическое облегчение. — А ты почему сегодня здесь? — бросила Нэсса через плечо, не глядя на сестру. — Кровать Нотта вдруг стала неудобной? Та фыркнула — резко, с презрением, и, не церемонясь, плюхнулась на аккуратно застеленную постель сестры, закинув ноги поверх покрывала. Матрас протестующе скрипнул. — Не твоё дело, — огрызнулась она. — Или ты теперь и это контролируешь? — Нет, просто интересно. — Тебе всегда интересно сунуть нос туда, куда не просят. Ссора вспыхнула почти мгновенно, но на этот раз её ритм был иным. Пэнси будто нащупывала слабые места, цеплялась, провоцировала, бросала фразы с расчётом. Нэсса же лишь отмахивалась, отвечала уклончиво, словно вся её энергия была потрачена на то, чтобы просто дожить до утра. Пэнси вдруг едко усмехнулась, не отводя пристального, изучающего взгляда от сестры. — Ты явно задержалась не из-за увлекательной болтовни со старикашкой Слизнортом, — протянула она, и в голосе её зазвучали сладкие, ядовитые нотки. — Что, с Пьюси обжималась в тёмном уголке? Он на тебя сегодня смотрел так, будто готов был проглотить с потрохами. Опять вскружил голову своей дешёвкой? Или ты сама не против? Ванесса, закончив переодеваться, резко хлопнула дверцей шкафа. Звук получился сухим, громким, почти хлёстким. Губы её сжались в тонкую белую линию. — Тебе не кажется, что ты переходишь границы? Я, в отличие от некоторых, не настолько легкомысленна. — О, ну да! — Пэнси резко вскочила с кровати, её лицо исказилось от внезапной злобы. — Ты у нас такая неприступная, такая недосягаемая, никого не подпускаешь к себе ближе, чем на пушечный выстрел! Наверное, поэтому на тебя никто и не смотрит, кроме этого жалкого неудачника, который таскается за тобой. — Следи за языком! — голос Ванессы прозвучал резко, срываясь на низкую, хриплую ноту. Она была слишком опустошена для этой бессмысленной перепалки. Голова гудела, и единственным желанием было провалиться сквозь каменный пол этой комнаты. — Я не хочу это обсуждать. У меня нет ни сил, ни желания. Пэнси, иронично вскинув брови, кивнула. — Удобно. Сначала исчезаешь, потом делаешь вид, что ничего не произошло. — Потому что ничего и не было. По крайней мере, ничего, что касалось бы тебя. Голос младшей дрогнул — на миг в нём прозвучало что-то похожее на неподдельную, детскую обиду, но почти сразу, словно по команде, стал жёстким, колючим, отточенным: — Ты вечно уходишь от ответов. Думаешь, я слепая? Нэсса посмотрела на неё прямо, без злости, без раздражения, почти с отстранённым, клиническим любопытством. — Думаю, ты видишь только то, что хочешь видеть, Пэнси. И всегда только то, что укладывается в твою удобную, простенькую картину мира, где ты — центр вселенной, а все остальные — либо твои поклонники, либо враги. Атмосфера в комнате стала густой, тяжёлой, словно воздух насытился парами ртути — невидимыми, но отравляющими. Тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием сестёр, давила на барабанные перепонки, свет ночника казался неестественно ярким, режущим, выворачивающим наизнанку каждую деталь. Спальня, когда-то бывшая хоть и хрупким, но убежищем, перестала быть им. Она превратилась в клетку — тесную, душную, с каменными стенами, не оставляющими возможности для побега. — Ты стала странной, — процедила Пэнси. — Слишком уж спокойной. Что ты скрываешь? — Усталость, — отрезала Ванесса, повышая голос. — Я скрываю чёртову усталость. Если ты закончила допрос — давай, пожалуйста, спать. Или тебе мало на сегодня? Знакомая дорожка. Предсказуемая, избитая, протоптанная за годы взаимных претензий. И от этого — невыносимая. Она вела в никуда, только глубже в трясину взаимного непонимания. — Я имею право знать, что с тобой происходит! — выкрикнула Пэнси. В её темборе впервые за вечер прозвучала нота, похожая на отчаяние. — А я имею право на сон, — холодно, почти механически парировала Нэсса. — Попробуй, кстати. Иногда это лечит не только усталость, но и манию преследования. — Да ты просто боишься. Боишься сказать правду. — Спокойной ночи, Пэнси. — Не смей..! В этот же момент, будто по заранее условленному сигналу, с соседней кровати, где спала Гринграсс, раздалось недовольное, хриплое от сна бурчание. Она, известная своим нравом и абсолютным отсутствием сентиментальности, не стала церемониться. Резко сев, одним движением сорвав с себя одеяло, она схватила две пуховые подушки и швырнула их в сестёр с силой и точностью, достойной метательницы копья. — Вы обе охренели?! — проревела Дафна хриплым от сна голосом. Одна угодила Ванессе в плечо, заставив вздрогнуть, другая — в голову Пэнси. Обе подушки глухо шлёпнулись о каменный пол, взметнув облако пыли. — Если вы сейчас же не заткнётесь, — продолжила она, и в её тоне звучала неподдельная угроза. — Я начну использовать заклинания. И мне абсолютно плевать, чем это для вас закончится — каникулами в больничном крыле или отработкой у Хагрида в хижине до самого выпуска. — Дафна, ты в своём уме? — огрызнулась Пэнси, потирая щёку, в которую пришёлся удар. — Я была в своём уме ровно до того момента, как вы решили устроить семейную терапию в час ночи, — рявкнула та. Её белокурые волосы были растрёпаны, но взгляд — ясный и холодный, как лезвие. — Мне завтра на занятия! — Пф, принцесса Гринграсс решила поиграть в надзирателя, — язвительно, но уже заметно тише фыркнула Пэнси, отступая на шаг. — С твоим характером тебе вообще спать противопоказано. Книга "Толкование древних рун" — том внушительной толщины в твёрдом переплёте — оказалась в руке Дафны быстрее, чем младшая Паркинсон успела закончить фразу. Она держала её не как учебник, а как явную, весомую угрозу. — Повтори, — мгновенно отозвалась Гринграсс. — Клянусь, Паркинсон, ещё одно слово — и я проверю, как ты усваиваешь материал на практике. Меткость у меня отменная, а терпение — на исходе. Ванесса не выдержала. Из её горла, пересохшего от напряжения, вырвался короткий, почти нервный смешок — тихий, сдавленный, но в нём звучало столько накопившегося стресса, столько абсурда ситуации, что он прозвучал почти истерично. Это был смех на грани срывa. Дафна метнула в неё острый, испепеляющий взгляд. — Прости, — тут же сказала Нэсса, поднимая руки в жесте капитуляции. Лёгкая, неуверенная улыбка, впрочем, так и не сошла с её лица. — Ты права. Всё, заканчиваем. Тишина. Обещаю. Свет ночника погас по резкому щелчку пальцев Гринграсс. Комната мгновенно погрузилась в густую, почти осязаемую темноту.

***

Ванесса проснулась от странного ощущения — будто кто-то осторожно стёр с неё слой свинцовой усталости, оставив лишь лёгкую, почти зыбкую ясность. Сон был глубоким, бездонным, без сновидений — редкая, почти забытая роскошь. Несколько мгновений она лежала неподвижно, прислушиваясь. К собственному сердцу, отсчитывающему ровные, спокойные удары. К подземелью вокруг: камень глухо, по-своему хранил безмолвие, где-то вдалеке, за стенами, монотонно и успокаивающе журчала вода, воздух стоял плотный, холодный, привычно давящий, но сегодня он не казался враждебным. Она повернула голову — и сразу заметила отсутствие Дафны. Кровать идеально застеленная, без единой складки, будто на неё и не ложились. Подушка выровнена, покрывало натянуто с педантичной аккуратностью. Прикроватная тумбочка пуста — ни учебников, ни конспектов, ни брошенных наспех заколок. Она уже ушла. Конечно, ушла. Гринграсс могла сколько угодно раздражать преподавателей своим характером, но пунктуальностью и дисциплиной она способна была посоперничать с отлаженным часовым механизмом. Иногда казалось, что Дафна встаёт раньше будильника просто потому что считает это правильным: если расписание велело быть на занятиях в определённое время — она уже была там, за десять минут, с идеально подготовленными материалами. Ванесса медленно, нехотя села, спустив босые ноги на холодный, шершавый каменный пол. Мурашки побежали по коже. Она невольно задержала взгляд на второй кровати. Укрытая одеялом до самого подбородка, Пэнси казалась неожиданно маленькой, почти хрупкой, игрушечной. Дыхание ровное, спокойное, губы чуть приоткрыты в безмятежном сне. Длинные, густые ресницы отбрасывали на бледные скулы тонкие, дрожащие тени. Ни намёка на привычную надменность, на вечную готовность к броску. Только беззащитность — редкая, неуместная, почти пугающая в своей искренности. Нэсса поднялась и подошла ближе, сама не до конца понимая, что движет ею, какой внутренний импульс. В этом безмятежном выражении лица было что-то до боли знакомое. Воспоминание нахлынуло внезапно, без предупреждения. Маленькая Пэнси, лет семи, спала точно так же: поджимала коленки к груди, будто боялась, что кто-то отнимет у неё даже этот хрупкий покой, даже сон. Иногда она тихо всхлипывала, не просыпаясь, и прижимала к себе потрёпанного плюшевого мишку — подарок мамы на пятый день рождения, которую она таскала за собой повсюду, не расставаясь даже во время еды. Тогда в её взгляде ещё не было этой ледяной ненависти. Тогда всё было проще. И они — тоже. В груди кольнуло — коротко, остро, как укол раскаяния. Проблеск той самой, давно похороненной сестринской привязанности — без обид, без уколов, без тяжёлого, неподъёмного груза взаимных предательств и обидных слов. Она заставила себя отвернуться, стиснув зубы. Нет. Нельзя. Прошлое умерло, и пытаться откопать его труп — значит обречь себя на новые страдания. Ванесса резко, почти яростно посмотрела на маленькие серебряные часы на тумбочке — и едва не выругалась вслух. Тридцать минут. Всего тридцать жалких минут до начала Древних Рун. — Чудесно, — прошипела она, срываясь с постели. Ни завтрака, ни чашки кофе, ни минуты на то, чтобы прийти в себя. А опоздание на занятие было сродни мелкому, но досадному преступлению против академической этики. Батшеда Бабблинг успела составить о ней слишком хорошее мнение, и Нэсса не собиралась допускать такой промах из-за утренней расслабленности. Она двигалась быстро, почти бесшумно. Юбка, блузка, галстук — всё легло на свои места, отработанное сотнями утренних сборов. Мантия холодом коснулась плеч, заставив поёжиться. Схватив расчёску с тумбочки, Нэсса на мгновение снова посмотрела на сестру, прежде чем выскользнуть за дверь в общую гостиную. Та даже не шевельнулась, погружённая в свои, вероятно, куда более приятные сны. — Наслаждайся, пока можешь, — неслышно произнесла она в пустоту, зная, что ответа не последует. — Проснёшься и всё вернётся на круги своя. Гостиная Слизерина встретила её привычным, почти уютным теперь полумраком и прохладой, вечно витающей в подземных помещениях. Каменные стены отражали мягкий, призрачный свет магических факелов, а тени ложились длинными, извивающимися полосами, будто здесь всегда было немного тесно для ярких красок и громких, искренних эмоций. Диван, обычно пустующий в этот час, оказался занят. Теодор расположился на нём с видом полновластного хозяина. Он сидел, откинувшись на спинку, одна нога небрежно закинута на другую. В руках — потрёпанный фолиант в тёмном кожаном переплёте, но взгляд его, скользящий по строчкам, казался рассеянным, устремлённым куда-то вглубь себя, будто он не столько читал, сколько размышлял о чём-то своём. Тёмные кудри падали на высокий лоб, скрывая часть лица. Острые скулы, прямой нос, плотно сжатые губы — в призрачном свете они казались резче, словно высеченными из тёмного мрамора. Уголок его рта был чуть приподнят — не в улыбке, а в выражении лёгкой, привычной, почти врождённой самодостаточности, граничащей с высокомерием. Нотт выглядел так, будто весь мир вокруг — лишь декорация к его личному, неспешному, глубокому размышлению, и он снисходительно позволял этой декорации существовать, пока она ему не мешает. Нэсса бросила на него короткий, ничего не значащий, скользящий взгляд — ровно такой, каким окидывают мебель, — и направилась к высокому, чуть запылённому зеркалу в массивной резной раме из чёрного дерева. Пространства перед ним было не так много, и ей пришлось встать спиной к дивану, поймав в мутноватом отражении лишь смутный, размытый контур его фигуры, тёмное пятно на фоне зелёных драпировок. Она попыталась воткнуть тонкую серебряную шпильку в собранный на затылке не очень послушный пучок — та выскользнула из нервных, слегка дрожащих пальцев и со звонким, предательски громким звуком упала на каменный пол, отскочив и закатившись под диван. — Дьявол, — буркнула она себе под нос, наклоняясь. Наклонившись, она подхватила шпильку, но вторая, зажатая в зубах, тут же последовала за первой. — Да чтоб тебя! На третий раз за спиной раздался тихий, почти призрачный хмык. Не громкий, не насмешливый даже, но... констатирующий. Ванесса резко выпрямилась, как пружина, и в отражении зеркала поймала его взгляд. Тёмный, глубокий, лишённый обычной для этих ситуаций насмешки, но невероятно внимательный. Тео смотрел не на неё в зеркале, а прямо на её отражение, будто изучая картину в целом. — Что смешного? — бросила она, не оборачиваясь. Нотт медленно оторвался от книги, устремив на неё тот же спокойный, изучающий взгляд. — Ничего. Просто наблюдаю за борьбой человека с неодушевлённым предметом. Захватывающе. — Очень смешно, — процедила она, наконец закалывая непокорную прядь. — Ты всегда был мастером тонкого юмора. — Я и не смеялся, — невозмутимо ответил он, снова опуская глаза на раскрытую страницу, но уголок его рта дрогнул почти незаметно. — А жаль. Смех, говорят, продлевает жизнь. Паркинсон фыркнула, но уже без прежней злости, скорее с усталой досадой, и, закончив с причёской, вытянула две тонкие, шелковистые пряди у лица, смягчая строгость образа. Затем резко, почти вызывающе развернулась к нему — и в тот же миг Теодор демонстративно, с преувеличенным вниманием углубился в чтение, будто ничего интереснее пожелтевшего текста перед ним в мире не существовало. — Ты идёшь на занятия? — холодно осведомилась Нэсса, ломая молчание. — Или у старост теперь особый статус, позволяющий игнорировать расписание? — А тебе-то какое дело? — он даже не поднял головы, продолжая водить пальцем по строке. — Следишь за моей посещаемостью? Не знал, что ты настолько увлечена моей академической карьерой. — Такой вопрос от человека, отвечающего за порядок на факультете, звучит довольно лицемерно. Тео откинулся на спинку ещё вальяжнее и небрежно перелистнул страницу. — Даже если я и прогуливаю пару раз в семестр — что с того? Очки факультету я приношу, обязанности выполняю. Иногда нужно просто остановиться и подумать. Или тебе это чувство незнакомо? — Тогда ты просто не справляешься со своими обязанностями в полной мере. Пример должен начинаться с тебя. — Забавно слышать это от того, кто закрывает глаза на постоянные выходки собственной сестры, — его голос прозвучал ровно, беззлобно, но каждое слово било точно в цель, как отточенный клинок. — Не сравнивай, — резко оборвала его Ванесса. — А почему нет? Пэнси прогуливает куда чаще и с большим размахом. Или для тебя существуют отдельные правила? Одни — для семьи, другие — для всех остальных? Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок. Паркинсон увидела, как в нём, в этой расслабленной позе, в этом отстранённом тоне, снова проступает тот самый, привычный Нотт — раздражающий, самодовольный, холодный, неизменно выводящий её из равновесия, будто специально ищет болевые точки. От вчерашнего напряжения в тёмном коридоре, от той пугающей близости, от его слов, которые резали, но заставляли думать, не осталось и следа. Будто ничего и не было. Будто это была галлюцинация, плод её усталого воображения. Люди не меняются. Это была её главная, горькая аксиома. Они лишь становятся искуснее в том, чтобы прятать свои истинные привычки и мотивы за более изощрёнными масками. Особенно такие, как он. Воспитанные в строгих, холодных семьях, где эмоции — слабость, а привязанность — роскошь, которую нельзя себе позволить. И именно в этот момент, словно по злому умыслу самой судьбы, дверь из женской спальни скрипнула, выпуская в гостиную Пэнси. Собранная, выпрямленная до струны, без малейшего следа сна или внутренних терзаний на лице. Волосы уложены, форма сидит идеально, макияж — безупречный, словно она провела перед зеркалом не жалкие минуты, а долгие часы, доводя каждый штрих до совершенства. Она бросила короткий, оценивающий взгляд на сестру, затем перевела его на Теодора, и на её губах расплылась сладкая, победоносная улыбка. — Доброе утро, — пропела она, легко опускаясь рядом с ним на диван, будто занимая законный трон. И, не задумываясь, наклонилась, чтобы поцеловать его. Быстро, уверенно, с оттенком демонстративного собственничества. На его губах остался лёгкий, алый след помады. Он не сразу, но отреагировал — стёр его тыльной стороной ладони, движение небрежное, почти автоматическое, и обнял её за талию, притянув ближе к себе. Пэнси устроилась у его бока, как довольная кошка. Ванесса наблюдала за этой сценой с холодным, почти клиническим интересом. Что-то внутри ёкнуло — не ревность, нет, не было и тени этого жгучего, глупого чувства. Скорее, горькое, усталое понимание полнейшего абсурда всего этого театра, этой показухи, этих игр, в которые все они были вынуждены играть. Было ощущение, будто она смотрит плохую пьесу с неестественными актёрами. — Очаровательно, — сухо, без интонации заметила она, ломая возникшее напряжённое молчание. — Приятно видеть, что моральное состояние и дисциплинарные устои нашего факультета находятся в таких надёжных и... плодотворных руках. — Завидуешь? — лениво бросила Пэнси, не отрываясь от плеча Тео. — Скорее беспокоюсь за уровень дисциплины. Но, видимо, это только моя проблема. — Не стоит так переживать, — раздался новый голос. Из спальни парней вышел Малфой, явно привлечённый разговором. Он был уже собран, но на лице лежала тень недосыпа. Серые глаза, острые и всевидящие, как у хищной птицы, скользнули по всей троице, застывшей в немой сцене, и в них мелькнула привычная, язвительная усмешка. — Авторитет Слизерина и так трещит по всем швам после вчерашних подвигов мелюзги на первом этаже. Ещё пара таких показательных выступлений на публике, — он кивнул в сторону обнявшейся пары на диване, — и нам всем можно будет спокойно готовиться к роли придворных шутов при дворе Поттера. Нэсса усмехнулась — коротко, беззвучно, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Приятно слышать здравый смысл даже из таких уст. Я начинала думать, что его здесь вообще не осталось. — Мы сегодня что, устраиваем всеобщую забастовку? — поинтересовался Драко, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку двери. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Нотту, застывшему с книгой. — Или это новая модная тенденция — приходить на уроки только тогда, когда звёзды сойдутся и личное настроение позволит? Теодор наконец оторвал глаза от книги и лукаво, с ленцой взглянул на друга, игнорируя девушку у своего бока. — А ты разве не в нашем числе? Что-то не вижу в тебе рвения к знаниям в этот чудесный час. — Именно, — тут же подхватила Пэнси. Малфой, не говоря ни слова, оттолкнулся от косяка и несколькими быстрыми шагами подошёл к дивану. Он наклонился и грубовато, но без настоящей злобы надавил ладонью на макушку Тео, заставив того снова уткнуться носом в страницы книги. — Хоть делай вид, что учишься, гений, — произнёс он спокойно, но с такой неоспоримой, железной интонацией старого друга, который знает все твои слабости, что даже Нотт на мгновение замер, не сопротивляясь. — А то скоро и притворяться разучишься. И тогда кто будет тащить нас на Зельеварении? Я? В его глазах, однако, мелькнула быстрая, почти невидимая искра дружеского подтрунивания. Суровость была напускной, игровой, но дисциплинарный посыл, заложенный в словах, — совершенно искренним. Теодор, не сопротивляясь, лишь хмыкнул в книгу, а Пэнси недовольно надула губы, но не посмела возразить другу напрямую. Странное, сложное чувство шевельнулось где-то на дне души Ванессы. В этой утренней суете, в этих колких, но привычных перепалках, в этой показной близости одних и скрытой, едва уловимой напряжённости между другими была какая-то горькая, искажённая, но всё же нормальность. И, возможно, именно это было самым страшным — привыкнуть к этой ядовитой гармонии, принять её как данность. *** Кабинет Древних Рун находился в одном из самых тихих и удалённых крыльев замка на четвёртом этаже, куда даже привидения заглядывали нечасто. Ванесса заняла место у окна, откуда открывался меланхоличный вид на хмурое, свинцовое небо и тёмные, почти чёрные верхушки древних елей, качающиеся под порывами пронизывающего зимнего ветра. Стены, увешанные выцветшими свитками, пожелтевшими схемами архаичных символов и репродукциями рунических камней, казалось, не просто поглощали свет, но и впитывали сам звук, оставляя в пространстве лишь приглушённое, монотонное бормотание профессора Батшеды Бабблинг. Сама профессор представляла собой удивительный контраст с предметом, который преподавала. Если древние руны ассоциировались с пылью библиотек, медитативной тишиной и тяжеловесной мудростью ушедших эпох, то Батшеда была живым воплощением энергичной, почти взрывной, неукротимой учёности. Невысокая, с взрывом рыжих, вечно непокорных волос, собранных в небрежный, торчащий во все стороны высокий хвост, она двигалась по аудитории стремительно, порывисто, словно юркая, любопытная птица-непоседа. Её глаза, увеличенные стёклами очков с толстыми линзами, светились неукротимым, жадным любопытством ко всему на свете, а руки — тонкие, с длинными, нервными пальцами — то и дело жестикулировали, будто выписывая в воздухе невидимые, сложные символы, объясняя их суть на языке тела. Голос у неё был высоким, немного визгливым, но не раздражающим — он нёс в себе такую искреннюю, детскую увлечённость своим делом, которая была способна оживить даже самый сухой, самый заумный материал. Обычно её уроки напоминали не лекцию, а повествование скальда у костра — она вплетала в объяснения мифы, истории о первооткрывателях рун, личные интересные факты из экспедиций. Именно это и привлекало Ванессу: под её руководством мёртвые символы начинали дышать, рассказывая о битвах и магии, забытой большинством. Древние Руны были для неё отдушиной — здесь не было места факультетским распрям, только тихое погружение в систему символов, где каждая линия имела значение, а каждый перевод был маленьким открытием. Но сегодня что-то было не так. Батшеда стояла у доски, медленно, с каким-то отсутствующим видом выводя мелом сложную комбинацию из трёх рун — "Эйваз", "Иса" и "Наутиз", но её голос звучал монотонно, лишённый привычного огня. — …и если мы обратимся к варианту трансформации руны "Эйваз" в позднескандинавской традиции, — её голос ровно плыл по аудитории. — то заметим смещение семантического центра... Она объясняла нюансы их взаимодействия в защитных барьерах так, словно читала доклад по обязанности, а не по призванию. Нэсса безуспешно пыталась сосредоточиться. Текст в учебнике "Семантика Рун: современное магическое применение" расплывался перед глазами, превращаясь в чёрные узоры на пожелтевшем пергаменте. Она механически перелистывала страницы, делая вид, что сверяется с таблицами, но взгляд был пустым. Внутри царил хаос. Мысли скакали, как испуганные птенцы, не давая уцепиться ни за одну. Ванесса чувствовала себя выброшенной на берег после шторма — тело здесь, в аудитории, а сознание всё ещё болталось где-то в тёмных коридорах прошлой ночи. Она вздохнула, откинувшись на жёсткую спинку стула, и уставилась в запотевшее от холода окно, где за свинцовыми переплетами витал первый снег этого сезона — редкие, ленивые хлопья, медленно окутывающие замок пеленой серой дымки. Вдруг кто-то хлопнул дверью — резко, громко, нарушая монотонное бормотание профессора. Паркинсон медленно подняла голову, но не придала значения звуку, пока не услышала знакомый, слегка надменный голос. — Прошу прощения за опоздание, профессор. Лестницы на четвёртом этаже решили устроить восстание. Пришлось вести переговоры. В аудиторию, с безупречной небрежностью поправляя мантию, вошёл Драко Малфой. Все взгляды немногочисленных студентов мгновенно, как по команде, устремились на него — с любопытством, с удивлением, а у некоторых — с "лёгким", плохо скрытым неодобрением. Дафна Гринграсс, сидевшая через ряд от Ванессы и явно уже погружённая в конспектирование, лишь покачала головой, будто говоря: «Ну конечно, куда же без него». Хоть его появление здесь и было столь же неожиданным, как лучи солнца в подземельях. Батшеда Бабблинг медленно обернулась, её янтарные глаза изучающе скользнули по фигуре слизеринца. Она приподняла тонкие брови, выражая безмолвное удивление. — Мистер Малфой, — произнесла она, и в её тоне впервые за урок прозвучали нотки живого интереса. — Какая неожиданная честь. Я уже начала думать, что вы окончательно предпочли рунам более динамичные дисциплины. Рада, что всё же нашли в своём напряжённом графике окошко для древней мудрости. Пусть и ценой сражения с архитектурой. Её слова были окрашены лёгким, почти невесомым сарказмом, но без злобы. Скорее, это было искреннее любопытство. Драко ответил лёгкой, уверенной усмешкой, будто эта словесная дуэль его скорее забавляла, чем задевала. — Архитектура Хогвартса иногда проявляет больше характера, чем иные его обитатели, профессор. Было бы глупо её игнорировать. — В этом есть доля истины, — кивнула Батшеда, и уголки её губ дрогнули. Она обвела рукой аудиторию. — Что ж, раз уж вы так героически пробились к нам, выбирайте любое свободное место. Благо, выбор у вас более чем широкий. Она была права. Аудитория, рассчитанная человек на двадцать, была заполнена едва наполовину, если не меньше. Руны и правда не пользовались бешеным спросом, особенно у прагматичных и амбициозных слизеринцев: обычно из всего факультета сюда ходили только Ванесса и Дафна. Остальные предпочитали либо откровенно спать на Истории Магии, либо, на худой конец, мучиться на Прорицаниях. Здесь в основном сидели представители Когтеврана — тихие, сосредоточенные студенты со стопками книг и аккуратными конспектами. Их присутствие было вполне логичным и объяснимым: руны требовали не зубрёжки, а терпения, аналитического, системного ума и любви к деталям. Малфой неспешным, размашистым шагом прошёл между рядами пустых стульев. Его взгляд, скользя по сидящим, на миг задержался на Ванессе, встретился с её глазами, но тут же, без эмоций, прошёл дальше, будто она была просто очередным предметом интерьера. Она уже успела сделать несколько записей на пергаменте — чисто механически, чтобы хоть как-то занять руки, — прежде чем увидела его перед собой. Он отодвинул стул с тихим скрипом, сбросил мантию на спинку и уселся, приняв ту же расслабленно-надменную позу, что и всегда. Нэсса невольно уставилась на затылок Малфоя. Свет от окна мягко освещал его платиновые волосы, аккуратно уложенные, хоть и с одной непослушной прядью, падающей на воротник. И вдруг, совершенно не к месту, перед её внутренним взором вспыхнул вчерашний вечер, а точнее — список приглашённых в клуб избранных. Поттер, Грейнджер, Уизли, Забини, Пьюси, она сама... Теодор Нотт. Но не Малфой-младший. Почему? Гораций Слизнорт, этот неутомимый коллекционер талантов и связей, обожающий окружать себя перспективными учениками — будущими знаменитостями волшебного мира, — обошёл вниманием, пожалуй, самого известного слизеринца их поколения. Не из-за недостатка амбиций или способностей — Драко был умён, хитёр, обладал врождённым политическим чутьём и, что немаловажно для профессора, происходил из одной из самых влиятельных и богатых чистокровных семей, пусть и с сильно подмоченной в последние годы репутацией. Может, Малфой сам отказался от приглашения, посчитав клуб бесполезной тратой времени? Или, что вероятно, у Слизнорта были причины не связываться с семьёй, репутация которой после падения Тёмного Лорда трещала по швам, балансируя между позором и осторожной реабилитацией? Профессор видел в нём не талант, а нечто иное — наследника опасных идеологий, с которым лучше держать дистанцию. Связываться с таким, даже ради потенциальной выгоды в будущем, могло быть для профессора слишком рискованно. Он предпочёл держать дистанцию, выбирая тех, чьё будущее выглядело более светлым и предсказуемым. Эта загадка занимала Ванессу больше, чем руны на доске. Она ловила себя на том, что её собственные мысли о Драко всегда были поверхностны — высокомерный, самовлюблённый наследник. Но этот внезапный пробел в логике профессора, как трещина в идеально отполированной маске, заставлял задуматься. «Кто он на самом деле за этим фасадом?» По крайней мере, его присутствие на Древних Рунах, на одной из самых бесполезных для слизеринцев дисциплин, наталкивало на этот вопрос. Или, возможно, это был просто ещё один, очень сложный ход в какой-то его собственной, неведомой никому игре. Он едва, почти незаметно повернул голову в сторону Паркинсон, не отрываясь от своего пергамента, куда уже начал каллиграфично, с неожиданной аккуратностью выводить чернилами одну из рун, изображённых в учебнике — сложный, переплетённый символ, напоминающий сплетение ветвей или корней. Малфой тихо хмыкнул, и его голос прозвучал низко, но отчётливо, только для неё: — Паркинсон, если ты не перестанешь сверлить мне затылок взглядом, я начну подозревать, что ты либо решила освоить невербальную магию, либо у тебя появился нездоровый интерес к структуре моих волос. И то, и другое, признаться, немного тревожит. Она вздрогнула, словно её поймали на чём-то постыдном, и быстро, с досадой опустила глаза на свой собственный, почти чистый пергамент, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий, предательский жар — не смущения, а скорее досадливого раздражения на собственную невнимательность и на его вездесущую наблюдательность. — Я просто задумалась, — пробормотала Нэсса, стараясь звучать равнодушно. — Задумалась настолько интенсивно, что я почувствовал жар на затылке, — он наконец слегка повернул голову, бросив на неё искоса насмешливый взгляд. — Не поверишь, но у меня даже мурашки по коже побежали. — Преувеличиваешь, как всегда. — Ни капли. Твой взгляд мог бы прорезать камень. Что, не понравилось, как я вошёл? Или ты ревнуешь к моему внезапному интересу к рунам? Он снова повернулся к доске, но его спина, казалось, излучала самодовольство. Паркинсон стиснула зубы, бросив быстрый взгляд на профессора Бабблинг, которая, увлечённо объясняя тонкости смешения рунических потоков, совершенно не замечала их тихого обмена репликами. Ванесса не ответила сразу, давая гневу немного остыть. Через мгновение, не выдержав, она наклонилась вперёд и прошептала так тихо, что слова почти терялись в шелесте её пергамента: — А ты что здесь забыл, собственно? Если я не ошибаюсь, ещё в начале семестра называл Древние Руны «пыльным кладбищем для законченных зануд и социальных инвалидов» и предпочитал проводить это время, отрабатывая невербальные заклинания где-нибудь в укромном уголке или, прости великодушно, «подвергая свой нежный слух пыткам на Прорицаниях». Смена курса? Или просто потерялся? Драко усмехнулся — коротко, беззвучно, и вернулся к своему пергаменту, как будто её вопрос был пустым звуком. — Прорицания — это для Забини, — сказал он так же не оборачиваясь. — Он ходит туда исключительно, чтобы строить глазки симпатичным когтевранкам, которые искренне верят, что звёзды и бобы расскажут им о великой любви и богатстве. От этих слов он сам скривился, будто вспомнил что-то неприятное. Нэсса заметила, как его пальцы слегка сжали перо. — А что касается сегодняшнего визита... Просто Снейп на Защите от Тёмных Искусств напоминал разозлённого василиска, который проглотил улей. Как ты, наверное, заметила, раз уж мы оба удостоились чести присутствовать на его утреннем сеансе пыток. После двух часов в его обществе моя нервная система потребовала альтернативы. А здесь, — он жестом указал на аудиторию и задумчиво бормочущую Батшеду, — По крайней мере, тихо и никому не приходит в голову превращать однокурсников в слизней в качестве наглядного пособия. Пока что. Ванессу на секунду позабавила эта неожиданная, редкая для Малфоя откровенность — он обычно предпочитал отмалчиваться или сыпать сарказмом. Но смешок застрял у неё в горле, не найдя выхода. Он что-то умалчивал, что-то скрывал за этой удобной, шутливой отговоркой. В его тоне, в том, как он избегал прямого взгляда, когда говорил о причине, в лёгкой натянутости плеч чувствовалась какая-то тень, какая-то невысказанная причина, куда более серьёзная, чем просто желание сбежать от профессора. Спрашивать дальше, в лоб, было абсолютно бессмысленно Драко не был тем, кто раскрывает карты первым. Он всегда, с детства, оставлял за собой право на тайну, на намёк, на многозначительную недосказанность — как и подобало истинному, воспитанному в строгих правилах слизеринцу. Но сама эта мимолётная мысль, что даже у него могут быть свои тайны, свои причины прятаться за сарказмом и маской превосходства, открыло в её собственных размышлениях новую, неожиданную брешь. — Так ты, выходит, пришёл сюда медитировать? — спросила она. В вопросе прозвучала лёгкая, нарочитая отстранённость, будто этот диалог уже начинал её утомлять своей бессмысленностью. Малфой вдруг снова хмыкнул, на этот раз более задумчиво. — А я-то думал, ты сюда ходишь примерно по той же причине, Паркинсон. Укрыться в тишине, среди этих старых свитков и забытых символов. Вроде бы тебе, с твоим сложным внутренним миром, должно это нравиться. Тишина, порядок, логика — хорошее лекарство. Нэсса нахмурилась. Было ощущение лёгкого зондирования, будто он нащупывал почву, копал глубже, чем когда-либо прежде. Это был не праздный интерес — в его тоне, в самой постановке вопроса чувствовалась какая-то скрытая цель. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди в защитной позе. — Мне и правда нравится изучать руны. Это язык магии в её чистом, неиспорченном виде, — зазвучала знакомая, острая ирония. — Неужели ты думаешь, что я заняла второе место в общем рейтинге по этому предмету, уступая только Грейнджер, совершенно случайно? Разбираюсь я в них, поверь, не хуже этой ходячей энциклопедии, которая, как ты наверняка заметил, неизменно мелькает на первой строчке. Драко лишь коротко, односложно кивнул, будто её слова лишь подтвердили какую-то его внутреннюю, уже сложившуюся мысль. — Второе место после Грейнджер. Впечатляет, — произнёс он сухо, без эмоций, и снова отвернулся к доске, его внимание будто полностью поглотила сложная схема взаимодействия рун, нарисованная мелом. — Ладно. И всё. Это короткое, ничего не значащее "ладно" повисло в воздухе между ними, как незаконченная фраза, как многоточие, которое можно трактовать как угодно. Диалог был резко, почти грубо оборван, исчерпан так же внезапно и нелогично, как и начался. Эта односложность, это демонстративное отключение интереса поставили Нэссу в ещё больший тупик, вызвали ещё больше вопросов, чем его первоначальное появление и странные реплики. Сосредоточиться на лекции после этого не получалось. Она механически записывала слова профессора, но мысли её снова и снова возвращались к загадке, сидящей перед ней. Прошло минут десять напряжённой, но абсолютно бесплодной умственной работы, когда Драко, казалось бы, полностью погружённый в тщетную попытку понять хоть что-то из пространных объяснений Бабблинг, снова, не поворачивая головы, нарушил тягучую тишину, нависшую между ними. Его шёпот был ещё тише, ещё приглушённее, почти призрачным, едва долетающим до её ушей, будто слова просачивались сквозь щель в реальности. — Меня, знаешь, кое-что сегодня откровенно забавляет. Вы с Ноттом, кажется, открыли в себе неожиданные таланты. Он что, наконец-то перестал изображать немую, задумчивую статую в твоём присутствии? Или ты, против всех ожиданий, нашла к нему какой-то особый, магический подход, недоступный простым смертным? Нэсса замерла, как вкопанная. Перо застыло над пергаментом, оставив большую, безобразную чернильную кляксу, медленно растекающуюся по волокнам. Она медленно, очень медленно подняла взгляд на его затылок, на ту самую непослушную платиновую прядь, которая сейчас казалась особенно вызывающей, почти раздражающей. Прошло несколько долгих, тяжёлых секунд, пока она собиралась с мыслями, пыталась загнать обратно внезапную волну возмущения. Голос, когда она наконец заговорила, звучал неестественно ровно, почти ледяно, специально лишённый всяких эмоций: — О чём ты? — Ну, — Малфой слегка, почти неуловимо повернул голову, бросив на неё искоса быстрый, оценивающий взгляд. В его холодных глазах плескалась откровенная, не скрываемая насмешка, почти удовольствие от игры. — Вечно вы друг на друга косились, как на прокажённых. Как будто находиться в одном помещении — уже пытка. А тут вдруг — такой слаженный, почти гармоничный дуэт на Зельеварении. И вчера, на том пафосном приёме... Сидели рядышком, хотя, казалось бы, при вашей-то истории должны были разбежаться по разным углам, как кошка с собакой. Она услышала с его стороны тихий, сдержанный звук — нечто среднее между хмыканьем и короткой усмешкой. Не видела его лица, но кожей ощущала его забаву, его чисто удовольствие от того, что он её задел, затронул болезненную тему, вывел из равновесия. Это бесило. Бесило именно потому что работало. — Ты следил? — вырвалось у неё, и голос дрогнул, выдавая возмущение, которое она тщетно пыталась скрыть. Драко наконец полностью, неспешно повернулся к ней, облокотившись на спинку своего стула. Его лицо было бесстрастным, маска холодной вежливости не дрогнула, но в самых уголках тонких губ играла едва заметная, хитрая, всё знающая улыбка. — Нет, — он покачал головой, притворно задумавшись. — Просто наблюдал. Я вообще много за чем наблюдаю, Паркинсон. Это полезная привычка. А вчерашний приём — это уже, извини, достояние народной молвы. Блейз, знаешь ли, мастерски рассказывает истории. — Ты закончил играть в детектива, Малфой? Или тебе просто настолько скучно в твоей идеальной, предсказуемой жизни, что ты развлекаешься, выдумывая несуществующие сплетни про окружающих? Может, вместо того, чтобы строить воздушные замки из чужих намёков, ты лучше послушаешь, наконец, профессора Бабблинг? А то я сильно сомневаюсь, что твои познания в рунах, почерпнутые, видимо, из краткого содержания, позволят тебе понять хоть слово без посторонней помощи. Её слова, острые и уничижительные, должны были ранить, оттолкнуть, заставить замолчать. Но Малфой лишь ухмыльнулся чуть шире, будто получил именно ту реакцию, на которую и рассчитывал, — взрывную, эмоциональную, подтверждающую его догадки. Он медленно, с преувеличенным спокойствием повернулся обратно к доске, его длинные пальцы принялись постукивать по краю стола в задумчивом, отчётливом ритме. — Сплетни? — Драко приподнял бровь. — Это факты, собранные в логическую цепочку. Хоть и неполную. Не выдержав, она снова наклонилась к нему, нарушая дистанцию, и прошептала так тихо и яростно, что слова почти терялись в общем гуле голоса профессора: — Тебя это не касается, Малфой. Совсем. Он изучающе, с прищуром посмотрел на неё, и в его глазах на мгновение, на одно короткое мгновение, мелькнуло что-то похожее на искреннее, неподдельное любопытство, почти понимание, прежде чем снова скрылось за привычной, блестящей маской циничной насмешки. — О, касается, — так же тихо, но твёрдо ответил он. — Касается напрямую. Потому что Пэнси — моя подруга. Пусть и не самая простая. А Нотт — мой друг. И если между вами двумя начинает что-то тлеть, то это, извини, перестаёт быть вашим личным делом. Это становится проблемой всего нашего маленького, тесного слизеринского мирка. Потому что когда это рванёт — а оно рванёт, с такими-то характерами — осколки полетят во все стороны. И кому-то, возможно, мне, придётся разгребать последствия, утирать слёзы и улаживать конфликты. А я, знаешь ли, не люблю, когда моё спокойствие нарушают из-за чужих эмоциональных проблем. Ванесса закусила губу до боли, чувствуя, как в груди поднимается знакомая, горячая, слепая волна гнева — иррационального, яростного. Она ненавидела, когда кто-то лез в её жизнь с советами и предупреждениями. Ненавидела ещё больше, когда этот кто-то, как ни парадоксально, был прав в своих оценках. — Ничего не "тлеет", — прошипела она. — Мы просто работали вместе. Всё. — Работали, — повторил он, растягивая слово, смакуя его. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по её лицу, задерживаясь на покрасневших, горящих щеках, на слишком ярком, лихорадочном блеске в глазах, на плотно сжатых губах. — Знаешь, я, может, и не гений в вопросах сердечных дел, Ванесса, но кое-что в человеческой природе понимаю. Иногда лучше, чем хотелось бы. Он произнёс её имя — впервые за всё время, без фамилии, без привычного сарказма. Это прозвучало так неожиданно, что она на мгновение растерялась. — Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, уже не в силах скрыть ни усталости, ни раздражения, ни того интереса, который он невольно пробудил. — Нотт — не тот, за кого его все принимают. Он сложнее. И у него есть свои собственные, весьма мрачные демоны, с которыми он предпочитает сражаться в одиночку. Как и у тебя, если уж на то пошло. И когда два таких человека, оба с грузом, оба с шипами, начинают играть в игры, подходить слишком близко к краю... всё может закончиться плохо. И я имею в виду не просто слёзы и скандал. Особенно для тебя. Паркинсон уставилась на него, пытаясь прочитать его лицо, понять, где здесь ложь, где манипуляция, а где — странная, неожиданная, почти братская забота. Но лицо Драко было непроницаемым. В нём читалась только усталость и холодная уверенность в своей правоте. — Почему для меня? — не удержалась она. Он вздохнул, будто её вопрос был глупым, наивным, очевидным. — Потому что ты уже на грани. Это видно невооружённым глазом любому, кто хоть немного умеет смотреть. Ты держишься на честном слове, на чистом, голом упрямстве и на какой-то внутренней, почти иссякшей силе. А Теодор... — он запнулся, подбирая слова. — Теодор, при всей своей внешней холодности, может обрушится на кого-то. Это похоже на лавину. Она либо несёт тебя вперёд с невероятной силой, либо закапывает заживо под тоннами снега. И учитывая твоё нынешнее состояние, твои собственные проблемы, я бы не стал полагаться на удачу. Нэсса почувствовала, как по её спине, под тёплой тканью мантии, пробежал холодный, противный мурашок. Она хотела возразить, что он всё выдумывает и ничего нет. Но слова, острые и готовые к броску, застряли в горле комом. Потому что где-то в самой глубине, в том самом тёмном, спрятанном ото всех месте, которое она так тщательно охраняла, она с ужасом понимала, что Малфой, возможно, прав. Не во всём, но в главном. Было что-то. — Мне не нужны твои советы, Малфой, — наконец выдохнула она, и голос её звучал хрипло, устало, почти сломленно. — И не нужны твои предупреждения. Я взрослый человек, сама разберусь. Драко хмыкнул — коротко, беззлобно, но и без одобрения. — Конечно, разберёшься. Как всегда. В одиночку. Только смотри, чтобы при этом "разборе" не поранилась сама. И, что более важно, не задела других. Потому что если ты упадёшь, то потянешь за собой не только себя. Это, знаешь ли, свойство нашего факультета — мы все связаны. Он наконец слегка повернул голову, и их взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было насмешки, но было что-то сложное — любопытство, усталость, и может быть, крошечная искра чего-то, похожего на понимание. — Ванесса, будь осторожнее. И именно в этот момент, как будто сама судьба решила прервать эту опасную, натянутую беседу, голос профессора Бабблинг, до этого звучавший где-то на периферии сознания, вдруг стал громким, чётким и пронзительным, словно ледяное лезвие, разрезающее густой туман их приватного разговора. — Мисс Паркинсон, мистер Малфой. Оба вздрогнули, как школьники, пойманные на шалости, и почти синхронно подняли глаза. Профессор стояла рядом с их столами, скрестив руки на груди. Её взгляд за стёклами толстых очков был острым, проницающим, но не злым — скорее разочарованным, усталым от необходимости делать замечания. — Я понимаю, что древние руны могут вызывать жаркие дискуссии, — произнесла она, и в её голосе зазвучала лёгкая, но ощутимая ирония. — Особенно когда речь идёт о таких сложных символах, как "Эйваз". Но, возможно, вы могли бы поделиться своими соображениями со всеми? Или, на худой конец, дождаться конца моего объяснения? В аудитории повисла тяжёлая, неловкая тишина. Несколько когтевранцев, до этого погружённых в свои конспекты, обернулись, с нескрываемым любопытством и некоторым осуждением глядя на нарушителей спокойствия. Паркинсон почувствовала, как по щекам разливается предательский, жгучий румянец. Она опустила взгляд на свой испорченный кляксой пергамент, где кроме нескольких бессмысленных записей и символов не было ничего ценного. Драко медленно, с присущим ему аристократическим спокойствием повернулся к профессору, его лицо приняло вежливое, почти почтительное выражение. — Прошу прощения, профессор Бабблинг, — сказал он, и в его голосе не было ни тени насмешки. — Виноват. Больше не повторится. Батшеда пристально, изучающе посмотрела на него, будто пытаясь оценить степень его искренности. Её взгляд, острый, скользнул затем к Ванессе, которая всё ещё не решалась поднять голову. — Мисс Паркинсон? Она заставила себя поднять голову. Глаза профессора были умными, проницательными, и на мгновение Ванессе показалось, что та видит не просто студентку, нарушившую дисциплину, а весь клубок её мыслей и сомнений. Она сглотнула. — Извините, профессор, — проговорила она, звуча чуть хрипло. — Я отвлеклась. Батшеда слегка кивнула, её строгое выражение смягчилось, но не исчезло полностью. — Руны — это не просто декоративные закорючки на камне или пергаменте, — сказала она уже более мягко, но всё ещё с ноткой упрёка, обращаясь, казалось, ко всем, но глядя на них двоих. — Это живой, древний язык магии, и, как любой язык, он требует уважения, полной концентрации и тишины. Малейшая ошибка в его трактовке, неверный оттенок — и всё значение может исказиться до неузнаваемости, привести к непредсказуемым последствиям. Особенно вам, мистер Малфой, стоит быть внимательнее, если уж вы решили посвятить этому занятию своё, несомненно, драгоценное время. А вам, мисс Паркинсон, — её взгляд снова стал изучающим, проникающим, — я бы настоятельно рекомендовала направить всю свою, очевидно, неукротимую сегодня энергию и пыл на изучение материала, а не на... побочные, отвлекающие темы. С этими словами она развернулась и снова подошла к доске, продолжив лекцию с того места, где остановилась, будто этого небольшого, но красноречивого перерыва и не было вовсе. — Продолжим. Как я уже говорила, руна "Иса" не только символизирует лёд и застой, но и может указывать на необходимость внутренней паузы, периода самоанализа... Её голос снова стал ровным, монотонным, но теперь Ванесса уже не могла позволить себе роскоши отвлечься. Она резко, с силой провела пером по пергаменту, выводя угловатую, строгую руну "Иса". Линии получились резкими, глубокими, почти агрессивными, выдавая её внутреннее состояние. Рядом Малфой тихо, почти неслышно вздохнул и снова, с показным усердием наклонился над своей работой. Больше он не оборачивался, не шутил, не задавал провокационных вопросов. Атмосфера вокруг них сгустилась, стала тяжёлой, густой, как расплавленный свинец. Нэсса так и не смогла по-настоящему сосредоточиться до самого конца занятия. Руны остались для неё просто чёрными, бездушными узорами на бумаге, а слова профессора Бабблинг — далёким, бессмысленным эхом. Когда время подошло к концу, она собрала свои вещи первой, быстро, почти лихорадочно, и вышла из аудитории, не оглядываясь ни на Малфоя, ни на кого-либо ещё, стремясь прочь от этого места. Внутри было пусто и оглушительно шумно одновременно — настоящая какофония из обрывков эмоций, противоречивых мыслей, тревоги и усталости, которые она не знала, как разобрать, на какую полку положить. Ей нужно было побыть одной. Хотя бы несколько минут. Чтобы перевести дух. Чтобы попытаться снова, по кирпичику, собрать свою разбитую защиту, надеть свою собственную, привычную, удобную маску — ту, что не позволяла никому, даже самой себе, видеть, что на самом деле творится у неё внутри. А за окном, когда она вышла в коридор, небо по-прежнему было хмурым, низким, и резкий, холодный ветер гнал по нему рваные, печальные, беспросветные тучи, не суля ничего хорошего.