Тёмные воды

Юнги через прищур буравит взглядом низко пролетающего орла. Тот парит над заснеженной поляной, чужой в местах, где подобные птицы не обитают. Эти края ему знакомы как собственный дом и именно поэтому орел с отливом бронзового блеска в перьях кажется проявлением нереального. В лесах севера и за их пределами, окутанными непогодой большую часть года, в небе никого и не бывает. Ни еды, ни воды – лишь вечный холод и слепящий белый покров. Тогда Юнги осознаёт: он во сне. Нереальность подтверждают и остальные детали. Рубаха, замаранная чёрной субстанцией, руки, обнажённые по локоть, с закатанными рукавами, с которых эта жижа капает на снег. Орёл улетает вдаль, оставляя на ветру длинные перья песчано-белого оттенка, а ветер, свистящий и беспокойный, намеренно несёт их к ногам волка, складывая у самого носа сапог. Понятнее не становится. Символизм видений ему неведом, однако Юнги старается запомнить каждую деталь. Оборачиваясь назад, он чувствует, как челка угольных волос, ниспадающая лёгкими волнами до плеч, влажными прядями прилипает к коже лица и шеи. Картина позади окончательно сбивает с толку. В нескольких метрах тающий снег, словно земля под ним разогрета, превращается в воду и затем становится ручьём, разделяющим мерзлую территорию от долины. На её просторах растёт высокая спелая пшеница, качающаяся золотыми волнами. По правде говоря, Юнги никогда не видел столь дивной природы: она одновременно внушала неведомый страх из‑за нависшего грозового неба и дарила умиротворение. В струящихся колосьях он не сразу замечает волчицу в животной ипостаси, пристально смотрящую на него. Её живот раздут, словно в последние месяцы беременности, но от этого она не становится менее прекрасной. Мужчина сглатывает вязкую слюну, и в груди зарождается незнакомое желание. Обладать. Мысль, не приходившая к нему за немалый цикл, тревожит. Плотно сжав челюсти, Юнги решает обозначить своё присутствие чужестранке, не похожей по окрасу шерсти на местных, громким рычанием. Было бы правильно прогнать непрошенную гостью, но она внезапно направляется вдоль реки по правому берегу, раскрывая пасть. Он набирает полную грудь воздуха и слышит протяжный вой, разрывающий нутро от жалости. По мере её удаления луна на горизонте поднимается выше, смешав воедино времена и явления: день сливается с ночью, неушедшая зима становится соседкой летней поры. Предвестник перемен близился. Оборотню, прожившему спокойные тридцать пять лет среди стаи собратьев, не доводилось увлекаться толкованиями или просить служителей Парфенона разъяснять сны. Это нравилось волчицам, особенно во время посиделок у костра в тихие, безметельные вечера. Молодые девы и юноши, не нашедшие пары, пили травяные настои, проводили обряды по очереди, опуская руку в чашу с водой и приглашая настоятеля занять почётное место. Поэтому Юнги чувствует себя неуютно, стоя перед массивным деревянным срубом. Вероятно, Ким Ынхён уже ждет незваного гостя, но причина прихода смущает чопорное сердце северянина. Когда он занёс кулак, дверь словно по волшебству открылась, и перед ним предстала рассерженная старуха с накинутой на плечи шалью. — Я слепая, а не глухая. Проходи, не стой. В нагретом камином помещении Юнги окидывает взглядом просторную комнату, полностью уставленную сосновой мебелью. Она не украшена резьбой, за исключением нового кресла‑качалки. Миниатюрное кресло с молочно‑белым аккуратно сложенным пледом на спинке выделяется среди остального интерьера, побуждая Юнги задать вопрос. — Намджун скоро женится? — волк разувается, решая не скидывать норковое пальто. Задерживаться нет необходимости. — Ай, дождёшься от вас щенков, как же. Ты и мой внук – сплошная морока, — небрежно махнула рукой пожилая женщина и устроилась у потрескивающего огня. Морщинистая ладонь нащупала кресло вблизи своего и ласково погладила орнамент на подлокотнике. — Я уже и позабыла, какие бывают цвета, пока богиня не даровала мне спустя годы увидеть ночные грёзы. Расскажи мне, Мин Юнги, весть с далеких берегов, которая посетила тебя. Мужчина поджал губы. Эту историю пересказывали все, и ленивые, и дети, ещё не выучившие толком речь. Единственная жрица Луны на все три поколения северной стаи ослепла в попытке увидеть покровительницу. Со всей мощью духовной силы она мечтала, как первые предки, добраться до вод первоисточника, но не выдержала испытания: от силы сияния богини её глаза погрузились в вечную пучину мрака. Сложив с себя полномочия по управлению Парфеноном, Ынхён стала затворницей, бесконечно мечтающей дожить до дня рождения новой благословенной волчицы. — Я старался упомнить всё, но едва раскрыв глаза, мне мерещится только беременная волчица среди урожая спелой пшеницы. — Что ещё? — спросила старуха. Юнги замолкает, пытаясь вытащить из ускользающих образов детали. — Она не могла перейти реку. Точнее, могла, та река больше походила на широкую, неглубокую канаву, и всё же по какой‑то причине она ушла к восходящей луне. — И ты не остановил её? — возмущённо причитает старуха. Будь в её руке кружка, она бы швырнула её в сторону Юнги, даже полную кипятка. — Я планировал прогнать её с самого начала, — ответил он. Потрясённая, пожилая женщина угрюмо опустила лицо. Богиня выбрала твердолобого барана для столь важной роли, и это её разочаровывало. Возраст не всем добавляет ума, уж волкам семьи Мин, точно. — Судьба идёт к тебе в руки, не упусти величайшую из отрад по глупости. Юнги закатил глаза, виня в этом эмоциональность и склонность собеседницы к суевериям. Ответов он не получил, лишь неизменные напутствия, скорее жениться, как и при каждом прежнем визите. Надевая ботинки, мужчина мысленно выбирал место для охоты, перебирая варианты. В этот момент в комнату вошёл ещё один волк. — Задержись, — бросил Намджун приказным тоном. — Мне некогда, я не хочу застрять в лесах ночью. — Тебе и не придётся, — попытался остановить друга глава стаи, но вскоре сдаётся и бросает вдогонку — Хотя бы вернись до наступления сумерек! Приходи к Тёмным водам! Место встречи заинтриговало Юнги, но недостаточно, чтобы он оставил дела и выслушал. Реку, которую местные между собой называют «Тёмной», раньше посещали исключительно ради религиозных ритуалов, но север всё дальше отдалялся от этих традиций. Глупо почесывая тёмную макушку, Намджун переминается с ноги на ногу, не зная, как улизнуть следом, прежде чем ему напомнят о бессмысленности его холостяцкого достоинства между ног. Обижать родственницу ему не по нраву, но подготовить всё к назначенному времени катастрофически трудно. — Надеюсь, хоть новый член нашей стаи будет не таким бездушным. — Откуда ты знаешь? — удивлённо спросил глава. Ынхён не ответила, её мутные от слепоты глаза были обращены к камину. Помимо сурового климата, бесконечных заснеженных полей между хвойных лесов и бурной реки, что сопровождала их почти всю дорогу от начала северных границ, Тэхен отмечал необычную в своей красоте архитектуру домов местных жителей. Высокие, сложенные из цельных стволов деревьев, они выглядели не просто громоздко, а монументально, создавая особую атмосферу. На юге предпочитали точёный камень, настолько безупречный, что ему не требовалась дополнительная опора. Грани идеально стыковались, не оставляя щели и для пылинки, удерживая тяжёлые своды не только Капитолия Солнца, но и других сооружений, в том числе жилых. Холодные стены в жаркие дни служили спасением. При таком материале о резьбе речи не шло, оборотни их племени предпочитали не тратить время попусту, уделяя часы полям и выращиванию фруктов. На севере же роскошь выражалась не в полных до краёв корзинах даров земли, а в искусстве. Углы почти каждого жилища украшали резные узоры, порой простые изображения оленей и сов, но чаще сложные, продуманные сюжеты на плотно закрытых ставнях окон. Это лишь окраина чужой стаи, как правило, чем ближе к центру жизни, тем большим богатством пестрит община. Красиво и чуждо. Крупный гнедой конь фыркает от холода. Мороз колет и небольшую свиту сопровождающих вождя, держащуюся на почтительном расстоянии от Чимина. Тэхен обхватывает сидящего на седле перед собой брата за грудь и прижимает его теснее к себе. Нос щекочут жёсткие волоски капюшона мантии из медвежьей шкуры, которыми были накрыты русые волосы старшего, а сердце сжимается от неминуемой разлуки. Ему противно до скрипа в зубах даже помыслить о том, чтобы Чимин, изнеженный мягким климатом, оказался в вечной мерзлоте. Он так любит подолгу спать на молодой зелёной траве в вечерней прохладе, пропуская ужины и лениво срывать виноград с тяжёлых гроздьев их садов. Но что Луна предложила взамен? Супруга? Даже не смешно. Пусть пропадёт всё пропадом, если волк окажется немил, Тэхен перегрызёт глотки всей чёрной стае. Проклятые чужаки сбиваются в группки по мере приближения к точке назначения, пялясь на непривычный для них цвет кожи и волос. Когда ещё встретишь блондина в краях, где каждая прядь – оттенки коричневого или темнее? Будто диковинная зверушка, думает вождь, натягивая капюшон брата вниз до кончика носа. — Прекрати, мне ничего не видно, — мягко упрекает Чимин. — Ради Солнца, брат, поехали обратно. Я принесу жертву крови и всё, чего бы богиня ни пожелала, лишь бы не оставлять тебя среди подобного сброда, — горячо вторит Тэхен. — Этот сброд считает нас пещерными дикарями, раз жрецу не соизволили пошить нормальную шубу, — отшучивается старший, краем уха подслушав разговор волчиц неподалёку. Конь Тэхена останавливается от натянутых поводьев, и ещё четверо позади послушно вторят вождю. Каждый из волков мрачен, не отражая и тени улыбки, в отличие от нескольких сотен северян, выстроенных в ровные линии. Подобно внушительному войску, они преграждают путь, и Тэхен знает почему. Парфенон впереди настолько высок, что захватывает дух: из белого камня, с колоннами невообразимых высот. Такое не создать одними лишь руками и инструментами. Бесподобная святыня, вероятно, именно благодаря ей здесь образовалось селение. — Я – глава стаи севера Ким Намджун, — басит волк в центре, в короткой распахнутой серой шубе. Его тело опоясывают тонкие кожаные ремни, на которых висят серебряные ножи и серьги‑гвозди в ушах. — Приветствую нашего обещанного жреца Пак Чимина и вождя Ким Тэхена. Тэхену нравится, что старшего выставляют вперёд, даже выше самого вождя племени – это внушает мысль о желанности его пребывания. Он помогает брату спуститься, а затем встает за ним, крепко сжав плечи. — Не снимай, — без права на оспаривание выплёвывает вождь юга, подталкивая к первым коротким шагам. — Я остановлюсь, когда будет нужно. Намджун видит во взгляде южанина вражду. Видит, как играют желваки и как глаза загораются ярким всплеском, словно наполняются жидким золотом. Они знали, что бог Солнца избрал воина, изнывая в зависти перед соседним племенем, что живет под полной протекцией покровителя, пока им приходится довольствоваться буквально ничем. Даже жрец Луны чужак. Противоречий это не вызывало, скорее ревность и чувство, что бесценная драгоценность возвращается к истокам. В конце концов его отцом был северянин. Кровь молоком не разбавить. Рык наполняет грудь. Нос Тэхена морщится от раздутых ноздрей, когти заостряются, разрывая шкуру мантии на плечах старшего. Их путь завершается в паре метров от стаи волков, коренастых и крепких, как на подбор. – Волчица перед тобой воспитала меня и вела под своей рукой вплоть до сегодняшнего дня. Помни об этом каждый светлый день и безлунную ночь, я приду готовый убивать со всем племенем ради брата. А лучше откажись перед богиней от него, и я пообещаю быть тебе союзником до последнего вздоха. Южанин по имени Вонхо сплевывает на снег, слишком демонстративно. – Давай сделаем это сейчас, моя звезда! Чимин не должен быть здесь. Не тот, кто служил Капитолию Солнца столько лет! – И что ты сделаешь? — Намджун обнажает клыки, самодовольно ухмыляясь. Кучка зазнавшихся оборотней против легиона, умора да и только. — Помни об иерархии при двух вожаках, безмозглый волк. Обстановка напрягается. Гостей из южных земель обступают по кругу даже волчицы, пришедшие единственно ради приветствия. Чимин скидывает капюшон, являя гладкое лицо всем, кто не намерен терпеть скорую потасовку. – Приветствую богиней Луны, мой новый дом. Я – кровь её воли, омытый первоисточником. Нежная улыбка и исконное начало разговора среди северян вырывают тихий вой нескольких присутствующих. Слишком рано. Лидеру севера хочется прервать эту бурную реакцию сородичей, но он не смеет уничтожить отчаянную надежду на явление в заснеженные земли жреца Парфенона. Годами пустовавшая ниша главного служителя наводила печаль и на него, воспитанного в почтении к религии. — С моим уважением ты вернёшься домой, как просит твой брат, — обращается мужчина к жрецу. — Только если Луна не явит подтверждение, что Пак Чимин действительно избранник богини. — Тогда веди к водам, что станут отражением истины. Начинаются перешёптывания. Многие верят иноземцу от того, насколько Чимин кажется осведомлённым. Намджун кивком велит расступиться и дать пройти за лес к реке. Волки поднимают тяжёлые деревянные лари, освобождая проход, и медленно весь народ перебирается к месту проведения обряда. На периферии жреца мелькают разные меха, но он неотрывно смотрит в глаза главы севера. Большой. Высок и красив внешне, но заслуживает лишь симпатии. Его волосы - самые чёрные из тех, что успел увидеть жрец, их вид наталкивает на ожидаемые выводы. К великому сожалению – разочаровывающие. Снежинка из его вещих снов вызвала больше эмоций, чем её воплощение в действительности. — Значит, ты, мой будущий супруг. — прозвучало буднично и почти шёпотом, достаточным для слуха Тэхёна. — Хоть не местный голодранец. Вождю легче представить Чимина в главной семье, нежели в домах на окраине. Намджун же, сбит с толку и ему не по себе, но к этому вернуться успеется. — Позволь объяснить, почему мы идём не к Парфенону, — отзывается северянин, вклиниваясь в общий поток и лёгким движением согнутой в локте руки прося следовать за собой. — В былые времена все заявления и подтверждения мы делали у священной Тёмной реки. Будучи ребёнком, мне приходилось видеть редкие свадьбы у её берегов, но со временем течение стало настолько бурным, что кроме одного волка нашей стаи никто не решался войти в ледяные воды. Если письмо вождя юга было правдой и жрец способен говорить с богиней у первоисточника, мы надеемся увидеть, как река ослабит свой ход ради тебя. — Кто этот оборотень? — интересуется Чимин, не замечая в окружающих мужчинах никого особенного. — Мин Юнги, лучший из охотников и ювелир. Его работы ты примеришь на себя очень скоро и, надеюсь, больше не снимешь. Хрустящий под ногами снег промочил тонкую кожу закрытых тапок, но жрец отгоняет жалобы прочь. Ему остается перетерпеть онемение в пальцах и обещать себе долгий отдых у камина с сытной едой. Поздний вечер опускается на лес, унося последние лучи за хвойный массив и крутые скалы. На подходе к каменистому берегу Чимин не сдерживает разочарованного вздоха. Бурное течение можно было назвать самым мягким образом. Скорее бешеным. Жители селения собрались вдоль воды, не уместившись даже на всю доступную обозрению длину, и толпились друг за другом, с энтузиазмом усаживая подростков и хрупких женщин себе на плечи. Всем важно стать свидетелями знамений, предвкушение витает в воздухе. — Тёмные воды так называли за непоколебимую гладь: поверхность никогда не колыхалась, завораживала и поощряла пустившего в нее кровь. До чего же ослабла ваша вера, что ныне волны так вздымаются и в гневе не замечают меня. — Чимин скидывает с себя мантию и передаёт её брату. — Скажи любой из волчиц приготовить ритуальные одеяния. Начинать следует сейчас. Намджун манит указательным пальцем одну из стоящих рядом, а сам наклоняется и по очереди отворяет ранее опущенные сундуки. В каждом из них различные необходимые в достаточном количестве дары. Не нужные в данную минуту, но вожак хочет показать, чем стая способна обеспечить новоприбывшего оборотня. Волчица заправляет длинные каштановые волосы за ворот меха и аккуратно, не роняя подола тёмно‑синей выходной туники, раскрывает предмет одежды перед жрецом. Нижняя часть расшита нитями паутины, судя по невероятно тонкому плетению, на ней ажурная работа в виде горизонтальных волн и нескольких мелких карпов. Голубой отлив плавников удивляет Чимина: краски на юге редкость, и способ их получения кажется ему сокровенной тайной. Он снимает красный халат, меняя парчу на кашемир, и передаёт частичку юга и его традиций Тэхену. Вождь молча перекидывает одежду через плечо, словно полотенце после купаний. Юному волку ненавистно, как брат один за другим избавляется от украшений. Тяжелые золотые серьги ложатся в вытянутую шкатулку, а серебряные вынимаются. Жрец сосредотачивается, прищурившись в сумерках, две пластины, сантиметр в ширину и пять в длину, с цветочными вырезами и инкрустированные фианитами. В тонких пустотах прямоугольника он видит кожу собственных пальцев. Упомянутый Мин Юнги – мастер, явно не знающий равных, его работы удивляют не искушённого подобным Чимина, но настоящее изумление приходит, когда он замечает кольца. В виде изящных оленьих рогов, просто круглых из цветного стекла и самого красивого из существующих на его памяти с неизменным тонким серебряным основанием, волнистым как лоза и граненым розовым бриллиантом в центре. На такое не жаль променять даже материнские кольца, как бы корыстно ни звучали слова. Восхищаться браслетами сил не остается: шедевры тонкого плетения со свисающими всевозможными брелками четырехлистника, растущего в умеренно-теплом лете на севере, и прочих трав. Тэхену отрадно видеть старшего красивым, он надеется, что забота о нём продлится здесь вечно. Белые нижние одеяния остаются прежними, меняются тапки с более плотной подошвой на маленьких ступнях. Чимин поворачивается спиной ко всем и лицом к луне, ставшей яркой в ночном небе за время переодевания. Отражения белого свечения рвутся вместе с журчанием воды, и жрец делает то, чего не ожидает никто. Из под пояса брюк он вынимает железный нож, на вид старый, со знакомой резьбой на рукояти. Намджуна пронзает догадка, что утварь досталась от давно пропавшего члена их стаи - отца жреца. Чимин решительно вспарывает смуглую кожу на обоих ладонях, прячет реликвию в чехол и обтирает лицо тёплой кровью. Тишина оглушает. Северяне прижимают сложенные кисти рук к груди, все как один. Чему суждено произойти, известно лишь избраннику Луны, но и он медлит, накаляя нервы. Читает молитвы, от которых не слышно и части содержания, пока недавно появившийся Юнги протискивается к берегу, на удалении пары десятков метров от вождя. Придя в пустую деревню после охоты, ему пришлось напрячь разум в догадках, отдавая предпочтение дневному приглашению Намджуна к Тёмным водам. Если бы тот понятнее изложил суть, Юнги, глубже всех почитавший богиню, не осмелился бы опоздать. “В полнолуние новой ночи, я пришел рисовать круги на воде.” Жрец хлопает в ладони, не прилагая силы, завершая первую строку сладкого распева. Секундная заминка прерывается раскатом, сотни оборотней, со слезами на глазах, повторяют за избранником покровительницы. “Моя загоревшаяся звезда стала мерцающей за твоим сиянием. И я просил тебя о пощаде.” Иссиня‑чёрные воды замедляются, когда ноги Чимина входят в них по щиколотку. Начиная от кончиков пальцев, гладь резонирует к противоположному берегу, и раздаётся повторный гул хлопков ладоней. “Кровь из твоей воли, омытый первоисточником.” Река принимает каждый шаг в утягивающую глину на дне. Обжигающий холод простреливает поясницу, и жрец кривится. Будь течение всегда столь спокойным, лёд по толщине стал бы непробиваемым. Ладони покрывает тонкий слой пресной воды, подобный красному дыму, размывающий остатки всё ещё струящейся крови. Её немного, но голодные воды окрашиваются в бордовый и у берега раздаются поражённые возгласы. “Я приветствую тебя, и ты приветствуй меня. Я слуга, я длань, я десница, несущая истину ради почившего дня.” Дрожащий голос завершает слова обряда. Собрав всю волю в кулак, Чимин набирает полную грудь морозного воздуха и окунается в воду с головой, символически отдавая тело богине Луны. Он не видит происходящего и не испытывает волнения, как брат при получении дара от Солнца. Ему, помнящему каждый изгиб русла первоисточника, остаётся лишь раствориться среди тянущихся от камней редких водорослей. Он различает, хоть и мутно, как светлые волосы покачиваются вокруг лица, сплетаясь друг с другом. Силы тела на исходе напоминают ещё раз о смертности. Небытие поглотит его когда‑нибудь, но прежде он даст потомство. Необъяснимый логикой образ пронзает его, словно стремительно выпущенная стрела, будоража сердце. Зелёная растительность мерещится как едва завитые локоны средней длины, чернее вороньего крыла. Абсолютное отсутствие цвета. Чимин движется вперёд, пытаясь ухватить призрак незнакомца, но испускает воздух. Теряя возможность оставаться под водой, Чимин начинает подниматься вверх, пузырьки разного размера стремительно всплывают, и какая‑то неизвестная сила, вопреки желанию задержаться на дне, выталкивает его к поверхности. Капли стекают по ресницам, пока расплывчатый образ понемногу проясняется. Тэхен замирает на одном из заснеженных камней, не вступая в реку. Вождь, не понимая, сколько длится ритуал, вырвался из крепкой хватки северян и бросился за братом, мчась за пропавшим в бесконечных минутах Чимином. Под суровым взглядом жреца золотые глаза Тэхена как будто тускнеют, он готов поклясться, что на мгновение видел серо‑голубые радужки брата и с горечью спрашивает себя, куда делись привычные оттенки. За неполные сутки на севере, успел вобрать в себя палитру природы вокруг. Увешанный серебром, приносит жертву у реки ночью под лунным свечением. Как оборотня юга знаменуют лишь мокрые русые прядки. Младший всё же заходит в воду, вытаскивая измученного жреца на берег, если так можно назвать место под начавшимся снегопадом. С тех пор как они пересекли границу, суровая погода не давала им покоя. Тяжёлые меха укутывают Чимина в спасительное тепло. Их подала та же волчица, что снимала вещи с сундуков, только теперь её лицо, исполненное восторгом, залито багровым светом. Чимин оборачивается и видит кровавую луну и реку того же цвета. Свершилось. Усталость накрывает с головой, он падает в объятия брата и отдаётся долгожданному сну. Намджун громогласным рыком приказывает расходиться, пора провожать южан к месту отдыха. После их ухода берег опустел. Луна всё так же светит багровым, но течение вернулось к обычному ритму. У реки остаётся один оборотень, редко моргает, словно опьянённый. Он размыкает сухие губы и выдыхает пар, видимый в морозе. Ноги сами ведут его к тому месту, откуда прибывший жрец входил в тёмные воды, пытаясь уловить среди следов самые маленькие. Собственническое чувство затапливает грудь, взывая к звериному нутру. К необходимости покрыть. Он наступает на два самых чётких отпечатка в снегу, оставленные бывшим южанином, ныне их соплеменником, навсегда втаптывая под свои. И это самое правильное, что мог чувствовать мужчина за весь прожитый цикл. В ушах ещё звенит ритм хлопков, под его равномерный счёт Юнги думает о волчице на пшеничном поле и позволяет дерзкой догадке отбросить прочь остатки самообладания. Жертва той ночью была перенесена дважды.