Тёмные воды

— Мое приветствие, брат. Тэхен осматривает мрачную комнату, самую дальнюю в их святыне. Впереди, в кромешной тьме, невозможно разобрать, где начинаются полотна расстеленных ковров на полу, чтобы не наступить на них уличной обувью. Память юного вожака подкидывает сомнительные картинки: как выглядело узкое помещение из сплошных каменных стен без всякого убранства. Только две чаши и ритуальный нож должны покоиться рядом со жрецом, но даже его дыхание, благодаря чуткому волчьему слуху, он не может различить. Гость остается стоять там, где заканчивается тусклый свет свечей за спиной, перед распахнутой массивной дверью с витиеватым растительным орнаментом, нарисованным кровью. Его янтарные глаза, отличительная особенность выдающихся детей южного племени, и русые волосы блестят под раскачивающимися языками пламени. Оранжевые всполохи, словно маятники, моргают от холодного сквозняка. — Каким из богов ты желаешь меня приветствовать? Очевидный ответ. Единый континент, некогда разделённый на три племени, знал троих покровителей, и каждая община почитала по одному. Ныне мертвая земля западной стаи, изжившая себя в муках болезней и кровосмешения, канула в небытие, как и их идол. Трагичный конец жил в сердцах предков, находя отражение в детских сказках и песнях, трепетно оберегаемых последующими поколениями. Как урок в назидание о тех, кто не следует воле сил выше их. Тэхён верил былинам. Преданный больше, чем любой из существующих оборотней покровителю южных земель, не мог найти в себе сил признать иных богов, но что более важно, он был младшим братом, безмерно любящим Чимина, пусть последний являлся плодом немыслимой любви. Их мать, в юности имевшая запретную связь с выходцем севера, упрямо отказывалась прекратить жизнь растущего ребёнка в утробе. Из эгоистичного желания подарить первый вздох сладким воспоминаниям и семени возлюбленного, было рождено дитя: с русыми волосами и карими глазами, как у большинства южан, но с чрезмерно узким разрезом глаз и гладкими, невыразительными чертами лица – подобно описанию северян. Чимин не получил благородную фамилию семьи вождей, оставаясь в пересудах соплеменников бастардом, пока не случилось откровение, не поддающееся никаким логическим объяснениям. Жрецы появлялись на свет редко, со времён первых оборотней не было никого, кто мог бы напрямую общаться с покровителем племени. От века к веку духовная сила ослабевала, размываясь среди потомков, но Пак Чимин, изгнанник, чуждый всем, в возрасте одиннадцати лет заговорил сразу с двумя обитателями небосвода – богиней Луны и богом Солнца. С тех пор статус незаконнорожденного оборотня, сводного брата Тэхена, благоговейно чтили. — Богом Солнца. Я – кровь из его воли, сотканный огнём, — решительно ответил он, и пламя свечей за спиной погасло в миг. — Богиня Луны разочарована, мой глупый брат. — мягкий голос Чимина сквозит горечью, равной с изъявлением покровительницы северной стаи. Тэхен, понемногу привыкший к мраку, различает силуэт сидящего старшего брата лицом к нему. Тихий рык пронесся в пространстве, и юный вождь делает решительный шаг за порог, ступая по плетению ковров, открыто показывая своё пренебрежение и непочтительность. Святотатство мало волнует его, так же как и желания Луны. — Я могу понять требовательность к тебе,— выходя из себя в несдержанности, басит юноша. — В конце концов, твой отец был из её вод, но я не имею к этому никакого отношения! С чего бы я, вождь южан, лизоблюдствовал перед Луной? Ответь на милость! Старший брат смотрит укоризненно. Тэхен этого не видит, но уверен в своём представлении выражения лица Чимина. В следующее мгновение юный волк ощущает холод на своих ступнях, догадываясь о произошедшем. Брат ловко схватил небольшую керамическую чашу с речной водой и выплеснул содержимое на щиколотки непокорного младшего, смывая пыль с сандалий. — Выбирай выражения, щенок. Или ты забыл о почтении и ко мне? Волк закусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя себя пристыженным. Чимин был для него опорой, едва он твердо научился стоять на ногах. Не познавший тепла ни от одного из взрослых родственников, объятия старшего брата стали для него утешением, укрепляя семейную связь. Мать же холодно отвечала на каждое прикосновение любого из детей, потухшая в тоске об умершем возлюбленном, даже когда делила ложе с навязанным новым мужем. Годами съедавшая тело хандра, после наступления отрочества Тэхена, приговорила некогда непобедимую южанку к тихой смерти. Отец-охотник, ушёл следом, беспечно позволив зверю ранить его в лесах бурых медведей. Сирота от рождения, при живых родителях, утрату не прочувствовал до сих пор, будучи обязан всем волчице перед собой. — Прости, несмышленого,— он снимает кожаную обувь, отставляя её как можно дальше, и присаживается на корточки, подбираясь ближе. Этикет перед старшим и желание подчиниться заставляют опускать голову ниже уровня плеч Чимина.— Скажи, что не злишься, брат. Тэхен почти скулит, зажмурив глаза, когда вторая емкость с маслом загорается ярким всполохом. Огонь освещает каждый уголок комнаты, вымощенной серыми плитами, пока младший восхищённо затаил дыхание, ощущая волю своего покровителя, зная, что Чимин не причастен к загоревшейся чаше. — Бог Солнца приветствует и тебя, любимейший из волков юга. Спрашивай, что хотел. Темно-красные одеяния, похожие на халат с широким запахом, были туго перетянуты расшитым золотыми нитями поясом. Чимину шла традиционная одежда, больше любой религиозной. Роскошь от макушки до пят выражалась в длинных свисающих серьгах из золота, тяжелых настолько, что те немного оттягивали мочки ушей. Шёлковая молочная туника под красной парчой едва доходила до колен, а ниже – такие же бежевые штаны свободного кроя. Светлые нижние одежды – первый признак волчицы, не обременённой повседневными заботами и охотой. Волки же надевали подобные рубахи лишь на свадьбу. Для старшего брата чужая зависть – повседневность, но кто мог винить единственного жреца всего континента, благословенного под покровом ночи и ясным небом. Таковой была исключительность. С кистей звоном свисали браслеты: один широкий, охватывающий всё запястье, и два тонкого плетения. Желтый металл переливался, словно под лучами солнца. Тэхену всегда нравилось, как чрезмерное количество колец на коротких пальцах с аккуратно стриженными ногтями завершали образ. Возможно, это было связано с тем, что часть этих украшений принадлежали покойной матери, а некоторые были его подношением. Чимин никогда не принимал ухаживания волков, отвергая любые подарки, хотя цикл неумолимо отсчитывал годы за третий десяток. Подобная особенность не могла не льстить юному вожаку, пусть товарищи и подшучивали над ним, приговаривая: "Почему бы нашему прекрасному жрецу не принять дар от брата?" Долгая тишина не давила. Напротив, она лишь вызвала легкую улыбку на пухлых губах. Со дня совершеннолетия младшего есть одна причина, по которой двери его укромной комнаты открыты настежь. Вопрос от заката до рассвета оставался неизменным. — Если не собираешься спрашивать, не трать мое время, — Чимин тянется к кувшину с водой. Намерение потушить священный огонь, не провокация, а предупреждающий сигнал. — Ты знаешь, брат, — янтарные глаза светлеют еще больше, но не сияют, как драгоценности. — Все ждут в недоумении. Жрец двух богов утверждает мою уникальность перед стаей, но двадцатилетие миновало, а мои глаза не вспыхивают. Болтают, что покровитель Солнца оставил нас. — Это не так,— жрец ставит прежде опустошенную чашу перед собой, наполняя её снова. Одной рукой он придерживает длинный, свисающий рукав одеяний и опускает пальцы в воду. Жидкость плещется в стороны, но не переливается за края, когда он чертит круги по дну посуды.— Мы волки, может, и обособлены, выбирая лишь одного покровителя по праву рождения, но как ты, смертный оборотень, собираешься расколоть небосвод? Сломить порядок, в котором не бывает дня без ночи и Солнца без Луны? Боги едины в своей воле, и пока ты противишься незыблемой закономерности, твои глаза не окрасятся так, как ты того желаешь. Тэхен яростно сдерживает пыл страстной натуры. Гнев то и дело перебивает напоминание о почтительности, что внутренний волк готов выйти из под контроля. — Когда я отрицал существование Луны?! — крепкие ладони сжимают собственные колени. Будь в помещении дневной свет, побелевшие от прикладываемой силы фаланги бросились бы в глаза. — Я не наша мать. Южанка из вождей, приносящая жертву в воде, курам на смех! Я другой! Лучший, сильнейший, отмеченный печатью! Волк рвет ворот на серой льняной рубахе, раскрывая смуглую от загара грудь с одной целью - обнажить шрам на левой ключице. В виде идеального круга с волнистыми короткими чертами, восемь лучей, равномерно удаленные друг от друга. Как на обложках любой книги их истории. Тэхен опускает голову и с силой бьет кулаком в грудь, второй, третий раз, заглушая непрошеные слезы болью. Русые густые волосы, точно такие же, как и у Чимина, только длиннее, плавно раскачиваются. В одном, остающийся навсегда в его сердце, несмышленый щенок прав. Так продолжаться больше не может, они оба истощены бесконечными препирательствами. Тэхен желает обрести полные права перед стаей, а Чимин с тяжестью и муками выбора не решается помочь. Будь младший не столь горделив, вставать на распутье не пришлось бы вовсе. Значит, карты судьбы брошены. Иронично, что отвергающим истинную волю, не ведомую даже богам, по итогу стал именно Чимин. Он тяжело вздыхает, словно повелевая стихией, резким взмахом кисти тушит огонь, исполняя повеление Солнца, свидетельствующее об окончании разговора. — Иди,— устало шепчет.— Передай совету: пусть с наступлением зари соберут всех, чьи руки еще сильны, у врат Капитолия. Ступени должны быть застелены созревшими колосьями пшеницы, так, чтобы не было видно и сантиметра её кладки. Если у юного вождя не найдется волчицы, венок надену я. Молодой волк неверяще ахает. Вновь темнота, но её объятия больше не пугают. — Брат,— взволнованно начинает.— Значит ли это? — Да, с этим рассветом, вместе с первым лучом солнца, что пронзит горизонт, зажгутся и твои глаза. Приди за мной, когда всё будет готово. Пусть нечестивцы устыдятся перед главным жрецом за свою слепоту. Смех разносится гулом, как и хлопанье в ладоши. Тэхён подскакивает на месте, начиная танцевать и петь от радости: — Когда я смотрю на небо, я летаю!— Его плечи расправляются, конечности вытягиваются подобно орлиным крыльям, широко расставленные пальцы, дрожат от прилива крови.— Когда я летаю в небе, солнце спину припекает! Ноги отбивают ритм, перенося тяжесть тела с одной ступни на другую. Голос, огрубевший в пубертате, вызывает в Чимине бурю эмоций, вырывая из памяти ностальгические дни, когда он учил этой песне брата на сенокосе. Ради улыбки, обнажающей ряд белых ровных зубов Ким Тэхёна, старший готов платить любую цену. На приказ «сгинь прочь» волк весело убегает, оставляя жреца одного. Он чувствует, как кожа кисти, напитавшись влагой, неприятно морщится. Лёгкое покалывание сменяется онемением, и долгие неподвижные минуты прерывает шум расстёгивающегося чехла ритуального ножа. Спёртый воздух наполняется запахом свежей крови. Длинный порез вдоль предплечья, ниже локтя, ровным срезом отделяет кожу по обе стороны лезвия. Кровь струится, подобно небольшому ручейку, впадая, как в озеро, в наполненную ёмкость. Совершать обряд на крови в святыне Солнца – богохульство, но это не оплошность, а намеренный акт. Чимин дерзко отказывается от расположения покровителя юга – всё ради того, чтобы показать Луне свою решимость. Богиня принимает этот смелый шаг, и жрецу становится тяжело дышать. Горло выдавливает звуки, словно тонущие в бурном течении, а глаза расширяются от страха. Неминуемая встреча жестоко приближается, и, падая на спину с глухим ударом о ковёр, Чимину мерещится, будто он в реке. Сознание рисует гористую местность с крутым руслом, по которому безвольное тело сплавляется прямиком к обрывистому водопаду. Это не первый раз, когда жрец отправляется в воды Богини, но привыкнуть к путешествию тонких материй, отделённых от физической оболочки, тяжело. Ужас от мысли о смерти тянет его вниз в бесконтрольном спуске к тихой гавани, где кончается путь к первоисточнику. Чимин разбит, словно при ударах о глыбы по‑настоящему сломаны все кости его тела. Мокрый до нитки, он на локтях выбирается на берег, усыпанный мелкой галькой. Женская фигура, многократно превосходящая его в размерах, светится ярким холодным сиянием, подобно спутнику Земли в ясную ночь. Чимин видит её размыто: черты и контуры не улавливаются, да и не может быть иначе. Она сидит, опершись о большой речной камень неподалёку, и невесомо касается кромки воды. Нежный, оглушающе громкий звон голоса богини шевелит кроны деревьев вокруг, её присутствие ошеломляет. – Прекрасный сын зова двух кровей, — произносит она. — Ты зачастил ко мне. Не изнуряй тело ради неблагодарного щенка. И как можно было породить двух столь разных оборотней одним лоном? Риторический вопрос остается тихим, будто весенний ветерок. Шуршащие листья раскидистых дубов замирают. Время останавливается, чтобы дать мгновения необходимого отдыха истощённой душе. Чимин пытается взять себя в руки и восстановить дыхание. К сожалению, это всё, на что он способен. Астральная проекция по‑прежнему лежит наполовину в мутных водах реки. — Я здесь ради нашего уговора. — Готов снять золото и покрыть себя серебром? — спрашивает богиня. Чимин кивает, с горечью поджимая губы. Богиня копирует его мимику, но по другой причине. — Жаль, красная парча тебе очень шла. — её крепкая, словно высеченная из скалы, фигура поднимается в полный рост. Чимин запрокидывает голову, щурясь, и ощущает, как загривок касается основания шеи. — Я напомню условия. Ким Тэхён, отказавшийся приветствовать Луну вопреки высшей воле, будет отпущен под лучи Солнца, в обмен на твою полную принадлежность мне. Стая севера станет новым домом, а чрево наполнится щенками одного из их волков. Так мы восстановим баланс. Чимин тяжело дышит. Первородный источник, в чьих волнах он плещется безвольной куклой, отнимает у него силы, но он всем имеющимся упрямством старается не провалиться в беспамятство. — Как я пойму, кто мой избранный супруг? Богиня смеётся, гладя длинную прядь белых волос, словно представляя себе жреца объектом нежного прикосновения. К великому сожалению, ослабленная душа не вынесет и лишних минут пребывания вблизи. — Ты волен выбрать сам, но я дам подсказки. В любом случае мой любимчик может просить о многом, но помедли с визитами. Теперь ступай. — Её кисть мягко поднимается в прощальном жесте, и следующая ослепительная вспышка как удар под дых. Беспробудный сон Чимина похож на пребывание меж двух миров. Резкая смена места – обещанная подсказка. Он наблюдает белые вершины гор, опоясывающие всю даль чужих земель, зная, что ему предстоит стать скорым странником среди тех хребтов. Впервые увидев столько крупных снежинок, порхающих в небе словно бабочки, оборотень протягивает раскрытые ладони, прижав их друг к другу. В них в ту же секунду падают заледеневшие капли с симметричным стрелочным рисунком и тают в чужом тепле. Мороз щиплет обнажённую кожу, но Чимин поражённо смотрит на удивительную, особенно крупную, чёрную как смоль снежинку. Она растёт стремительно, от тяжести жрец пытается сбросить её под ноги, но тщетно. Пальцы склеены будто намертво. Чернота в вязкой субстанции поднимается вдоль плеч и распространяется по всему телу, пока это абсолютное ничто не поглотит всё вокруг. Просыпаясь в беззвучном крике, Чимин наполняет лёгкие воздухом до отказа. Насытиться кислородом, пусть и пропитанным разными запахами, невозможно. Пустая комната, в которую просачивается свет лампад, по‑прежнему успокаивает. Раз смотритель осветил даже закутки Капитолия, значит, сбор идёт полным ходом, Тэхён должен явиться с минуты на минуту. Зачёсывая назад беспорядочно лежащие волосы, оборотень поправляет одежду, задерживая пальцы на поясе. Прощание. С привычным гардеробом в том числе. В животе скручивает предательское желание выпросить послабление в виде кольца, подаренного братом, но Чимин стягивает сентиментальный порыв в тугой узел. Ему предстоит оставить за спиной слишком многое, даже мелкое напоминание станет якорем, тянущим назад. Удары барабанов становятся всё громче. Крики и хлопанья, наверняка, оглушают уши собравшихся у фасада, но вдоль длинного коридора доносится только далёкое эхо. Эхо и размеренные шаги. Тэхен останавливается, как и в прошедшие сутки, перед дверью. Старший гордо осматривает его высокую, крепко сложенную фигуру. Маленький сорванец, трепавший нервы проказами и детскими выходками, вырос ладным мужчиной. Небольшие тонкие косички свисают вместе с волнистыми прядями за шеей, заправленные за уши. Юный вождь впервые в жизни позволил себе надеть серьги в виде золотых колец, оттого волосы так убраны – хвастает скорым становлением. Мятые рубашки и растрепанные у щиколоток шаровары сменил кипенно белый наряд, пальцы и часть лица обмазаны кровью. – Кого принесли в жертву? – вставая с насиженного места, спрашивает жрец. – Коней. Тэхен непривычно краток, но лишь потому, что ожидание давит сверх меры на неокрепшие морально плечи. Брат велел подготовить часть племени к ритуалу, однако за колоннами на улице собрались все жители: волчицы с младенцами на руках и пожилые оборотни с тростями. От мала до велика пришли приветствовать нового избранника Солнца, в надежде прикоснуться к чуду. Скромностью праздник и не пахнет, а вот грандиозным размахом – да. – Коней? Скольких закололи, что ты так издерган? — удивляется жрец. – Табун. На возглас удивления младший нервно пытается почесать шею, но вовремя вспоминает о ещё не до конца засохшей крови и отдергивает руку. Желудок урчит, выдавая голод хозяина, но виновник торжества готов поклясться, что не способен проглотить и ломоть хлеба – горло сжалось от волнения. Единственная надежда унять дрожь – оказаться в личном пространстве старшего брата, перенимая крупицу его спокойствия. – Я боюсь, — шепчет Тэхен, покорно следуя за жрецом. Чимин не обращает внимания на жалобу. Теперь, когда всё зашло так далеко, обратной дороги нет, новый этап неизвестного будущего страшит. – Напрасно, братец. Бог Солнца ждёт тебя вместе с племенем. Не позорь меня и выпрямись. Первые лучи солнца падают на скошенную рожь вместо привычного каменного среза. Её так много, что Чимин видит толщину пласта даже с нескольких шагов. За ним, с напускной храбростью, плетется волк и мелко вздрагивает, когда мелодичный, нежный, будто засахаренный мёд, голос старшего брата струится в распеве: “На рассвете нового дня мой народ пришёл, чтобы чествовать меня.” Несколько волков у колонн поднимают факелы во весь рост, напрягают мышцы спины и грубо, в противовес жрецу, низко басят: “На рассвете нового дня я пришёл ради поклона, моя новая звезда!” Одиночный барабанщик у подножия ступеней, в первом ряду перед несчитанной толпой, отбивает размеренный ритм, постепенно ускоряясь. В тишине прохладного утра послышался плач, но вой стаи заглушил его своей громкостью. Непродолжительная песня волков оборвалась, и солнце поднялось ещё выше в небосводе, оставляя всё меньше не залитого теплом пространства. “Станет ли моя загоревшаяся звезда вашим путеводом? Спросил я каждого из вас, и вы ответили: веди нас” Чимин хлопает в ладони в паузах, пока тяжёлые барабанные палочки, обмотанные кожей, заносятся вверх для очередного удара. Его песня не прерывается, и каждый из присутствующих затаивает дыхание, давая себе возможность проникнуться обрядом всем естеством. “Я поклялся пред предками клеймить себя ради Солнца, и Покровитель принял долину юга, обещав одарить меня!” Служительница святыни наклоняется так, что её корпус оказывается ниже плеч жреца, и подаёт подушку вверх, над головой, чтобы тому было удобно наклониться. Чимин берёт венок из высохшей лозы, оплетённый красными бархатными лентами, длинной два его локтя, заходя за спину вождя. Не медля, Тэхен падает на колени, сдерживает слёзы и в последний раз смотрит на полный ожидания народ, прежде чем закрыть глаза. Следующий миг, когда он откроет веки, наступит лишь тогда, когда главный жрец позволит. Он молится, бесконечно прося отвести позор, пока песня продолжается. “Кровь из твоей воли, сотканная огнем, я приветствую тебя, и ты приветствуй меня!” Голубое небо у уже почти выглянувшего диска солнца окрашивается ярко‑оранжевым, это цветовое пятно растекается по всему полотну над головами. Раскат грома среди багровых облаков отзывается тряской под ногами племени, будто на миг началось землетрясение. Мир словно раскрашен тёплыми оттенками, синий вычёркнут из палитры. Поистине невообразимое зрелище, внушающее ужас. “Я воин, я десница, я длань. Возвышенный ради нового дня.” Чимин осторожно опускает венок на голову брата. Младший крепко зажмуривается, сгорая в нетерпении, но жрец не спешит. Слишком медленно, будто чего‑то ожидая, он наконец шепчет: — Вставай и открой глаза. Покоряясь приказу, волк поднимается, чтобы обнаружить, распахивая ресницы, павшее ниц племя. Тихий вздох – его удивление непривычным цветам небосвода предшествует широкой улыбке. Кто‑то из толпы, хватаясь за голову, вопит, едва не вырывая клок светлых волос: — Глаза золотые! Клянусь Солнцем, они золотые! Триумф наполняет тело. Гомон и всеобщее веселье разливаются, как река в паводок, по собравшимся, знаменуя окончание церемонии. — Смотри, брат, я – новая звезда, — самодовольно рычит Тэхен, и в нём бушует гордыня. Ожиданию пришёл конец. Жрец улыбается в ответ, не замечая, как кровь течёт по предплечью и пропитывает обшлаг на рукаве. Её бы не заметил и младший из‑за плотной красной парчи, но нос улавливает специфичный запах железа. Рука Тэхена хватает за запястье брата и оттягивает ткань вверх. Этот ровный разрез ему знаком лишь по рассказам стариков, ведающих об обрядах северян, истории, которыми сам вождь никогда всерьёз не интересовался. — Что это, Чимин? — строгий голос и его тон жрецу не нравятся. — Цена твоего упрямства. — Пожалуйста, скажи, чтобы я понял. Чимин закусывает нижнюю губу, собирается с духом и озвучивает то, с чем сам ещё не успел смириться: — Напиши письмо вожаку северной стаи. Богиня Луны пожелала сделать брата вождя юга главным жрецом своего Парфенона и выдать замуж за волка их земель. Таков завет между мной и ней у берегов первоисточника. Драгоценный металл широкого браслета мнется под пальцами сильной хватки вступившего в права волка, раненого до глубины души, одновременно с тем потерявшего дар речи. Утро, ставшее его славным началом, стало и концом.