Особый подход

Въевшийся в стены запах краски смешивался с тонким морским ароматом его парфюма. Непроизвольная задержка дыхания, когда он приблизился и убрал спадающую на твое лицо прядь, не сделала тебя невидимой.  — Мягче, — ладонь Рафаэля накрывает твою и настойчиво направляет, — не нужно так сжимать его, мисс. Прерывистое дыхание едва касается твоего уха, и ты старательно поджимаешь губы.  Страх допустить оплошность превратил твое тело в послушную марионетку, рукой которой профессор сейчас поправляет ошибки на холсте. Ему всегда было сложно угодить: раньше он мог оценить работу, не указывая на недочеты, запросто рвал неудачные скетчи и требовал переделывать работы десятки раз, но после многочисленных жалоб решил изменить свой подход.  — Ну же, расслабьте пальчики, — может быть, от неожиданности, но его слабое постукивание фалангами по дрожащему запястью выбило карандаш из руки. Жмуришься от стыда, но потом чувствуешь, как он наклоняется за укатившимся предметом, и выдыхаешь.  Слишком сильно расслабила руку. Глубокий вдох возвращает тебя к реальности, но сознание все еще обрабатывает происходящее и пытается подобрать правильную реакцию.  Рафаэль не любил посредственность, как не любил и резких, пестрых картин. Отчего-то он считал, что его ученики должны быть хоть немного похожи на него, как бы на крупицу ближе к тому, что он называет искусством. Но твои работы никогда не получали его одобрения. Слезы, пролитые над неудачными холстами, бессонные ночи, кипящий от бесконечного поиска ошибок мозг — ничего не меняло твоего положения. Ему все равно не нравилось.  В какой-то момент бесконечная критика профессора перестала на тебя действовать. Даже его недовольное, хоть и красивое, лицо уже не вызывало стыдливого чувства никчемности. Значимость его мнения настолько снизилась, что теперь ты почти не прикладывала усилий на его предмете. Мысли о том, что ты ему просто не нравишься, стали удобным оправданием, которое ты сама себе придумала и считала достаточным аргументом.  Рафаэль поднимает укатившийся карандаш и вкладывает его обратно в вспотевшую от нервов ладонь.  — Я сказал «расслабь», а не «выбрось», — он вернулся в прежнее положение, нависая над тобой, и обхватил твою кисть своей рукой.  — Будьте аккуратнее, мисс. Мы же не хотим, чтобы из-за вашей неуклюжести мне пришлось задерживать вас после занятий?  Его бархатный, хитрый, строгий и требовательный голос обволакивал, вызывая мурашки. Это точно было издевательством. Наказанием за отстраненность и игнорирование, которые, кажется, ему совсем не нравились.  В какой-то момент, когда Рафаэль спрашивал о домашнем задании, которое у тебя в очередной раз не было готово, стало заметно его неодобрительное, даже обиженное выражение на лице. Он смотрел на тебя так, будто твои работы — единственное, что имело для него смысл, и теперь без них ему станет скучно преподавать. Тогда ты не обратила на это внимания, пожав плечами на очередную угрозу плохими отметками. Человек, умеющий лишь критиковать, хвалящий всех, кроме тебя, не может расстроиться из-за отсутствия «никчемных зарисовок».  — Кажется, я вас разбаловал, — шепчет он, продолжая водить твоей рукой. Его пальцы сжимаются, насильно выводя мягкие линии на исписанном холсте. Он почти обнимал тебя, наклоняясь, чтобы достать до рисунка. В его голосе слышалось недовольство. Собой или тобой, но привкус горечи от собственных проступков и осознания последствий был ощутим в его шепоте.  — Вы перестали стараться, перестали показывать мне свои работы. Я расстроен. Его взгляд чувствовался слишком отчетливо. Холст и происходящее в кабинете волновали его в последнюю очередь. Он наблюдал за твоей реакцией и, видимо, ждал раскаяния. Но то, как требовательно профессор надавливал на твои пальцы, мягко прижимаясь к твоей спине, чтобы получился правильный штрих, не давало думать ни о чем, кроме освобождения из его дурманящих оков.  — Вы меня только ругали, — обиженно замечаешь ты, стараясь самостоятельно нарисовать хоть что-то, а не беспрекословно подчиняться сильной хватке учителя. — У меня больше нет желания стараться… Но в ответ слышишь в его голосе ухмылку.  — О-о, так мисс любит, когда её хвалят, — его шёпот прозвучал ещё ближе, от чего ты слегка вздрогнула, — но мне пока не за что хвалить маленькую художницу.  В аудитории было достаточно шумно, чтобы никто не услышал. Но все его действия словно намеренно привлекали внимание, даже если никто и не смотрел. Никому бы не хотелось, чтобы Рафаэль наблюдал за его работой, поэтому каждый благодарил судьбу, что учитель нашёл себе жертву и измывается над ней.  Рафаэль всё ещё управлял тобой. Ты так не умела: на каждый штрих он останавливал резковатый рывок руки и старательно исправлял траекторию. Спустя время из-за скованной позы и страха пошевелиться всё тело начало затекать.  — Я почти готов вас похвалить, только… — слегка отстранившись, профессор положил вторую руку тебе на плечо, — Говорю же, расслабь ручки, — Он осторожно провёл пальцами по лёгкой ткани рубашки, сжал плечо, массируя, а потом, отпустив твою руку, державшую карандаш, поднялся ко второму плечу и надавил большим пальцем под лопаткой, заставляя выпрямиться, — Ты должна рисовать не только запястьем, милая. Работает вся рука.  От этого всё только ухудшилось. Во время его прикосновений ты едва подавила звуки, срывающиеся с губ. Только сейчас пришло осознание, что все это время щёки и уши горели, а дыхание было неровным. Продержавшись полчаса в твоей запотевшей ладони, карандаш снова упал. Каждая минута превратилась в мольбу о пощаде. Монстр за твоей спиной всё ещё, как коршун, наблюдал за тем, как дрожит карандаш под трясущимися пальцами, и периодически заставлял выпрямлять спину. Кажется, ему было забавно слушать твоё пыхтение, бурчание и хныканье в знак протеста.  Но вот наконец Рафаэль объявил перерыв.  Лучи солнца как нельзя кстати ярко осветили аудиторию. Ты поднялась, чтобы поскорее уйти от этого проклятого холста, но кто-то быстро схватил тебя за локоть и усадил на место.  — Торопитесь, мисс? За что вас хвалить, если при первой возможности вы убегаете? — Он придвинул стул и, раскрыв твою ладонь, ввёл свои пальцы между твоими, начав мягко массировать нежную кожу. От его прикосновений по коже волнами растекались мурашки. Смущение накрыло с головой, затуманив любой здравый смысл. Под его пальцами рука обмякла, а щёки загорелись с ещё большей силой. Ритм сердца отдавался даже в ушах, он был слишком быстрый. Только сейчас ты в полной мере разглядела его сосредоточенное и серьезное лицо. Его издевательство переходило все границы, но, стоит признаться, это было приятнее, чем хотелось бы.  Рафаэль с ухмылкой продолжал массировать дрожащую ладонь, изредка посматривая на твое лицо. Когда студенты вернутся в аудиторию, он снова станет строгим, но пока что…   — Сегодня ты умничка, маленькая художница. Радуй меня чаще.