Тёмные воды

Началом всех путей становится – дорога, проложенная прежде или ждущая первого шагнувшего на нее, неважно. В любом из случаев главное – ясно видеть горизонт, в сторону которого ведет избранная тропа, однако, что в итоге таят за собой ярко освещенные огненные поля лишь предстоит узнать. Когда Чимину исполнилось одиннадцать полных лет, на пороге двенадцати, его впервые избили столь сильно, что встать не было сил. Юный оборотень, привыкший получать тычки со стороны озлобленных волков и желающих им подыграть волчиц, потерял точку отсчета, где придирки переросли во что-то большее. Звериное начало побуждает склоняться к жестокости неосознанно, прощупывая грань дозволенного и миниатюрный, к тому же, рожденный слабым полом, не смог своими хилыми ручками достойно противостоять объединившейся малой стае. Их сплоченность была обособлена исключительно напускной ненавистью к северу, а значит и к той половине Чимина, что передалась от погибшего в жертвенном костре отца. Да и ненавистью ли? Дети знали лишь то, о чем судачило племя, проецировали отношение взрослых к идеальной жертве, не вникая в историю конфликта. Глупо полагать, будто оборотни, не называющиеся даже подростками, станут интересоваться легендами у истоков основания континента. Все, что волновало неокрепшие умы, – фамилия, не присущая ни одной семье юга, и чрезмерно узкий разрез глаз. Ищущий всегда найдет, а значит, аккуратный нос, полное отсутствие двойного века, не выраженная линия нижней челюсти – чужое. Совершенно не свойственный холод темперамента само собой причисляли в пользу северного наследия, но он всего лишь ребенок, не получивший тепла и заботы. Дитя, чье детство закончилось уже в утробе матери, денно лелеющей погибшего возлюбленного. Она плакала ночами, бесконечно ругалась с советом, отвергая нового мужа и безбожно упускала очевидное – косые взгляды к ребенку за ее спиной. Печальный исход для Чимина был долгожданным освобождением. Десятки ног опускались на хрупкие плечи. Особо дерзкий осмелился бить в живот того, кто своим лоном должен в будущем породить величайших потомков, упомянутых в летописи задолго до появления. Кровавый кашель от обрушившихся ударов напугал свору обидчиков до ужаса. Тряска в теле волчицы и жалостный, длительный скулеж разогнали пелену ярости, объясняя сложившуюся ситуацию: они едва не убили не повинного мальчика. В детском сознании оживилась картина взрослых с розгами в руках, и это напугало волчат хуже испускающего дух соплеменника. Все, на что расхрабрились блюстители чистоты крови, – оттащить к поляне обездвиженное тело и скатить по склону вниз, к чаще леса. Чимин не проливал горьких слез, как родительница, не кричал о несправедливости. Он лучше каждого усвоил урок иерархии – право рождения обретает смысл только в сопутствующей силе. Статус сам по себе не значил ничего. Потому, на пороге смерти, оказавшись перед ликами двух богов, мальчик не просил – требовал абсолютную власть. На стыке пшеничного поля, с колосистой рожью и заснеженной бескрайней степью, с горными хребтами, он стоял по щиколотку в мелком ручейке талых вод, перед двумя высшими созданиями всех миров, не ведая, сколь дерзким им казался. — Ответь, дитя, — женщина, объятая ярким свечением, хмуро осматривала ребенка сверху вниз. — Отчего отвергаешь мое предложение стать жрецом? Твоё положение возвысится вместе с моим благословением. — Кровь отца едва не привела меня к гибели, — безразлично отвечает он. — Мне не интересно благословение, из-за которого меня вышвырнут на ничейные земли, пусть он отметит меня. Короткий указательный палец волчицы тычет в фигуру, на десятки метров возвышающуюся над ним. Крепкий, смуглый мужчина с ярко-рыжими вьющимися в кудри волосами и густой бородой рассмеялся. Бог бьет ладонью по бедру: непримечательные действия отдаются оглушительными звуками раскатов грома. — Ты не нужен мне, малец, соглашайся или проваливай в забытье, — попытался припугнуть бесславной смертью, словно вечное забвение могло устрашить изуродованную тяжестью испытаний душу. — Луна видит ценность в помеси, но не я! Я жажду воина в потомке юга. Чимин стискивает челюсть от унижений. Он и есть потомок юга, семьи вождей, но даже боги пинают его как мяч, сшитый разными остатками кожи скота после убоя. Не имеющий цельности. — Чем больше слушаю эти речи, тем больше твоя физиономия походит на морду старика-настоятеля. Тогда как насчет того, кто сегодня избил меня? — дерзит мальчишка. — Таким ты представлял славного воина? Задиристый шакал, избивающий волчицу в толпе, потому что сам по себе ни на что не способен? Бог хмурится. Его ярко-белые, с особенно ярким контуром, без зрачков глаза слепят, однако Чимин упрямо держится, не отворачиваясь. — Ты видишь мое лицо, мальчик? А её? — кивок в сторону Луны. — Какими мы предстали перед тобой? — Высокими мужчиной и женщиной, — оборотень щурится, вскидывая голову еще выше, к небу. — Она красивая, с длинными волосами, а ты мерзкий как настоятель, с огромными губами и рыжий. Боги переглядываются. Тишина заполняет пространство, даже время замедляет свой ход. Чимин словно заново научился дышать в этой передышке, полной грудью втягивая свежий, морозный воздух. Он то и дело разглядывает слишком медленно раскачивающиеся колосья ржи, на которых пульсирует пламя: то вспыхивает, разгораясь оранжевыми всполохами, то утихает до маленького синего свечения. Юный оборотень заворожен. И здесь, в нём просыпается осознание ценности. Не изобильного поля, о котором он слышал из религиозных проповедей в Капитолии. Не горной реки, высекающей себе путь сквозь каменные глыбы, к первородному истоку. Ценность, что наполнила пытливый разум – это собственное величие. Среди иных миров, он пребывает живым мертвецом, и вот-вот что-то коснется его. Что-то, похожее на забытое слово, которое маячит в памяти. Как утраченный вкус, но живущий в воспоминаниях и на корне языка. Что-то, о чем запамятовали боги в сотнях тысяч прожитых веков. Чимин закрывает глаза, сосредотачиваясь на воздушной стене, за которой Солнце и Луна оживленно беседуют, и представляет, как разрезает её толщу. Как внезапно раскрытые невидимые врата, сквозь которые вырывается сильный порыв ветра, вздымая русые волосы по направлению дуновения. — Как ты сумел, дитя? — гнев наполняет тяжелый взгляд бога. Даже во времена первых, никому не хватало сил врываться в обиталище богов по своему усмотрению. Наглости в том числе. — Да или нет? — Чимин нетерпелив. Либо его жизнь изменит вектор в противоположном направлении бесконечной восходящей, либо станет коротким отрезком, и финальную точку следует ставить прямо сейчас. Мужчина краснеет. Лицо заливается алой краской, как у стариков, поднимающихся с долин после изнурительных покосов: физических нагрузок, не соответствующих их возрасту, но Луна касается чужого запястья своими длинными, едва ли не паучьими пальцами, чрезмерно бледными, предвещая гневную вспышку. — Уступи. — Солнце недоверчиво озирается. — Быть может, оборотень пророчеств – это он. Что мы упустим, даровав шанс? Он сгинет, не выдержав благословения, или станет нашим спасением. — Хилой волчице я не дарую глаз бога, — не то чтобы Чимин их желал. Достаточно права управлять Капитолием. — Но я готов признать тебя жрецом ради Луны. Храни завет двух богов и помни: ты лишь следуешь нашей воле и просишь принять молитвы, пусть власть не опьяняет, однако не позволяй ущемлять себя остальным. Ты теперь носишь корону и держишь диадему, наследник зова двух кровей. Бог набирает полную грудь воздуха, выдыхая со свистом, сносящим прочь. Чимину мерещится, будто он проваливается вниз, как с края уступа в бесконечную бездну, и далеким эхом звучит первое повеление, данное ему как новообращенному жрецу. — Оповести племя, что избран, достойным моего имени гласом. Дальше темнота. Чернее ночи, в которой нет света ни одного из знамений дня и ночи. Но есть надежда. Жрец приходит в себя после того, как полуденное ярко-голубое небо сменяется закатным заревом, а его печаль – ликованием. Он тяжелым шагом, из-за полученных увечий от побоев, идет босиком к Капитолию, удивляя смотрителей. Голодранец и вечный недотепа скоро станет их господином, но до тех пор, каждый из присутствующих в величественной святыне внутри каменных стен непонимающе косятся. Тучный оборотень, служащий главным в редкие отлучки настоятеля, хрюкает подобно свинье, не сумев подобрать от возмущения слов. Брань среди залов Капитолия недопустима, оттого язык едва не застревает в глотке. — В моем сарае и того чище. Где ты был, что так убого выглядишь и как посмел явиться сюда? Служитель берет на себя инициативу выдворить явившегося на улицу, дабы не оттирать идеальную бежевую мраморную кладку. — Заткнись. Чимин не вскидывает подбородок слишком высоко. Он не задира, а полноправный хозяин этих стен. Лишь гордо выпрямляет спину, без тени страха ступая на пару ступеней вверх, туда, где виднеется возвышающийся алтарь с огромной золотой чашей, полной масла. Заветные несколько метров покрылись вековой пылью: никто не смел ступать на них ради уборки. — Мальчик, — неожиданно появившийся настоятель вынуждает всех опустить взоры вниз. Почтеннейший из совета, седовласый старик с густой бородой, мягко окликает. — Ты знаешь, что делаешь? Юная волчица смеривает настоятеля взглядом снизу вверх, задерживаясь на морщинистом лице. — Ты похож на бога Солнца. — коротко отвечает и продолжает восхождение по алтарю. Клок волос, вырванный без колебаний, становится первой жертвой – плоть от плоти, после чего пламя озаряет Капитолий. Сотканный огнем по правую руку и омытый первоисточником по левую положил новое начало с преклоненных колен бывших ненавистников. Когда Чимину исполнилось четырнадцать, он заканчивает свое обучение, перенимая пост настоятеля. К нему никто не смеет относиться с пренебрежением. С плеч свисает халат из красной парчи, а повседневной одеждой становится белый комплект. Кому придёт в голову давать черновую работу избраннику покровителя? Уши подростка проколоты ради длинных свисающих золотых серег, что оттягивают своей тяжестью мочки, а на запястьях широкие браслеты. Жрец не знает более бедного существования, купаясь в обожании, но вот, он стоит плечом к плечу с уже бывшим главой Капитолия у своей матери в покоях и не может оторвать взгляда от маленького щенка, смотрящего на него загнанным зверем, пока взрослые говорят о насущных вопросах. Этот день должен был стать триумфом. Смыть позор северной фамилии и наконец получить заслуженное по праву – называться волчицей из семьи вождей официально. Ким. Возвеличенное свершение, однако мать противится. — Я признала его родив! Впишите в семейную книгу, но не смейте и помыслить менять фамилию! Он Пак! Из вод Луны, как отец, не позволю предать его имя подобной глупостью! Женщина разъяренно кричит. Мечется от постели к креслам, швыряя подушки из стороны в сторону, пугая помогающих по хозяйству волчиц. Те бегают как умалишенные, вслед за ней наводя порядок, но им нет дела, до того, кому впору зваться будущим вождем. Жрец смотрит на щенка, который пытается сдерживать слезы, вытирая грязным рукавом серой рубахи веки. Будто оборванец, как и он сам годами ранее. Ненужный матери. Брошенный отцом. Не удостоенный внимания среди истерик, ругани и перебранок. Чему еще довелось стать свидетелем ребенку лет пяти или около того, ведомо лишь богам. Чимин смотрит и недоумевает. Ким. Он – Ким Тэхён, не бастард и не ублюдок, а влачит такое же жалкое существование. Палящее Солнце, объясни на милость, чего ради он так стремился к наследию вождей? Будто это могло сделать его счастливым. И тогда Чимин находит в глазах сводного брата, недоверчиво глядящих, искру. Она напоминает ему о собственной вере в лучшее будущее, в момент встречи с богами, и быть может, для этого маленького мальчика – Пак Чимин сродни спасительному берегу. — Хорошо, — перебивает жрец, распустивших языки в нелестных речах, оборотней. — Я буду покорен вашей воле, мама, но отдайте мне на попечение брата. — Жрец, — пытается сопротивляться старик, складывая ладони как в молитве, показывая всю отчаянность ситуации. — Так нельзя, ваше положение обязывает стереть позорное пятно. — Я и есть это пятно, как ты собираешься меня стереть? — Чимин прикрикивает. Разворачивается лицом к лицу столь резко, что серьги бьют свисающими золотыми пластинами по шее, не успевая за оборотом головы. — Смеешь перечить жрецу двух богов? Не испытывай мое терпение, а вы, матушка, прекращайте орать. Женщина обиженно поджимает губы. Она бы резко осадила своего сына, но не смеет помыслить о том, чтобы дать пощечину избраннику богов, особенно, если он просит избавить ее от самой большой из проблем. Нежеланный сын, от которого она не могла отвернуться, наконец, будет удален от неё. Она сможет покинуть мир навстречу незабытой любви или же иллюзиям о ней. Скинуть бремя ненавистного брака, погружаясь в пучину скорби – теперь воплотившаяся в явь мечта. — Забирай. — она кивает в сторону щенка, даже не удосужившись взглянуть в глаза несчастному ребенку. — И не смей возвращать, теперь он твоя забота. — Говоришь так, будто ты заботилась хоть о ком-то. Тихий укор все присутствующие предпочитают не замечать. Чимин берет на руки сводного брата, покидая дом, чью каменную кладку не переступит и после смерти матери. Накануне своих восемнадцати, ближе к осени, они с Тэхёном приходят на сенокос. Мальчик отбрасывает привычную квадратную улыбку, понуро оглядывая волка старше себя на многие годы, с морщинками у глаз. Тот рад видеть Чимина, любезничает с волчицей, вызывая в груди совсем юного волка ревнивый рык – несуразный, без глубокого переката, как если бы голос был сломан пубертатом. Несмотря на страх перед неравным по силам соперником, – храбрится, пусть и сжимает ладонь жреца от страха со всей силы. Тэхену девять. Он мал, но выше сверстников. И это ясно, почему. В бесконечном обожании у подола расшитых халатов жреца, малец получает самое лучшее во всём. Горячий кусок мяса, хрустящий хлеб, только свежие фрукты, новые вещи каждую декаду, подходящие по размеру растущего по минутам организма. Он, Ким Тэхён, забывший обо всех тяготах младенчества, не вспомнит и крупицы болезненных воспоминаний, даже намеренно пытаясь урвать хоть малую их часть. С осознанием собственной вседозволенности и задиристым нравом он не понимает, в какой момент старший брат начал бросать строгий взгляд в его сторону из-за жалоб о мелких проделках. Яркое солнце, что такого, в выброшенном подносе с хлебом, потерявшем тепло печи? Тэхёну девять. Он привилегирован, но для других сверстников, помогающих родителям в ежедневных трудах, подобное – немыслимая дерзость. Их уклад жизни прост: что посеял, то и пожнешь, а раз так, любому труду есть соответствующая цена. Урок, который пора преподать будущему вожаку племени, предельно прост: его благо и сытое существование – заслуга оборотней, согласившихся с превосходством правящей семьи над собой. Их выбор следует уважать, быть достойным его, ведь тот, кто возвысил, может скинуть с пьедестала, устав от пренебрежения. Тэхёну девять. Ему и близко не уловить глубину суждений брата, видя в решении Чимина подобие наказания, но должно пройти время, чтобы принять столь дальновидную заботу. Всё, что делает жрец для младшего, – ради его блага и не более. — У меня к вам просьба. — Чимин протягивает золотую монету оборотню, прежде подув на неё, словно сдувает невидимую пыль. — Пусть бог Солнца одарит твои поля богатым урожаем, в обмен на помощь мне. Мужчина бросает попытки шутить, с лицом, преисполненным радости, от мысли об ожидающем его урожае, и кивает, готовый выслушать. — Чем я могу быть полезен, нашему жрецу? — Мой любимый брат, — парень подталкивает мягким движением кисти между лопаток младшего вперёд. — Я жалел его сколько мог, но пора, как подобает истинному волку юга, заработать первые трудовые мозоли. Твой сын, Чонгук, тоже здесь, вдвоём им будет веселее работать серпом. — Конечно! — мужчина стучит раскрытой широкой ладонью по бедру, озаряясь неподдельным воодушевлением. — Будущий вождь должен уметь многое! Я с удовольствием позабочусь о нём. Чимин кивает. — Я буду приводить его каждое утро и забирать перед молитвой в зените. По крайней мере, брат обещал прийти к обеду. Тэхён нехотя идёт за взрослым оборотнем, обдумывая пути отхода. Много ли нужно смекалки, дабы пропасть с поля зрения в случайный миг? Его густые русые волосы, точь-в-точь как колосья спелой пшеницы, сольются с рожью, знаменуя удачный побег. Это отличный план, но вот, он видит такого же недовольного щенка с носом-картошкой, чей взгляд постепенно становится радостнее, провожая каждый шаг юного вожака, и ему приходится отказаться от нелепой идеи. Дни шествуют друг за другом, заключаясь в месяца, тёплый летний ветер сменяется лёгкой прохладой после рассвета, что быстро пропадает через считанные часы. Луна следует за Солнцем и наоборот, круговорот суток неизменен в своём постоянстве, и среди этой бесконечной череды, взаимоотношения двух щенков подобны разгорающемуся пламени. Чимин видит счастливый оттиск после встреч с первым настоящим другом, выраженную в бесконечном потоке: “Чонгук сказал…” и приглашает щенка провести обед вместе с ними, под тенью раскидистого дуба неподалёку от сенокоса, пока работа продолжается для остальных. — Чонгук сказал, что они с отцом ходят в лес “бурых медведей” расставлять капканы пару раз в месяц! — Тэхён не обращает внимание на принесённую жрецом еду, сминая лозья постеленой на земь циновки. — Отпусти меня с ними, прошу! Названный Чонгуком не в состоянии пошевелиться, испытывая долю стеснения перед чрезмерно холёной волчицей в обилии золотых украшений и бежевых одежд. Он понимает, отчего Тэхён позволяет себе хватать рукава незапятнанной рубахи, пока под ногтями хранится грязь после очередной игры в земле, но отец велел не совершать лишнего при самом жреце, и Чонгук внимает родительскому приказу. — Тише, тише. — жрец тянет младшего, усаживая рядом и мягко похлопывая по циновке с другой, свободной стороны. — Иди к нам, Чонгук, давай поедим, а после я тоже научу вас кое-чему. Щенок срывается с места, сглатывая слюну от ароматного запаха, исходящего от еды. Тэхён с удовольствием делит на ломти остывший хлеб, не капризничая, даже позволяет себе ругать старшего брата за то, что плохо обернул булку, глядя на сыплющиеся крошки. Гордость пронзает сердце жреца. Его ненаглядный, любимый щенок становится волком. — Чему ты нас научишь, брат? — любопытствует младший. — Песне. — разочарование на лицах волчат не прикрыто настолько, что те перестают жевать мясо. — Вы не хотите учить песню первых оборотней юга? Её мотив не звучал долгие годы, бог Солнца разочаруется в вас, но что поделать, тогда пойдем в Капитолий, я почитаю вам сказания о племени. Манипуляция безотказно действенная, ведь те подскакивают на босые ступни, протирая молочные усы, готовые внимать. “Когда я смотрю на небо – я летаю. Когда я летаю в небе – солнце спину припекает.” Уже взрослым, полноправным вождем юга, Тэхён научит этим строкам собственных детей. А до тех пор, Чимину предстоит войти в пору своего первого совершеннолетия. Отныне он – волчица, за которой соплеменникам не запрещается начать ухаживать. В любой из ясных дней, чрезмерно жаркой осени, он может себе позволить принять брачный дар приглянувшегося волка, и в этом его право, однако жрец умом и сердцем в других заботах. Все мысли целиком посвящены младшему брату; что в силу юного возраста волчонок мог бы дополнительно освоить ко всему прочему арсеналу умений? Тэхён смышленый, наизусть помнит многие страницы из священных писаний, разбуди хоть посреди ночи – без заминки прочтет по памяти обеденные молитвы, но то не удивительно: его воспитывает настоятель Капитолия. Малец работает в поле, охотится, расставляя капканы с Чонгуком, а в вечернее время таскает ведра с водой к стенам святыни, дабы уходящее солнце согрело ушаты для ванны. А Чимину всё недостаточно. Жадность пропитывает израненную душу от незабытых обид. Он клянется уберечь безмерно любимого брата, и для этого необходимо больше. Следует выжать всё, до единой капли из собственного положения, просто жрец не ведает, каким образом девятилетний мальчик может соответствовать его непомерным желаниям без ущерба для счастливого детства. Больше всего Чимин боится стать тем, кто сломает хрупкую ветвь, что сам бережет от всякой непогоды. Парень горько вздыхает, снимая серьгу с правого уха. Он мягко зажимает между большим и указательным пальцем мочку, массируя онемевшую плоть. Золотая чаша над ним горит, обдавая жаром всё центральное пространство Капитолия, а сам он сидит на расстеленном ковре поверх мраморной кладки, подле алтаря. Его служба подходит к концу, пора заниматься вечерней рутиной, перед отходом ко сну. Дожидаться младшего – некий ритуал, но на закате этого дня привычный ход меняется. В худшую или лучшую – под каким углом смотреть. Случается следующее: полная женщина, лет тридцати, одна из тех, кто держит огромное хозяйство, тащит по коридорам святыни за ухо Тэхёна. Малец шипит, морщась от боли, но упрямо поджимает губы, не выказывая явной раздосадованности, а во второй у нее в широком хвате ладони зажаты шеи двоих гусей. Мутные темные глаза в безвольно повисших головах заранее дают понять о произошедшем: Тэхён наверняка шкодил по чужим дворам. Вслед бежит со слезами на глазах Чонгук, безрезультатно оттягивая свободный крой серой туники волчицы. Та прет подобно медведю – напролом, не обращая внимания на просьбы щенка не жаловаться жрецу. — Тётенька, простите нас! — мальчик упирается пятками в пол, но спотыкается, отпуская кусок ткани. Взгляд мечется от крупной спины к тонкой на её фоне фигуре медленно поднимающегося с ковра жреца. Быть беде. Неминуемо быть, ведь Чимин не дышит. Расширенные зрачки за доли секунды сужаются до щелок, пугая Чонгука с проступающим на лбу холодным потом. Ему никогда не приходилось видеть взрослого, готового убивать, и от того, волчонок замер на месте, слепо подчиняясь хищнику напротив. — Посмотри, жрец! — кричит она, вздергивая Тэхёна за раскрасневшееся ухо, да так, что мальчик скалится, обнажая короткие клыки. Чимин не мигает. Впитывает новое для себя чувство, находя кончиками пальцев под красной парчой халата рукоять отцовского ножа. — До каких пор это будет продолжаться!? В прошлый раз ты даровал мне золотую монету, и мое хозяйство увеличилось, но душегуб одним своим видом пугает птиц до смерти! В каменной кладке стен её звонкие возмущения отбиваются эхом. Чимин не слышит. Вынимает нож с длинным толстым лезвием и резной серебряной рукоятью, подходя вплотную. Одинаковый рост. Неправильно. Чимин мягко тянет за локоть брата, тот, прижимая все десять пальцев к уху, подобно мыши юркнул за спину старшего. Женщина хмурится. Не понимает чужого настроя, безрезультатно гадая, что станет следующим шагом жреца: он бьет стопой ноги, с непостижимой силой для такого телосложения, волчице по голени, вынуждая преклонить перед собой колено. Из-за небольшого, но лишнего веса она падает на оба, больно ударяясь о твердый мрамор. В ту же секунду растерянно смотрит по сторонам на подающие светлые волоски. Они осыпаются сотнями, один за другим, прежде чем тяжелая, густая коса, срезанная, падает к носкам кожаных сандалий жреца. Волчица поднимает голову, чтобы прояснить случившееся, но, подобно Тэхёну, прикладывает обе ладони к щеке от обрушившей жалящей пощечины. Кровь приливает к лицу мгновенно, вместе с обидой. Не такого она ожидала. Сердцем вожделенные две золотые монеты обернулись крахом. — Не будь здесь волчат, я бы убил тебя, перерезав шею. — ледяной тон, не присущий жрецу, своим холодом понизил градус. – Дрянь, как посмела поднять руку на будущего вождя юга? Он говорил тихо, но каждое слово ощущалось как гром среди ясного неба – ужасающе громким. — Ты поплатишься, передо мной в этой жизни и в иной перед ликом бога Солнца, ибо я проклинаю тебя. — коса, подобно змее, извивается у пальцев ног Чимина, начиная сгорать в неведомо откуда вспыхнувшем пламени, напоминая живое существо. Если бы заплетенные волосы имели звучание, оно походило бы на истошные стоны заживо сожженных в жертвенном кострище оборотней. — Наказание плотью от плоти – ты не познаешь счастья родительства, будучи недостойной его. Наказание болью от боли – ты станешь изгоем долины, будучи отшельницей. Золотая цена – кровь от крови, если желаешь прощения перед Солнцем, но от меня его не жди, поскольку, я наперед знаю, твоя оплата станет железной, а раз так, проклинаю твоих сестер, проклинаю братьев, проклинаю их детей и детей их детей. Три колена за две монеты и моя в придачу. Так мы уравновесим чашу. Ярко-желтая монета, небрежно брошенная, падает на пол, как опущенный топор, занесенный над плахой. Приговор для одной, назидание для остальных. Чужое горе стоило жрецу двух богов, одного золотого пятака. — Чонгук, — зовет жрец, приукрашивая интонации настолько, насколько это возможно, пребывая в мрачном настроении. — Ты ни в чем не виноват и мог остаться в стороне, но твое храброе сердце не позволило пропасть другу в беде. Спасибо, прими моё приветствие богом Солнца. Мальчик протирает рукавом рубахи мокрый нос, втягивая в себя подступающие сопли. На самом деле, Чон Чонгук – трусишка, коих стоит поискать, однако находит в себе силы вскинуть подбородок вверх, на манер Тэхена, и кивнуть в ответ. Чимин улыбается, положив ладонь меж лопаток младшего брата, уводя в лабиринт узких коридоров Капитолия. Тишина топит собой пустые проходы, накаляя воздух. Юному оборотню тяжело вздохнуть громче положенного, да и как оно, положено то, дышать, когда твой опекун впервые на памяти сквернословил, осыпая проклятиями нерожденных потомков? Всё из-за Тэхёна. Чимин был неоправданно долго мягок, не имея твердой руки, дабы хорошенько выпороть за непослушание. Отцовская хворостина в подобных казусах резво отрезвляла, но нет, вместо него, пощечину получила женщина, не сумевшая удержать дерзкий порыв дурного характера. — Брат, — тихо, с большой долей неуверенности шепчет волчонок. — Прости, я виноват. Только боги свидетели, сколько раз он уже повторил эти слова и скольким разам суждено сбыться. — Да, целиком и полностью виноват. — Чимин останавливается перед огромной дверью, настежь открытой. Место личного уединения жреца Тэхён видит впервые, за порог небольшой комнатушки ступать не дозволено никому, но старший кивает в глубину темного помещения, с явным недовольством на лице. — Я велел тебе не приближаться к ее двору и на версту. Мои слова стали пустым звуком. — Не правда, брат! — снимает сандалии перед тем, как ступить под деревянными откосами. – Даруй ей благословение, забери слова обратно, пожалуйста. — Ни за что! — дверь за спиной Чимина захлопывается, в тот же момент чаша с маслом на полу зажигается. — Ты провинился, в том правда, но она должна быть благодарна за то, что платит железную цену, подобное непростительно! Подойди ко мне. Приказ брата юный оборотень исполняет без заминки. Сглатывает ком, пытаясь заглушить скулеж с горьким сожалением от собственного непослушания. Тэхён знал не понаслышке о разгневанной стороне старшего, но вместо порицания получает поцелуй в макушку. Само собой, ребенок удивляется. Под приглушенным теплым освещением ищет по инерции карие глаза, утыкаясь взглядом исподлобья на контур скул ближе к линии челюсти. — Никто не смеет так с тобой обращаться. Тэхён, — вздыхает жрец, — Я сам учил не мнить выше положенного о статусе вождей, но разве когда-нибудь, хоть единожды, наказывал сносить чужое неуважение? Ты не просто местный шкодник, ты – Ким, будущий правитель этих земель, равно как твоя обязанность – жить во благо племени, их удел – быть покорными тебе. Твой статус обязывает каждого закрывать глаза на проделки, и взамен я щедр к ним, но никогда, запомни, никогда более не позволяй чужой руке возвыситься над твоей. Там, где заканчивается уважение, должен царить страх. Не бойся применять устрашение, оно ходит рука об руку с благоразумием. Тэхён обнимает брата, носом утыкаясь в ворот белой туники. — Что значит золотая цена и железная плата? — Непомерно высокая цена за содеянное и недостойная, жалкая расплата. — отвечает старший. — Запомни и предупреждай обидчиков о золотой цене. Пусть они будут готовы понести ее. Ответь мне, если понял, почему. Младший сжимает в кулак красный халат на спине Чимина, сминая мягкую ткань. — Потому что я – Ким, кровь из вождей и будущий правитель. — Недостаточно. — приказывает продолжать. — Потому что я не должен терпеть чужое неуважение, являясь братом жреца двух богов. — Недостаточно. — неполное утверждение. — Потому что я волк, чью гордость задеть непростительно. Я сильнейший, сотканный из огня и им же закалённый, не сегодня, но потом стану отмеченным, и они должны уважать это уже сейчас. — Верно. Тэхён не понимает значения сказанного в полном объёме. Повторяет бесконечные напутствия как одну из заученных молитв, и жрец не глуп, не обманывается бездумно брошенными словами. — Ты доверяешь мне? — младший разрывает объятия, с немым вопросом в глазах уставившись на брата. — Не бойся и поддайся. Юный вожак кивает. Пальцы жреца ложатся на грудь, и он их растопыривает подобно вееру, как можно дальше друг от друга. Тэхён уже чувствует, как сильно они напряжены, но продолжает расслабленно стоять. Волчица напротив глубоко дышит, сжимая пухлые губы в узкую полоску. Набраться решимости никак не выходит, однако, пока не передумал окончательно, толкает волчонка прямо спиной в горящую чашу. Запах обожжённой плоти тут же неприятно бьёт по ноздрям, и жрец зажмуривает глаза, боясь увидеть искажённое от боли выражение лица брата. Тэхён ударяется о золотую посудину, разливая кипящее масло, что впитывается сквозь рубаху, разъедая смуглую кожу, а вслед священный огонь окутывает весь торс, вырывая остатки кислорода из лёгких с громким криком о помощи. — Брат! — Тэхён безуспешно кувыркается по полу, не сдвигаясь дальше чем на несколько сантиметров, будто прикован невидимыми цепями к застеленным коврами полам. Здравые суждения, отчего не загорается пряжа под ним, перекрывает страх ярко горящих языков пламени перед глазами. Треск огня всегда помнился как тихий расслабляющий звук, но в самом его эпицентре кажется оглушительным. Агония длится ошеломительно длительную минуту, стихая постепенно. Тэхён смаргивает в предобморочном состоянии, в слабом остаточном свете ищет глаза Чимина, обращаясь к ним за утешением, и находит их полными проступающими слезами. — Ты – Ким Тэхён. — вопреки убитой горем от содеянного душе, голос старшего отчуждённый и ровный. — Кровь из воли бога Солнца, сотканный огнём и им же закалённый. Теперь, познавший, какого это, и ставший отмеченным печатью. Будущий воин солнца, вставай и будь сильным. Боль пройдёт. Боль пройдёт, но то, что закаляет одних, ломает других. Узнав о печати в виде солнца на груди вчерашнего проказника, волчица не выдерживает мысли, что смела тягать за уши избранного покровителем юга воина, и лишает себя жизни добровольно. Вопреки предубеждениям Чимина, она платит золотую цену, и в этом замысел богов. Показать жрецу, что он такой же смертный оборотень: ведающий открытое, не знающий сокрытое. Чимину всё равно, он не кичился данным ему благословением ради себя, от того наглядная демонстрация ошибочности не преуменьшает собственного достоинства. Год минует стремительно. На теле юного вождя не остается и следа от ожогов, зато красуется ближе к левой ключице идеально очерченный солнечный диск с симметричными лучами по обе стороны, и мальчик не гнушается снимать рубаху на покосе, намеренно демонстрируя печать, что вызывает в волках больше восторга, нежели в волчицах. Чонгук давится хлебом каждый раз, обводя пальцем круг, а остальные охают в восхищении. Помогающих на полях день ото дня все больше, присоединившихся к расставлению капканов юнцы так же растут в количестве, а Чимин впервые вызывает в ком-то чувства, что потревожат на долгие годы. — Ли Вонхо, — волчица окликает высокого, до немыслимой зависти крепкого парня. Едва взрослее самого Чимина, Вонхо выглядит не по годам физически развитым, разбивая сердца юношам и девам в сладких обещаниях. — Не мог бы ты меня выслушать? Блондин укладывает длинную челку назад, напрягая внушительный бицепс руки в простом движении. Продемонстрировать себя жрецу Капитолия – приятная шалость. Десять лет волку или же двадцать стремление привлекать противоположный пол либо осознанное, либо неосознанное, но в случае Вонхо показательно явное. — Приветствую богом Солнца, наш жрец. — едва не брошенное “прекрасный” к счастью застревает в горле, оставаясь невысказанной дерзостью. — Приветствую. У меня есть просьба. — Чимин растягивает сочные губы в подобии легкой улыбки, приковывая взгляд волка к ним. Невольно облизываясь, Вонхо давит в себе непристойное желание оценить с ног до головы фигуру жреца. — Возьми меня с братом на охоту. Я не буду мешаться, лишь понаблюдаю в стороне. — Разве он не охотится с Чонгуком? — Расставляет капканы. — зачем-то уточняет, будто смысл от сказанного меняется. — И что? — волк придвигается плотнее, с удовольствием отмечая приличную разницу в росте, и если бы взгляд жреца не стал в одно мгновение укоризненным, он подумал бы, что разговор затевался дабы привлечь внимание. — Какая разница, каким образом попадется добыча? Чимин вздергивает брови вверх. Житейская мудрость “сила есть ума не надо” предстала в живом воплощении. — Предлагаешь воину солнца сидеть и ждать, пока лань не угодит в расставленные сети? Запомни, Ли Вонхо, если чего-то желаешь – это нужно брать, пока не увел другой, более решительный охотник. Загнать добычу в нужный капкан или отсиживаться, пока она случайно ступит в него – абсолютно разные вещи, и лучше тебе усвоить мой урок уже сейчас. О, если бы только Вонхо знал, каким горьким образом и сколь поздно он усвоит этот урок. Среди лёгкой заинтересованности у него не возникнет мысли проводить параллель между волчицами и добычей в лесах медведей, от чего станет проигравшим. Но в данный момент, перед ним жрец бога Солнца и старший брат юного вождя, а сам волк не в том положении, чтобы отказывать. Дело не плевое, и иметь в должниках выходцев правящей семьи удобно. — Без проблем, отправимся завтра на рассвете, — игривые нотки проскальзывают в голосе, под прикрытием заботы, — оденьтесь потеплее, жрец. Впрочем, я всегда могу одолжить рубаху. Чимин давит смешок. Ради всех богов, сгинувших и ныне живущих, он не настолько отчаялся, чтобы раздевать самовлюблённого волка и пялиться на обнажённое тело. Поэтому к назначенному времени с братом он приходит в мантии с капюшоном. Чимин заранее обдумывает, к кому ещё стоит обратиться со своей неожиданной просьбой, считая Вонхо не лучшей кандидатурой для обучения младшего охоте без подручных инструментов, но тот оказывается весьма недурным наставником. Не ерничает на упущенную добычу, всячески подбадривая. Самому охотнику первые попытки загнать молодого, полного сил оленя показались удачными, но жрец настаивал на охоте до пойманного трофея. Вонхо пожал плечами, начиная уставать, ведь солнце постепенно близилось к зениту, а голод в желудке ощущался всё сильней. Тэхён непривычно отмалчивался, не проронив ни слова, кроме приветствия, от того злобно выплюнутый приказ, когда они остались наедине, удивил Ли. — Перестань. — Тэхён перенимает внимание охотника на себя. — Ты о чём? — Смотреть на брата вот так. Улыбка волка заставляет юного вождя сморщиться. — Так это как, м? — отшучивается, прекрасно понимая “как”. — Ты всё понял. Может, охочусь я плохо, но расставляю капканы отлично, и однажды в него угодит один надменный волчара. Вонхо раскрывает рот от неподдельного шока. — Угрожать пытаешься? — Что значит пытаюсь? — парирует Тэхён, приседая на корточки, прежде чем сорваться в бег. — Я угрожаю. Юноша срывается с места, ускользая из виду. Ошарашенный волк с небольшой заминкой отправляется следом, ориентируясь на чуткий слух, потеряв из виду нерадивого ученика. Он хаотично бегает взглядом среди насыщенной зелени деревьев и десятков стволов, не вычленяя среди окружения юного вождя, но замирает из-за грозного рычания. Не такого глубокого, как у взрослого волка, без хрипотцы, но громкого и твёрдого. Уже спокойным шагом Вонхо бредёт до небольшой опушки, где Тэхён стреножит оленя, припугивая рыком, если животному вздумается брыкаться. — Что б меня, — сухо бросает охотник и чешет шею, разгоняя назойливых мошек. — Мне и вправду стоит начать побаиваться тебя. О, жрец, посмотрите! Чимин впечатлённым не выглядит. Спокойно подходит, ровнясь с Ли и обескураживает хлеще младшего. — Убей его. Тэхён хмурится, одними глазами моля не просить о подобном. Вонхо цокает, подбирая слова, даже чуть пригибается, желая показать жрецу подчинительную позицию перед любым его решением и увещевает: — Жрец, мальцу только десять. До первого совершеннолетия больше семи лет, он наберется храбрости, как и все волки к положенному сроку. Не вынуждайте преодолевать тяготы раньше времени. Юный вождь чувствует поддержку со стороны наставника, но спешно осознаёт, какая то была глупость. Чимин рассерженно скидывает мантию, сверкая ослепительно белым пятном в светлом, незапятнанном комплекте одежд, и направляется к младшему. — Что за позорные сравнения вынуждаешь делать посторонних? — как жалящая плеть, – отравляет ядом. — Отойди и смотри внимательно. Мне было бы достаточно увидеть, как ты вынимаешь нож, я не хотел заставлять убивать на самом деле. Но чем, по твоему, заканчивается охота? Чимин оттягивает брата поодаль. Глаза животного, туго перевязанного и достаточно ослабленного, чтобы не выказывать сопротивления, широко распахнуты и жалобно блестят. Пак Чимин хватает за один рог, удерживая голову неподвижно, и перебрасывает ногу через упитанное туловище, будто седлает коня, а не лежащего на боку оленя. У Вонхо сбивается дыхание, и он жадно сглатывает слюну при виде задранной туники по обе стороны от стройных, упругих бёдер. Сердце пропускает удар набатом по вискам, ведь жрец отшвыривает подол ещё выше, открывая доступ к чехлу ножа на поясе и потаённым страстям наблюдавшего охотника. — Я так же не убивал прежде, но если настанет день, когда это будет необходимо, по крайней мере во мне проявится решимость. В тебе её, мой брат, не оказалось, и это разочаровывает. Нож со свистящим звуком рассекает воздух. Жрец без толики сомнений тянет за рога на себя оленью голову, твёрдой рукой перерезая горло добыче. Глубоко, беспощадно или же наоборот, без лишних мучений для пойманного зверя. Красная кровь стекает с булькающим звуком под предсмертный рёв. Растекается к ногам волчицы, туда же, где Вонхо роняет душу, покоренный представшей картиной. Жрец восседает на мёртвом животном, с остро заточенным лезвием в хвате маленькой ладони, обескровливая тушу, дабы сделать пригодной к разделке. — Вспомни своё недостойное поведение, когда будешь ужинать им. Тэхену в послеобеденное время равно как и в вечернее, кусок в горло не лез. Подобное состояние с ним делил Ли Вонхо, взбудораженный реакцией тела на неприятие в прошлом симпатичной ему девушки. Он шарахался от нежного прикосновения, подарив верность другой волчице впредь и надолго. Что касается Тэхена, к ужину следующего дня волчонок приволок здорового, убитого им же оленя за рога, раскидистые подобно кроне столетнего дуба, к стенам Капитолия. Встретив в родных карих глазах одобрение, юноша наконец смог уснуть спокойным сном. Спокойным сном Ли Вонхо перестал спать, отсчитывая со своих двадцати лет, и пришёл к тому, что второе совершеннолетие провёл как ничем не примечательный очередной день. Учил волчат плести сети и иногда выводил в лес, приучая ориентироваться на местности. Жизненное кредо само избрало его случайным образом, а точнее благодаря пересудам после охоты с юным вождём. Сам Вонхо был не против, всяко лучше работы в поле или каменщиком. Его нрав пришёлся по душе многим, да и сам парень вспыльчивости за собой не замечал. Бросив несерьёзный флирт с волчицами, и вовсе прослыл заслуживающим доверия волком, а то, минутная слабость под натиском бушующей юности. Всё так, как сказано, но материнское сердце не обманешь. Женщина смотрит на своего сына, медленно жующего обед, погружённого в раздумья, и не узнаёт в нём привычного разгильдяя. В пору бы радоваться, как отец, смахивающий всё на взросление, однако соль не там рассыпана. — Ты вырос. — волчица садится с краю стола, выдвигая стул. Держит расстояние между собой и сыном, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза напротив при необходимости. — С прошлого покоса словно стал другим. — Говори прямо. — а ведь раньше Вонхо не обратил бы внимания на двойное дно, сокрытое под словами. — Кто она? В смысле волчица, что не обращает внимания на такого потрясающего оборотня. Этим они похожи. Игривый характер и бездумно брошенные замечания передались вместе с насыщенным блондом. Теперь же влюблённый сын более похож на отца, угрюмо вздыхая. — Настоятель Капитолия. — тускло цедит волк, убирая в сторону ложку. — Этот старик ещё не умер? — Мама! — Я пошутила, пошутила. — поднимая ладони вверх, в знак полной капитуляции, женщина не впервые ловит себя на мысли, что посоветовать нечего. — Конечно же, я знаю жреца двух богов. Он красив. — Слишком. Вонхо мрачнеет окончательно. Если бы он мог забыть о нем среди объятий другой, непременно бросился бы изголодавшимся зверем навстречу потехам. Если бы только мог. Мог не думать о прямых светло-русых прядях, спадающих на узкий разрез глаз. Чимин умел ими гипнотизировать. Обездвиживать и одновременно лишать воли, просто ловя чужой взгляд. По долгу не давал возможности перевести дыхание от любования карими радужками, впитывающими в себя теплый оттенок солнечных лучей. Вонхо забывался, выпадал из реальности, когда в череде просьб поднатаскать Тэхёна в чем-либо из полезных волку умений попадался на эту уловку. Делал так жрец из интереса или от собственной симпатии – понять по беспристрастному лицу казалось невозможным. Протягивал золотую монету, прежде подув на неё, но возвращал на место, в карман, из-за отказа принять. Вонхо хотел бы сказать: “Поцелуй её, и быть может, приму”, но отнекивался за ненадобностью. Якобы богу Солнца нечего приумножать, и достаток в их доме присутствует всегда. Истина иная: влюбленный волк желает оставить жреца в должниках, раз большему случиться не дано. — Поведай ему, — волчица накрывает кисть руки сына своей. — Я слышала, жрец не особо общителен и помимо воспитания брата не обременен, но чем боги не шутят, с тебя не убудет. Поведать. От чего бы и нет? Решимость наполняет парня, и он с надеждой о взаимности идет к Капитолию. После заката, в течение недолгого времени, жреца можно застать на улице, за небольшой прогулкой, на такой случай надеется Вонхо и сейчас. Интуиция не обманывает волка. Чимин в плотно затянутом на талии поясом коричневом халате, расшитом золотыми нитями, и бежевых штанах, в слепящих лучах уходящего дня, подобен сказочному образу из книжных страниц. Нежный, сверкающий от обилия украшений рядом с другим. Вонхо останавливается за углом каменной кладкой кладки, у ступеней главного входа. Подслушивать разговоры низко, но что поделать в такой ситуации? Чимин ему не принадлежит, а нагло стоять впритирку с невозмутимым лицом – постыдно. Вместо ревностных потуг, Вонхо напрягает слух и, затаив дыхание, внимает. — Не смею отвлекать чрезмерно занятую волчицу, — басит мужчина в самом расцвете сил, с крупными кудрями, закрывающими уши в короткой, густой стрижке. Их пшеничный цвет Вонхо знаком, как и голос. — Позволь мне быть прямолинейным, жрец. Мужчина разворачивает белое полотно расшитой ткани, походящей на носовой платок. Не нужно быть чрезмерно догадливым, чтобы понять: жрецу предлагают брачный дар. Золотой отблеск подтверждает догадку о преподношении украшения. Волк замирает в ожидании. Закусывает нижнюю губу, не зная куда деть себя, ведь это не просто смелость – дерзость, в первую же встречу просить о замужестве. Без имен, без ухаживаний, сразу из огня да в полымя. — И на что ты рассчитывал? — риторический вопрос Чимина звучал как раздражение, выплеснутое на жужжащую муху. — По-твоему, я должен слепо согласиться на первое предложение, словно нуждающаяся собачонка? Соплеменник замирает, глупо разинув рот. — Медведь меня задери, я не думал об этом в таком ключе, — очевидный вывод. — Так значит, мне не повезло оказаться первым. Не очевидный вывод – ему просто не повезло. Дело далеко не в последовательности ухажеров, южанин откажет и многим после него. Чимину не интересны отношения. Волчице, подобно родителю, опекающему волчонка, до самого последнего часа будет не до того, чтобы оборачиваться в чью-либо сторону, и пока Тэхён не займет пьедестал, обещанный ему покровителем юга, жрец не снизойдет с ласковой улыбкой в ответ на прельщающие обещания. Вонхо прав. Прав в суждениях, но не прав в отказе следовать совету матери. От всех остальных в племени, Чимина отличает наличие знаний о сокровенном и явном, с которыми он живет по-своему усмотрению. Молчание обернется по другую сторону медали в пору второго, полного совершеннолетия Тэхена, одновременно с удовлетворением его притязаний на титул вождя. Тэхёну двадцать один. Перегнав ростом многих, а обескураживающей красотой вкупе с веселым нравом оставлял заколдованными, едва успевая принимать поздравления, ведь золотые глаза сменяют карие радужки по прихоти или в порыве эмоций. Вождь, ставший воплощением звезды для племени, не научился контролировать благословение, но это ненадолго. Каждый согласен: величие правящей семьи целиком сосредоточилось в Ким Тэхёне, оставляя в тени всех предшественников, носящих титул правителя половины континента. Что не умел Ким Тэхён? Разве что быть хуже остальных. Не важно о чём речь, захоти он ткать ковры, Вонхо не удивится, если нити сами прыгнут ему в пальцы в верном порядке. Ослепленные великолепием фамилии Ким, к которым причислялся и Ли Вонхо, теряли из виду, кому по праву принадлежат всякие овации. Чимину не нужно чьего-либо признания, но полноправный вождь преисполнен стремлением подарить старшему брату, с нынешнего дня, жизнь слаще меда. Преисполнен стремлением, которому не суждено сбыться, и от того, новости об отъезде брата буквально сокрушили привычное небо над головой. Для Чонгука в том числе. Парень, выросший прекрасным, трудолюбивым и надежным мужчиной, поджимает губы и отрицательно машет головой, смотря полными боли глазами на друга. Едва толпа у Капитолия расходится после ритуалов, Чонгук бежит лично пожать руку вождю, но находит того подавляющим рвущуюся наружу агрессию. Разъяренные золотые глаза не пугают Чонгука, в отличие от новостей, что звучат вместо приветствий. Как приговор. Тэхён не дал перевести дыхание, ошеломив известием о завете у первоисточника между жрецом и богиней ночи. Парень зажмуривает глаза, не сдерживая слез и садится на корточки, сжимая темно-русые, почти коричневые пряди у корней, давя истошный скулеж. Вонхо желал одарить вождя тем же: поздравлениями, которые застревают в горле, пока идет в сторону закадычной парочки волков, не находя объяснений увиденной несуразице. Тэхен замечает мужчину по светлой макушке и оборачивается, нацеливаясь убийственным взглядом; тотчас непрошенная жертва, не вовремя и не в том месте. — Вонхо! — кричит вождь с раскатистым рыком, оставляя горюющего Чонгука без попыток утешения. — Сразись со мной! Тэхен бьет кулаками по мощной груди, выставляя вперед развитые мышцы. Их тренировки, походящие на борьбу двух медведей за многие годы, стали привычным зрелищем, особенно для волчиц, подглядывающих исподтишка, однако сейчас это глупая затея. По ряду причин, в частности из-за глаз бога. Отныне Тэхену нет равных, больше достойным соперником Вонхо не быть, и мужчина замирает, после отступая назад. — Моя звезда, — давит на новообретенный статус, призывая к ясности ума. — Я не понимаю, как вы с Чоном могли повздорить, что он в слезы кинулся, но настанет новый день и всё уладится! — Ничего не наладится! — отвечает он, набирая скорость шага. — Сожги я хоть сотню северных мерзавцев в священном костре, ничего не изменится! Завет богов, будь он проклят! Их лбы ударяются друг об друга и Вонхо не остается ничего, кроме как пресечь атаку вождя на корню: толкает широкими ладонями плечи оппонента, на мгновенье дезориентируя. Тэхён напирает новой волной, накаляя воздух вокруг себя лишь необузданной энергетикой, вновь сталкиваясь лбами. Это не всерьез, озаряет Вонхо. Парень выплескивает обиды перед тем, кто хотя бы не упадет замертво от немереной силы, стойко выдерживая атаки. — Скажи мне, что случилось. — запыхавшись, говорит мужчина, упираясь двумя ногами о землю. Попытка столкнуть с места вождя массой провальная. — Брат уезжает на север. — взвывает Тэхен и бьет плечом Вонхо, сшибая с ног. Ли падает, приземляясь с шипением. — Зачем? На кой ему сдался этот мерзкий север? — удивление в голосе, с полным недоверием во взгляде снизу вверх, пропадает, как только стремительно прилетает ответ. Вождь племени резок, но Вонхо не тот, кому нужны правильно подобранные слова. Сжимает кулаки, пряча под русой челкой и свисающими небольшими косами по бокам выражение лица. — Чтобы выйти замуж за одного из их ублюдков и нарожать славных, черных щенят. Вонхо подскакивает с посаженной наземь пятой точки резким толчком. — Ты врешь! — выдвинутые клыки мужчины Тэхен игнорирует. Какая, в пекло, угроза может вселить в него страх? — Дерьмовые шутки, иди разыгрывай юнцов вроде Чон Чонгука, я старше тебя и жреца, подобной ересью не проймешь. — Спроси брата. Вождь уходит с горящими, подобно костру, в беспроглядную тьму глазами. Поистине, за них уплачена золотая цена. В далекие годы, первые из оборотней южных земель умели выпивать. Напиток, представлявший представлял собой результат брожения хлеба в воде, претерпевал многие этапы, прежде чем опьянить сознание потребляющего его. Особо изощрённые пьянчуги использовали спелый урожай яблок, винограда либо абрикосов, лишая радости щенков лакомиться в несезон сухофруктами, угождая в лапы страшной зависимости. Не вменяемые, с поволокой на глазах, застилающей радужки, и неясная речь – первые признаки, если юродивый оставался спокойным после употребления. Бойкие по натуре, с горячим нравом, выпив, становились неуправляемыми вовсе: дебоширили, разнося собственные жилища среди бесконечных скандалов по безосновательным, порой абсурдным поводам. У напитков не было названия, но южане кликали его «губительной водой». Губила она многое, – от прежде крепких семейных уз, и полюбовных браков, до бесславной смерти среди рвотных масс. Искорененное позорное пятно, среди бесед прародителей, порой звучало в ином ключе, будто «губительная вода», для многих запомнилась средством, стирающим тоску. Якобы в глотках, обжигающих горло, есть вероятность забыться, пусть и не на долгие часы, но впасть в беспамятство. Вонхо нуждался именно в этом. Уставшим, едва стоящим на ногах от бессонницы и снедаемый противоречивыми чувствами, молился о коротком сне, пока замачивал хлеб в воде, не представляя, каким образом всплывающие наверх кусочки мякоти поспособствуют одной ночи в тишине. Просто одну ночь покоя перед длительным сопровождением горячо любимой волчицы в объятья другого. Жалкий. Ему противно от собственного бессилия, но в таком режиме к утру он попусту замертво упадет на пороге. Лишь одну ночь. Выпивая мерзкую жижу, мужчина тут же её сплевывает, брезгливо морщась. Одну ночь. О многом ли он просит? Вопрос, блуждающий в истощенном разуме, среди сумеречной полутьмы. Закат увел за собой ярко светящее солнце, вверяя править безлунную ночь. Вонхо не нужно свечение луны, чтобы дойти до Капитолия, его заветные ступени волк найдет без единого ориентира. Туда, где жрец возносит последние молитвы богу Солнца, сердце приведет само. Шатающейся походкой, когда чернь затмила небосвод, оставляя лишь одну темно-синюю полоску на горизонте, мужчина подступает к мраморной кладке главного входа святыни, не пересекая её. Чимин провожает волка долгие минуты холодным взглядом, неподвижно стоя за несколько метров. Ему думалось провести последнюю ночь на родине с младшим братом за ужином и неминуемым прощанием среди знакомых стен, но видно, придется остаться в привычном закутке. — Жрец, — глаза, лишенные блеска, однотонные в скромном освещении расставленных факелов у фасада, наконец находят желанную фигуру собеседника. — Приветствую богом Солнца. Вопреки неоднозначному поведению, голос Ли тих, но тверд. — Немного твоего внимания, уж это я могу себе позволить, так ведь? — медленно приближается. По мере того, как черты лица волчицы обретают четкость, губы мужчины поджимаются, а между бровей залегает глубокая складка. — Ради всех богов, жрец, не покидай меня. Чимин молчит. Он дарит ночь тишины, в полном понимании, как того и желал волк. — Я люблю тебя. Как же сильно я люблю тебя. Клянусь священным огнем, что разожгла твоя рука, не было дня, в котором я не мечтал о твоем прикосновении с того зенита, когда полюбил. — Вонхо падает на колени в сантиметрах перед жрецом, лелея душой открывшиеся взору стопы настолько, что не смеет прикоснуться. Обнажая настежь потаённое в груди, заживо освежовывает самого себя. Всё, на что решается – сжать подол красного халата у щиколоток в пальцах обеих рук и поднести парчу к губам, целуя пыльную ткань. – Полюбил тебя. Надежда не затухает. Плещется среди безнадёжного обмана. Чимин уезжает навсегда – пора признать. Ни одна мольба не замедлит ход времени. — Был ли у нас шанс? — губы Чимина приоткрываются. В них мог бы родиться хоть какой-то ответ, если бы не дальнейшие слова. — Ответь мне, волчица из вождей и жрец двух богов. Не Пак Чимин. Не по имени. Стоя на коленях, в столь пылком состоянии, волк говорит как есть, не обдумывает головой, поток бессознательных, истинных чувств вырывается наружу кипящей лавой. Их итог разочаровывает жреца. Лишь слепой не заметил бы столь долгой симпатии, но к кому? Все страстные признания для волчицы из главной семьи, благословенной при свете дня и ночном покрове. Не для Пак Чимина. Никогда не для него. И если теплое, несмотря на безответность, нежное чувство пригревало грудь, то после смелось навсегда, поселяя даже не холод на прежнем месте. Полное безразличие. Настолько уничтожающее всё рядом с собой, что Чимин одаривает сломленного мужчину абсолютным ничем: ни звуком тяжелого, обременительного в изначальном смысле, вздоха, ни толикой сожаления. Вырывает парчовый подол халата, встряхивая на весу несуществующие заломы. Будто не хватало безжалостной тишины, теперь и это. Когда Чимину исполняется тридцать один, многие из соплеменников имеют несколько щенков, а особо неуёмные — по несколько браков. Чимин же застревает среди бесконечных пустых признаний, о которых даже не помнит, однако ему не думалось, что к прочим, безымянным ухажерам прибавится Ли Вонхо. Стирая последнюю тонкую линию, оказавшуюся, по сути, одной из тех, что щенки рисуют палкой на песке, он бросает попытки придать образам из интимных фантазий чью-либо черту. Его пара. Она по-прежнему призрачный, неуловимый силуэт. Пока остальные предаются утехам в долгих часах, жрецу уготованы неосязаемые ласки. Чимину тридцать один, его единственная ставка на истинные чувства, лишенных бремени ненавистной иерархии, — провальна. Он покидает Вонхо, видя в нем клок смятой бумаги, не содержащей важной информации, пусть хоть в одном предложении, чтобы сохранить лист. Серый угол, сотканные ковры и две чаши. Здесь, в одиноких стенах Капитолия, прослуживших многие годы пристанищем, закончатся воспоминания о юге. Соответствующе жрецу бога Солнца. Спокойная обстановка, без единого звука, а внутри всё кипит. Чимин зол, морща нос в подобии оскала. Его клыки не выдвигаются, но верхняя губа дрожит, приподнимаясь вверх с бархатистым рычанием. Угрожать не кому и защищаться тоже не от кого. Просто дает поселившемуся недовольству вырваться, столь деликатно, что любой другой оборотень усмехнулся бы. Неудовлетворенность. Младший брат и того повидал больше. Жрец не лишен подобной нужды. Благочестивый, хранящий целомудрие тела ради особенного случая, желает пропасть среди похотливых рук, отдаваясь на милость избранника. Не одинокая ночь в молитвах – горящие огнем глаза и дыхание на двоих в стонах удовольствия. Подобные тем, что вслед за негодованием выходят из уст. Чимин падает на ковры, прикрывая веки. Халат легко соскальзывает с плеч, бесформенно ложась на ворс, и тонкая нательная рубашка, с широким запахом, обнажающая большую полосу груди, расходится сильнее. Прохлада касается кожи, смуглой как у матери. Едва ли жрец унаследовал многое от северной крови, но каким бы он был, если поразмыслить: бледнолицым, с черными локонами вместо прямых русых волос? Дрожь пронизывает тело. Обещанный супруг. Снимая рубашку с плеч, Чимин откидывает голову, поддаваясь соблазну. Ладони, увитые синими венами под белой кожей, лишенной загара в заснеженном крае, нахально касаются вставших сосков. Кончики длинных пальцев обманчиво нежны, ведь их обладателя снедает первобытное влечение. Мощнее порыва ветра в нелетную погоду, за которым настает проливной дождь. Это территория Чимина, плод его воображения, и кому вздумается винить парня, не испытавшего обоюдного оргазма за долгие годы в стремлении быть желанным для кого-то до помутнения рассудка. Контрасты привлекают жреца, поэтому у неосязаемого любовника, без единой черты лица, черные локоны, легко завитые, свисающие до плеч. Черные, как снежинка из вещих снов, а сам мужчина набрасывается голодным зверем, стремительно поглощая. Неопытной волчице не знакомо воочию, как происходит соитие, но член в штанах, чрезмерно узких на бедрах, оттопыривает их. Возбуждение, которое дарит призрак мечтаний, ошеломляющее, и Чимин хочет его у своих ног. Не Вонхо, убивающийся по отнятому наследию вождей и благословению богов. Его. Волка, преклонившего колено ради любви в чистом виде. Очевидно, Ким Намджун не способен дать и крохи пленительных чувств. Ким Намджун, лелеющий не менее прекрасную обретенную пару, в принципе не способен ни на что ради другого. Пятно из смеси обиды и зависти на реакцию, когда озвучивается новость об их будущем браке в день прибытия к месту нового пристанища, разливается в груди. Уродливое, недостойное жреца низменное начало мысли о чужом разбитом счастье согревает оскорбленную гордость. Глава северян может развлекаться с кем пожелает, но законные наследники, потомки двух правящих семей, будут принадлежать ему. Тэхен, не смотря на облегчение, не остается слепым к недовольству брата и отстранённости главы поселения. Пак Чимин, имеющий возможность заполучить любого, по велению богини, выйдет замуж за беспристрастного изменника. Что может быть хуже? Лишь то, что жрец сам угождает в круг порочных отношений. Мин Юнги. Имя волка, первым появлением взбудоражившего южанина красотой и обходительностью. О, как же Чимин быстро воспылал. Раскосый, лисий прищур и широкие ладони, с теми венами, синевой под бледной кожей, опутывающих крупные запястья. Прикосновение одной из кистей рук скрыло бы под своим размером всё колено Чимина, если бы Юнги решился на подобную провокацию, но он из тех, кто предпочитает быть ведомым. Южанин смекает быстро: привлечь, а затем завлечь, прощупать почву, убедиться во взаимности и после не оставить возможности вырваться. Сидя перед камином, обдающим теплом, Чимин подтягивает ноги ближе к себе, задумчиво вглядываясь в танцующие языки пламени. — Милый, — нежно зовет старуха. — Ты сегодня необычайно молчалив. Есть ли тому причина? Улыбка на пухлых губах не видна слепой предшественнице, но в воздухе она улавливает запах, похожий на благовония. Развитое обоняние подсказывает Ынхен о благосклонном настроении волчицы. — Этот огонь уже видел подобных мне. Ынхен понимает. Недовольно поджимает губы, жалея о заданном вопросе: не на такой ответ она рассчитывала. Жрец протягивает руку, давая пламени окутать её. Его глаза отчетливо видят северянина в оранжевых сполохах кострища. Призванное согреть оборотней, собравшихся ради шуточных гаданий, – превращается в священное. Принимает жертву опаленной плоти с характерным звуком сожжённой заживо кожи, возвышающуюся в отчаянных мольбах к небу. — Южная решимость в северном потомке, — жрец вздыхает, сжимая пальцы в кулак, пытаясь поймать неуловимое пламя. — Воистину, я пристыжен самим богом Солнца за своё бездействие. Ожидаю шага от другого, не смотря на то, что рожден совершать всё впервые. Чимин встает, не теряя времени. Мин Юнги обещал прийти до наступления сумерек, но вновь терпит крах в своей несостоятельности. Жрец не винит его. Волк ослеплен, буквально живет и дышит новой реальностью, значит задерживается не по своей вине. Надевая шубу, решимость Чимина ввергнуть себя и избранника в пучину неизведанного удовольствия полна до отказа. Он – южанин, и если того требует пылкая душа, дожидаться обмена брачными клятвами незачем. Мужчина с бледной кожей и черными локонами может и не снежинка, уготованная богиней, но разрушающая волю страсть из мечтаний в стенах самого Капитолия – Юнги. Так он считал, не углубляясь в толкования. Отличающийся от привычного воплощения виденных им прежде волков. Не высок, как Тэхен, не габаритен, как Вонхо, и без крупных, выразительных черт, как у Чонгука, и при этом возвышенней перед достоинствами иных. Рост Юнги на несколько сантиметров больше роста Чимина, однако он смотрит на всех исключительно взглядом сверху вниз. Бицепс Юнги выделяется вместе с крупной развитой грудной клеткой, сильное тело без нагромождения, но в меньших пропорциях сокрыта внутренняя сила, на которую многим из южан не приходится и надеяться. Тонкие губы, узкие глаза, длинный аккуратный нос – Юнги доводил Чимина до предела сильнее, чем когда-либо он мог завести себя в одиночестве. Мин Юнги, растягивая тугой анус толстым членом, открыл нечто новое в и без того страждущем парне. То, что искал многие годы. Ещё до становления жрецом или присвоенного законного права называться волчицей из вождей. Больше всего в мире рожденный под именем Пак Чимин желал встретить в чужом взгляде виденное им на протяжении бесчисленных служб в святынях. Боготворение. Юнги, со всеми перечисленными достоинствами, терял перед возлюбленным и его обаянием здравое мышление, соглашаясь на любой каприз, дабы Чимин выбирал его. Бывали дни, когда бдительность Юнги превращалась в ревность. — Приветствую тебя, богом Солнца, наш прекрасный жрец. — Мин не знает, радоваться признанному поражению, выраженному во всеобъемлющей печали прибывшего с вождем южанина, или держаться на чеку. — Ты стал красивее с последней встречи. Обозначить территорию. Волк цепляется за талию пары, прижимая Чимина к себе теснее, после обмена любезностями с младшим братом. Если близость с Тэхёном он готов сносить, то посторонних мужчин не подпустит на лишний метр. Нервозность становится проблемой. Юнги не может контролировать собственные порывы, ища физической близости к суженому. Они сидят вплотную за столом, полным вкусно пахнущей еды, а в горло не лезет ни куска. Беспокойный волк как бы невзначай касается губами мочки уха, спрашивая у жреца, не желает ли он другого блюда, отставленного на край. Мнёт внутреннюю часть бедра, без усилий сжимая крупные ляжки; Юнги необходимо оказаться зажатым между ними, хорошо бы до звона в ушах, пока Чимин кончает в рот. Очередной раз наклоняясь к ушку возлюбленного, он горячо шепчет: — До каких пор мы будем делать заинтересованный вид? — бархатный тон низкого голоса вызывает в Чимине возбуждающие ассоциации. Жрец поворачивается в пол оборота, плотнее к Мину, щекоча волосками кончик носа мужчины. — Мы не сможем вернуться домой. — притормаживает. — Ночь в Парфеноне, ты пойдёшь со мной? — Зачем спрашиваешь? — усмешка с горячим выдохнутым воздухом пробирается в ушную раковину, согревая теплолюбивого южанина. Юнги нахально, опрометчиво, учитывая окружающих, поддевает зубами свисающую серебряную пластину серьги, лязгая по металлу с характерным звуком. Чимину нравятся заигрывания, он содействует, не позволяя остальным разглядеть творящуюся похабность, и прикрывает ладошкой часть лица Юнги и своего виска. Мин урчит, перекатывая довольный рокот, попутно втягивая серьгу вместе с мочкой уха в рот. Томный взгляд с виду спокойного жреца привлекает внимание Вонхо. Ему не приходится догадываться о том, что северный волк вытворяет за ненадежной завесой в виде коротких пальцев, богато украшенных россыпью колец и браслетов. Назвавшийся Юнги очевидно безмерно одаривает всем, чем может себе позволить: вниманием, мехами, украшениями и тем, что происходит за закрытой дверью их дома – в уединении. Или не всегда, судя по распоясывающемуся мужчине и смешкам жреца. — Благодарю за гостеприимство, глава, но мне пора отправляться в Парфенон. — Вонхо с презрением ухмыляется на нетерпеливо брошенное оправдание. Он готов поклясться тёмными водами или что у северян в почтении — на дворе всё ещё сумерки и до службы есть запас времени. Запас времени, который они хотят провести в своё удовольствие. Тэхён, обделённый смекалкой, подрывается следом. — Брат, — вождь подскакивает с лавки, обдумывая, как выбраться, не потревожив оборотней по соседству. — Я с тобой, давай немного поговорим. — Конечно, — говорит жрец, но указательным пальцем чертит прямую линию в воздухе сверху вниз, приказывая сесть обратно. — Попрощайся со всеми как положено и через несколько минут выходи. Глава северян выглядит довольным. По-доброму смеётся, когда жрец показательно усаживает брата обратно за стол, а Юнги облизывает губы. Пожалуй, Тэхён единственный, кто не понял жирного намёка. Им необходимо несколько минут. Жизненно необходимо спешно надеть жрецу шубу поверх бежевой туники и торопливо вывести на улицу. — Ты возбуждён. — констатирует Чимин, пока волк заводит их за угол сруба. — Это заметили все. Прижимая, немного грубее нужного, южанина к деревянным стенам дома, Юнги ныряет холодными ладонями под рыжий мех шубы, сжимая под ней плотные бока. — Тебе не понравилось? — шепчет он, зачарованно смотря в карие глаза напротив. Опускающаяся темнота топит в себе их тёплый оттенок, но Юнги помнит цвет, похожий на молодую кору дерева, воссоздавая из памяти наяву. — Мне следовало быть сдержаннее? Смуглые пальцы вплетаются в чёрные локоны густых прядей, заводя назад в лёгком сжатии. Их мягкость, длина, податливость — привлекательны. Чимин не помнит никого столь гармонично смотрящегося с подобной стрижкой. Сбритые виски в завтрашний свадебный день – кощунство. — Что привело тебя к такому выводу? — Юнги не сопротивляется порыву волчицы придвинуть ближе, надавив на шею. Лицом к лицу. Чимин мог бы поддаться вперёд сам, сокращая небольшое расстояние, но ему нравится оставлять сомнительное право выбора за суженым. — Я здесь с тобой и охотно отвечу на всё, что ты мне предложишь. Губы накрывают чужие, бесконечно манящие в поцелуе, подходящем на утоление жажды. Юнги не скажет, будто устал от секса, занимаясь любовью при каждом удобном случае. Нет же, он сетует, что их выпадает меньше необходимого. Например сейчас, влажно сплетаясь языками с шумным дыханием, получить большего не получится. Чем стоящий колом член и упирающийся в бёдра, скрытые под плотной тканью одежд, не походит на необходимость? Чимин и сам цепляется под загривок волка, впиваясь короткими ногтями в бледную кожу. Немного оседает из-за слабости в ногах, пока Мин соскальзывает пальцами от талии к ягодицам, подкидывая стройное тело выше и продолжает удерживать на весу. Они даже прекращают целоваться, замирая в прикосновении губ. — Надо бы остановиться, — хриплый голос не внушает словам надежности. Допустим, что остановиться и вправду следовало бы, однако Юнги трется о пах южанина, плавно, с такой силой, что создает стимуляцию. — Но я не могу. Клянусь богиней, я хочу тебя вылизать. Если бы не ночь полнолуния, твоя задница уже была бы на моем лице. Чимин скулит. Пытается приглушить жалобный звук плотно смыкая губы, тем самым пропадая окончательно от беззвучного смеха суженного. — Я люблю тебя, Юнги. — несколько недель вожделения скрасили прежние годы одиночества. Чимин заблуждался во многом, но не в выборе пары. — Мин Чимин. — по телу Мина разливается приятная дрожь. Не Пак Чимин. Уже нет, но и не жрец. Юнги не часто обращался к волчице по имени, но точно знал, когда не мог назвать иначе. Разительное отличие заключается в том, что каждый предполагаемый партнер на пути брал за основу статус и лишь после саму личину, уделяя огромное значение внешней скорлупе. Процесс её раскалывания являлся наградой сам по себе, а не то, что скрыто под ней. Мин Юнги предпочел бы и вовсе отринуть титулы, не разделяя внимание волчицы с нуждающимися в ней. — Из тебя ответ тоже нужно вытягивать? — показное недовольство кажется Юнги милым. Жрецу не ответили на приветствие перед ужином сию секунду, и теперь он собирался припомнить это не раз. — Люблю тебя, Чимин. Возбуждение отступает, и теперь Чимину холодно. — Зайди обратно и возьми травы, заварим в Парфеноне. — улыбка на губах Юнги обнажает десна. — И маринованные грибы, только не вздумай проболтаться Сокджину, что они для меня. — Пошли вместе, поговоришь с братом в тепле. Разговора как такового не вышло. Быть сдержанным – лучший из множества советов, пришедших на ум жрецу. При любом развитии будущих сценариев объединяет их безоговорочная поддержка старшего по отношению к младшему. Закончись всё конфликтом двух стай в щекотливой ситуации, Чимин не задумываясь встанет за спину брата, а вместе с ним, вероятно, и Юнги. Для каждого не причастного к вспыхнувшей страсти среди северян и южан, уготованы тяжкие последствия, если вождь не проявит сдержанность. Тэхену по-прежнему двадцать один, но год второго совершеннолетия разнится от первого дня до нынешнего. Он – вождь южного племени, воин солнца, отмеченный в юном возрасте печатью, снискавший славу до свершений, сын вождей, сильнейший из живущих оборотней континента, не знающий нужды и имея всё, он остаётся в одночасье ни с чем. Напоминанием о тактичности вкупе с самообладанием являлся старший брат, однако север отнимает необходимую частичку. А после? Песок по ветру оседает, и среди барханов, что покоятся за долиной, он вновь является одиноким путником, потерявшим из виду никогда обретенный оазис. Если рядом нет брата, в его безмятежной жизни нет гармонии. Власть, достаток, обожание окружающих – красиво блестящая, да шелестящая обертка, и громка она лишь от того, что пуста. Ублажающие волчицы сменяются ночь за ночью, задерживаясь изредка на день, а тоска не уменьшается. Ким Тэхен живет как прежде, но без души, отчаянно желая полюбить. Любовь подтолкнула жреца перевернуть жизнь с ног на голову, отсекая всякую надежду о возможности возвращения домой. Чимин был таким всегда: готовым принести в жертву собственную жизнь, только бы его славный волчонок получил желаемое. Любовь. Тэхен безмерно любит брата, но приходит время смириться с его отсутствием, и мысли наполняются о страстных, сокрушающих чувствах другого рода. Он вырос давно, умасливая эго в земных блаженствах, но эмоционально не сумел выстроить близость ни с кем более. Есть друзья. Они плечом к плечу шагнут в уготованное будущее, но не рука об руку. Связь, что не прервется и в иных мирах, не кратковременная фальшь, – заветная мечта. Так начинается обратный отсчет. У хребтов ничейных земель волчица указывает на принадлежность к фамилии Ким, обеспечивая гарантированную безопасность, а следом заявляет о намерении отправиться на юг. Тэхён мог бы сказать как есть – вторгнуться, но тот одинокий, ослабленный длительными скитаниями среди снегов и высоких подъемов парень, пытающийся ввести в заблуждение свору южных волков напускной отвагой. Вождь поддается уверенной энергетике вокруг вторженца, имея неосторожность относиться к нему как к равному: отвешивает неуместные комплименты, небрежно касаясь бледной кожи безупречного лица, с залегшими под глазами мешками от усталости. Неожиданно внутренний зверь ощетинивается, призывая обратить внимание на истинное положение дел. Северянин потрепан, дрожит от холода и смертельно вымотан, а это всё отвлекающий маневр. Изворачивается смекалкой, пуская пыль в глаза, Тэхен почти поверил. Остужая похотливый пыл от внешней миловидности, он решает поступать как велят инстинкты – заботиться о слабом поле. Где-то через пару-тройку часов подавленное влечение нахлынет вновь не по его прихоти. Сокджин смотрит в каре-золотые глаза с неподдельным интересом и вынуждает разгораться ярче солнца в ясный день, насыщеннее рассвета и заката вместе взятых. Тэхён не выбирал. Не выбирал пропасть в красивых и вместе с тем печальных словах о прискорбной истории, что вынудила волчицу очутиться одиноким путником. Уж тем более не выбирал разделить с ним близость. Тэхён думал о брачном укусе, видел его обладателя в случайно забеременевшем любовнике или любовнице, не гнушался жениться на нескольких одновременно, если на то будет воля покровителя юга. Вождь не намеревался избегать ответственности и стать достойным, к сожалению ветреным до сохранения брачных клятв, отцом. Не имея родительской поддержки, выходцам правящих семьи достается неприятностей больше обычных щенков. Не всем везет иметь в опекунах жреца двух богов, но его, желанным в каждом мгновенье отпрыскам, не придется волноваться о таких вещах. Среди вязок с непредвиденным итогом, Тэхен желал, чтобы узел в Ким Сокджине одарил их предсказуемым финалом. Переживал впервые о цикле, гадая, находится ли Джин в его пике. Среди заснеженных лесов, вбиваясь в податливое тело волчицы, что сама приглашала разделить с ней сладострастные вечера, Тэхён находил большее, нежели удовлетворение потребностей. Улыбчивый, завлекающий в каждом плавном движении Сокджин открывался перед ним душевно и физически. Неделя. Считанные дни перехода от одной деревни к другой обернули реальность по-новому. Отбытие Чимина больно ударило по вождю, но вот в чём дело: без брата жизнь продолжается, редкие встречи притупляют тоску, а без Ким Сокджина на виду, он не сумеет и дня. Причин не отпускать протянутую руку становится больше. Намджун, глава северян, не раз позволял примерять горделивое выражение, собственно, кому из правителей континента это не было присуще, однако, и без того тёмные радужки почернели при виде Джина на коне вождя. Лишенный всякой жалости к младшему родственнику, заплутавшему в суровых местностях, поражал Тэхена жестокостью. Яркое Солнце, ответь ради почившего дня, каким образом он должен снести пренебрежение в отношении его пары? Попытаться переключиться на радостную встречу с братом и не торопить события? Допустим, Ким Тэхён так и поступает; врывается в чужое жилище, натыкаясь на очередное незнакомое лицо, чтобы обезуметь вконец. Проклятый север и чёрная стая. Мнят себя мерилами нравственности с поведением кичливых чистоплюев, но сами не в силах ни позаботиться о своих волчицах, ни упорядочить склоки. У Тэхена голова кругом. Какой путь для себя избрал свободолюбивый Чимин, являясь наполовину кровью из вод первоисточника и вместе с тем выросший с высоко поднятым подбородком среди долин юга. Вождя мучает один вопрос: без поддержки семьи, достаточно ли положения жреца богини, дабы избежать свирепых законов северян? Южная часть немногим лучше, но в его племени никто и ни при каких обстоятельствах не проявляет бесщадность за утоление жажды. Им следует уходить прямо сейчас. Забрать жреца Солнца, несчастного Сокджина и пуститься в побег с божьей милостью. Дверь в дом главы массивная, но отворялась плавно и легко под ладонью Тэхена. От чего скрип петель стал столь громким, с режущим уши звуком – неизвестно, пожалуй, причину стоит поискать в том, кто её отворяет. Муж брата. Волк в долю секунды считывает атмосферу. Смотрит на главу взглядом, обещающим задать взбучку, если все не уймутся. Тэхён попадает в зону влияния устрашающей ауры, дезориентируясь в ступоре. В нём укрепляется страх за старшего, наперёд приписывая оборотню за его спиной черствый, с долей деспотичности, нрав. Чимин словно в курсе творящейся неразберихи в голове Тэхёна и демонстративно показывает истину: протягивает руку назад, не утруждаясь обернуться, чтобы скоординировать действия, в чём нет необходимости. Будущий супруг подхватывает ладошку с рвущимся наружу обожанием, меняясь в лице. Чимин расслаблен и доволен сверх меры. Переживания о нём отходят на второй план, особенно с появлением Джина. Чимин велит думать головой, а не другим созвучным местом. Попытка следовать совету проваливается, особенно с появлением слёз на впалых щеках Джина. Хаос в сердце ввергает Тэхёна в отчаяние. Он впервые настолько растерян, стоя на перепутье. Товарищи, брат, его супруг, благополучие долины против чувств к Ким Сокджину. Намджун не шутил, бросая угрозу перерезать горло воину солнца, давя фактом, на чьих землях пребывает избранник покровителя юга. Ловушка захлопнулась. Чонгук зачастую напоминал ставить засечку на дереве вблизи капкана: угодить в него – лишиться ноги. Обойти в данном случае стороной, без потерь – лишиться души. Вождь мерит запорошенные снегом тропы широкими шагами туда, куда ведёт игра двух влюблённых сердец. Его прекрасная волчица, чей образ он запечатлел навсегда, ждёт. Не иначе. Стремительно врывается в нагретый дом, готовый до последнего вздоха отстаивать своё, с пресловутой сдержанностью. Главы северян в срубе не оказывается. Одиноко сидящий Сокджин подскакивает с места, срываясь на бег. Без слов приветствия – в объятья крепких рук. Он льнёт. Носом утыкается в шею, шумно втягивая запах у сгиба, как в дни особой близости. — Моя луноликая волчица, — Тэхён заключает заплаканное лицо в широких ладонях, ощущая меж пальцев мягкость влажных каштановых волос. Джин кладёт поверх свои, дрожащие кисти, наконец удовлетворенно вдыхая полной грудью. Глаза в глаза, их взгляды встречаются на долгие безотрывные секунды. — Клянусь благословением Солнца, не успеешь оглянуться, и печаль закончится. Кровь от крови, ради моего удовольствия. На напоминание собственных слов, Сокджин смеётся. Горько, будто не верит, но рад быть обманутым. Что бы ему ни было уготовано, он покорно принимает предписание судьбы. Перья подняты, чернила высохли, только бы напоследок коснуться смуглой кожи возлюбленного, подушечками пальцев впитать тепло, согревающее естество. — Не надо, милый. — солёные капли бегут по щекам. Тэхён не выносит муки, желая разделить боль пары, широким мазком языка слизывает дорожку слёз, губами сцеловывая у внешней стороны разреза глаз оставшиеся. — Это последняя ночь, когда ты одинок. — Ты так уверен? — у Сокджина нет сил надеяться на лучшее. — Причём здесь уверенность? Если я сказал так, оно и будет. Быть может, брюнет ответил бы, продолжая перечить, но Тэхёну нет надобности убеждать в обратном, Джин увидит итог. Нежный поцелуй, среди которого вождь борется с потребностью нырнуть прохладными ладонями под тонкую рубашку волчицы – первое, что увидел Намджун, едва ступил за порог. Вожак северной стаи не прерывает страстную ласку, молчаливо наблюдая. Изучающе. Минутами ранее, готовый распрощаться с частью семьи под впечатлением от их с Юнги разговора в Парфеноне, Намджун по крайней мере оставался при своём мнении: брат нашёл идеальный повод получить свободу от оков их традиций, а южанин увлёкся непокорным проедохой. Убеждает ли в обратном вид забывшей об остальном мире вокруг пары, что шумно дышит одним воздухом, хватаясь за волосы, вопреки нужде остановиться и перевести дыхание? Да. Намджуну, со всей нескончаемой любовью к Хосоку, невозможно представить, как он отрекается от всего ради чувств. Это выше его идеалов. Шорох скинутой на пол шубы отвлекает самозабвенно целующихся любовников. Если Тэхён переключает внимание, вскидывая подбородок, то Сокджин, очарованный им, не сводит взгляда с крепкой шеи и переката кадыка на ней. Парень не моргает, кончиками пальцев водя неведомые узоры по смуглой коже на ключицах. Намджун поджимает губы. Насколько же злость затуманила разум, раз он оставался слепым до разумеющихся выводов? Ким Сокджин не шёл обольщать любовника, соскучившись по интиму, волчицу снедала невыносимая тоска, и ради одного мига воссоединения был готов сносить любое из наказаний. — Намджун, — южанин обеспокоен. Пусть голос твёрд, а в золотых глазах спокойствие, он боится реакции вожака на подобную дерзость в собственном доме. Вернее, последствий, что могут разрушить в щепки предстоящий диалог. — Молю, богами и их обителью, Луной и Солнцем, давай поговорим. — Поговорим. — соглашается. Нет смысла удерживать нечто, не принадлежащее тебе. Джун хочет знать, насколько далеко готовы оба зайти ради стремительно обретенной связи. Южанин, подобно молитве повторяющий в голове наказ быть сдержанным, не знает, в чём её проявлять. Отодвигает край лавки, кивком головы указывая волчице сесть, а сам становится позади. Намджун остаётся так же стоять, по другую, противоположную сторону. — Назови золотую цену. — Тэхён готов её платить. — Охота в лесах медведей – более чем щедрая цена. Мои предки, погибшие от голода, и их нерожденные потомки проклянут меня, откажись я во второй раз от такого брачного дара. — Тэхён ждет “но”. Отрицание, которое обязательно последует, иначе было бы слишком просто. — Но как совет старейшин и племя отреагируют? Джин – чистокровный северянин, ваши щенки не станут наследием вождей. — И это ты, не заступившийся ни разу за волчицу чистой северной крови, беспокоишься обо мне!? — десятки зажженных свечей и пламя в камине разгораются вдвое сильнее, откликаясь на гнев шипящего Джина. — Замолчи и не строй из себя заботливого брата. Откажи, и вели выпороть у речных вод, такой ответ тебе больше подходит, нежели жалкое подобие заботы. Намджун раскрывает рот, из которого не вылетает ни звука. Удивление велико, поражая волка настолько, что он забывает дышать. Не у священных вод. Огонь отзывается на негодование младшего, а священные тёмные воды стали в речах некогда северянина просто речными. Усмешка от ошеломляющего открытия и усталый смех. — Никто не станет проявлять неуважение к новому настоятелю Капитолия. — вождь южан подтверждает догадки. — Вот как. — присвоенный богом Солнца не может называться омытым первоисточником. Немудрено, что для волчицы из огненных полей жизнь в северной стае ощущалась невыносимой. — Тогда счастливого пути. Сокджин неверяще поднимает взгляд на брата. Если это сон, то самый худший из кошмаров, ведь ему придется проснуться. — Уезжайте сразу после свадьбы жреца. — вожак не шутит. Не отпускает сердцем, но мирится с реальностью, где волчица правящей семьи севера – огнепоклонник. — На правах попечителя я приму обмен клятвами, полноценную свадьбу сыграете по вашим традициям. Вашим. Сокджина трясет. Волк за спиной мягко сжимает плечи пары. — Я отдаю твоему дому волчицу Ким Сокджина, его ли ты ждешь? — Да. — Тэхён отвечает не медля. Сокджин всхлипывает. Волк за его спиной оглаживает сгиб шеи пары. — Клянешься ли ты оберегать избранную пару? — Да. Сокджин плачет. Волк за его спиной пропускает пальцы сквозь каштановые пряди на загривке, где будет красоваться брачный укус. — Клянешься ли ты хранить верность избранной паре? — Да. Губы Сокджина немеют. Старший готовится задать те же вопросы и ему, но парень опережает, выпаливая без заминки: — Да, да, да. — волчице нужно услышать последнее, заключение всех клятв. Намджун улыбается, без радости в глазах. — Я принимаю брачный дар вождя южан и подтверждаю брак. Если хочешь, можешь отвести супруга в спальни и дать ему поставить метку, — предлагает младшему. Вожак не говорит ничего более. Удаляется тихой поступью, с тяжелым шагом покидая гостиную. Он замирает единожды, когда Сокджин шепчет “Намджун, спасибо”, но не отвечает. Всё сказано Напоминание о том, что Сокджин не изгнанник стаи и при несчастном случае может вернуться, остаётся неозвученным. Намджун этого не знает наверняка, предполагает, что на юге не будет дня без улыбки, подобной той, что озаряет брата при виде возлюбленного. Тэхёну двадцать один, теперь он обретает крылья благодаря которым сумеет летать в небе и текст детской песни обретает иной, глубокий смысл. Изменения коснулись не только вождя и его пары. Они благополучно отбыли, и Чимину мерещится, будто до дня летнего солнцестояния размеренность стала новым спутником повседневности. Ведь брачные ночи миновали, ежедневные службы в Парфеноне до наступления самых сильных холодов возобновились, как и бесконечные бросания костей по прихоти молодого настоятеля. Ю Кихён. Чимин не знает, что столь рьяно пытается выпросить у Луны мальчишка восемнадцати лет, требуя благословение в молитве через день, однако жреца подобная настойчивость утомляет. С лёгкой руки горсть костей с вырезанными рунами летят в хаотичном порядке, неизменно лицевой стороной вниз. Волчица напротив Чимина поджимает губы. — От чего так, жрец? Южанин вскидывает брови на взгляд, полный отчаяния. Что за одержимость замужеством в молодые годы? Хотя тут должна быть оговорка – ни в пору второго совершеннолетия, ни годами после Чимин не видит долгожданной свадьбы у темных вод или белокаменной святыни. — Ты обманываешь себя, но не богиню. Просишь скоротечного брака, когда не нуждаешься в нём, — жрец тянется за мешочком, не собираясь больше потворствовать. — Тебя, подобно Сокджину, снедают желания тела, удовлетворить их возможно и без крайностей. Уж после случившегося в семье Ким старшие попридержат языки. — Дело не в этом. Мои родители не приемлют подобных отношений, — тихо произнес он, уставшим голосом. Кихёну не важны чужие пересуды и сплетни односельчан: пугает мысль о разочаровании родителей. Единственного, позднего щенка, они воспитывали со всей любовью и безмерно гордились им, особенно когда он обратился к религии, которая до появления жреца казалась угасающей. Все разговоры на семейных вечерах были о любимом сыне. Их не волнует, решит ли он связать себя с кем-то узами брака или останется в родительском доме до последнего дня, а саму волчицу волнует где бы утихомирить потребности. — Ничем чем не могу помочь, поступай как велит сердце. — глупейшее наставление. Веления сердца редко в подобных вопросах приводят к благополучному исходу. Чимин встряхивает мешочек, чтобы положить в него кости, и одна из них выскальзывает из плотно сомкнутой ладони. — Быть не может. — прежде чем успевает обдумать, слова вылетают из уст жреца. Парень ждет, ловя каждое изменение в мимике южанина. — Почему вы молчите? — жалобный скулеж не вызывает в Чимине сострадания, и тогда юноша продолжает: — я видел руну огня, что это значит? Умоляю, не оставляйте меня без ответа! Жрец вздыхает. Намджун не одобрит, если прознает о толкованиях. Стоит промолчать и сделать вид, ничего не ведающего. Он молча поднимает выпавшую кость, не желая ворошить осиное гнездо под собой, но мальчишка смекает. — Ради бога Солнца, я прошу его жреца поведать мне истину. Смело. Чимин замирает, а огонь в чаше разгорается. Бог Солнца хочет говорить, значит, остается повиноваться. Наследнику зова двух кровей невозможно по прихоти отвернуться от одного из покровителей. Чимин находит под мехом шубы нож, и расчехляет его. — Отрежь прядь волос и брось в чашу, — недовольство на лице южанина безгранично. — Если посмеешь кому-нибудь трепаться о происходящем, клянусь богами, я утоплю тебя в реке. Решительность, с которой Кихён исполняет веление, настораживает, и тем не менее, жертва принята. Пламя окрашивается на мгновение в голубой оттенок, и Чимин раскидывает кости заново. Десятки рун предстают перед ним, и жрец неверяще заливается громким смехом. — Никогда не знаешь, что тебе уготовано богами, но ты знатно повеселил меня. Не ерничай, да или нет, помнишь сопровождающих вождя южан? — Да. — волчица не осознает, к чему вопрос. — Волк по имени Ли Вонхо. — короткая пауза. — Тебе он понравился? Смущенная улыбка и зардевшиеся щеки краше всяких слов выдают с потрохами внутреннюю бурю. Парень прикрывает ладонями лицо, согласно кивая. — Вот как. Мы с Юнги отправимся на юг через две неполные декады, я, возможно, буду на первых месяцах беременности, и помощник не помешал бы. — Чимин готов дать руку на отсечение, брюнет напротив на мгновение взвизгнул. — Ты должен понимать, на юге никто не даст чтить религию Луны, а твое потомство станет огнепоклонниками. — Не бывает дня без ночи и Солнца без Луны. Боги едины в своей воле, и я никогда не противился незыблемой закономерности. — тело жреца покрывается крупными мурашками от знакомого изречения. — Во мне нет ненависти к югу, и если Ким Сокджин позволит служить в Капитолии, я буду счастлив стать полезным там. Улыбка на устах расползается сама по себе. Вонхо сойдёт с ума от ревности с такой разницей в возрасте, ведь Ю Кихён молод и симпатичен. Любовь, что их свяжет, ляжет как снег на голову – крайне неожиданно для прибывающих в вечно зелёной долине. Летний сезон обещает быть жарким, однако, Чимин находится в гуще событий уже сейчас. Удачно примолкший молодой служитель, не замечает бесшумно появившегося высокого мужчину. Его взгляд не сулит ничего хорошего. Визиты этого волка для жреца обременительны, ибо причины неизменны. — Моё приветствие богиней. — наглость в тоне, после наказа не являться впредь раздражает. Южанин не отвечает, вместо этого велит подопечному: — Отправляйся домой, я тоже не задержусь. Оборачиваясь через плечо, парень бросает хмурый взгляд на пришлого. Нерешительность пронизывает тело вместе с тревожным предчувствием, и в голове пролетает чёткая команда: позвать главу. Оставлять их наедине не следует. Кихён подрывается с места, переходя на бег, едва выбирается из ниши. Волк смыкает челюсти со скрежетом, отдавая себе отчёт – времени катастрофически мало. — Ты не ответил на приветствие, жрец. Похожесть интонаций с Юнги – злит. Исходя из общей раздражительности, Чимин не в силах любезничать. — Пошёл вон. Такое приветствие тебя устроит? — Волчицам следует быть нежными и покладистыми, не слишком много Мин Юнги тебе позволяет? Ублюдок. Чимин не выдерживает пренебрежительного обращения к себе. Правители континента не смеют выражаться при нём столь фамильярно, тем более с подобного сброда из неудачников, не смирившегося с отказом – исключено, без права возражения. Резко встав, жрец дышит гулко через расширенные ноздри. Шипение разносится с эхом, а выдвинутые клыки уже не предупреждают. Он на грани бездумно броситься в неравную схватку. Сила не на стороне Чимина. Боги не на стороне оппонента. — Да как ты смеешь!? — будь чаша с огнём не столь тяжела, Чимин бросил бы её прямо в морду незваному гостю без раздумий. — Проклятый, в тебе нет ни стыда, ни страха, таскаться за замужним! — Но ты до сих пор ничего не сказал мужу! — чёрные глаза волка скрыты под каштановой чёлкой. Он пытается сдерживаться от резких, необдуманных поступков, накаляясь с каждой секундой. Жрец немеет: переживания за недостойную жизнь трактовались как поощрение к ухаживаниям. Смог бы кто вообразить большую чушь, чем успел этот шакал? Замах ладони, которая должна была опуститься пощёчиной, мужчина перехватывает. Более того, с присущей охотникам ловкостью умудряется стиснуть предплечья южанина, встряхивая как тряпичную куклу. — Угомонись! — кричит, потеряв бдительность. — Я одержим тобой! Мечтаю содрать кожу с укусом другого и поставить свой! Мне нет дела до твоих сопротивлений и слов! Чимин блеет: издаёт протяжные, высокие звуки. Дрожащие для скулежа и тихие для крика. Ему впервые приходится чувствовать себя в такой опасности. — А до чьих слов есть? Строгий вопрос даёт опомниться обоим — они не одни. Жрец толкает волка в грудь, попятившись назад, а пришлый не дышит. Попасться не входило в его планы, как и бросаться опрометчивыми доказательствами грязных помыслов. — Глава, я… — Тшш, закрой свою пасть. Ступай, завтра понесёшь ответ за содеянное. — Намджун перекатывает рык в груди. — Если расплата не настанет раньше. Вожак принимает безмолвность жреца. Гордая волчица, чьи слова – указ богов, чьи проклятья – смертный выговор, не полагалась на кулаки ни единого дня. Намджуну и самому не пришло бы в голову ничего, кроме как подставить щеку под удар, если рука избранника Луны и будущей части его семьи, из озвученных пророчеств, поднялась бы. Перед такими, как Чимин, склоняются. Заступничество – смысл каждого из членов стаи, удел противников – сгинуть отлученными. Это и является достойным наказанием, но Ким Намджун оставляет право свершить возмездие другу. Ему тошно думать, будто чужие руки посмели бы касаться Хосока в порыве страсти или грубости. Влюбленного мужчину не устроит ничего, кроме мести кровью за явное оскорбление, и Ким согласен. — Джун? — запыхавшийся Хосок, переставший покидать дом с объявления о беременности, отреагировал быстро на переполошенные крики под окнами. Кихён неразборчиво тараторил, умоляя прийти на помощь. Разумеется, вожак бросился к святыне без промедления, пока сам Хосок собирался. — Что произошло? Намджун кивает в сторону жреца, обнявшего себя за плечи и упрямо давящего подступающие слезы. — Ради богини, скажи, что это не то чем кажется. — прикрывая рот, Чона наполняют переживания. — Жрец, пойдём со мной, бабушка будет рада встречи, ты давно не заходил. Пот прошибает волка. Среди продуваемых всеми ветрами колонн, с припорошенными снегом полами, волнение окунает в южное пекло. Юнги умрёт. Не физически, но доверие к стае будет подорвано навсегда. Кого винить, жреца, покорно ушедшего с Хосоком за молчание, себя или третьего лишнего? Намджун ведь предполагал подобное. Возмущения доносились до его ушей, едва Чимин заявил о смене фамилии. Даже недалекому, обделённому умом оборотню, уразумеется следствие чего принятое решение. Смеркается. Юнги не заставит себя ждать. Вожак смотрит на затухающую чашу в нише, дожидаясь друга. В одном он оказался прав: Юнги ждать себя не заставил. Сбитое от быстрой ходьбы дыхание было бодрым, несмотря на усталость от изнурительной отлучки среди нелетной погоды в лесах. Волк улыбался, держа немного влажный мешок: тяжелый и увесистый, без единой капли крови на холщовой ткани. Шумный вздох охотника слышится чрезмерно громким, не с проста. Обостренные инстинкты резонируют с чувствами осязания, усиливая их. Предсказуемого до каждого волоска на теле Юнги больше понять не дано, и его реакции – сплошь загадки. — Моё приветствие богиней Луны. — Мин расслаблен, позволяет себе легкую улыбку в приветствии к вожаку стаи. Намджуну не хочется стать тем, кто сотрет её. — Ты один? — Жрец ушёл с Хосоком. — глава по-прежнему смотрит на огонь. Кто бы подсказал, с чего начинают новость о домогательствах к супругу? — Хорошо. — глаза Юнги наполнены нежностью. Намджуну не хочется стать тем, кто лишит их блеска. — Никак не могу уговорить его остаться в логове. Зима буйствует, а он всё рвётся до последнего к этой нише. Скорее бы замело, расчищать дороги тяжело, но по крайней мере Чимин начнёт больше отдыхать. Намджун решает сказать прямо в лоб. — Сегодня кое-что случилось. Нехорошее, Юнги. — медленный разворот профиля к обеспокоенному другу, чей вид только утяжеляет груз ответственности от нелицеприятной правды. Глава цокает. — Я не свидетель всего, но думаю, жреца пытались принудить к близости. Юнги сводит брови у переносицы с усмешкой. И впрямь, смешно от абсурдности, но Ким сохраняет ледяную маску. — Ты хоть понял, что сказал? — дрожащий голос Юнги сквозит неверием. Мужчина сжимает губы в тонкую полоску, морща подбородок. Умоляет вожака всем своим видом не ранить сильнее, и Намджуну не хочется стать тем, кто вонзит в грудь осколок льда. — Он его насильно удерживал, пока жрец скулил от страха и нёс ересь о своей больной любви и укусе. — умалчивание имени намеренное. Неоткуда брать столько сил, чтобы озвучить и его. В протянутый мешок Ким заглядывает не из любопытства, механически разводит в стороны скрученные веревкой края. Белые тушки зайцев забиты слишком аккуратно. О них явно позаботились, и Намджун мрачнеет окончательно, представляя, как Юнги сшивал бы их шкуры ровными стежками ради одеяльцев для своих первенцев. — Ты отдаёшь это стае? — Я отдавал стае лучшую добычу годами, — руки мужчины беспорядочно трясутся. — Но она ни во что меня не ставит. Юнги знает о высоком положении внутри общины, но говорит от обиды. Намджун давит в себе вой, оставаясь без воздуха в груди. Ему и близко не познать чувство разрывающей боли от зияющей черной дыры, образовавшейся внутри. Безмерно поглощающей. Утягивающей душу. Не испепеляющий огонь, не удушающие воды – необъяснимое явление, когда с виду статично замерший оборотень проживает бесконечную, тяжкую муку в неизведанных глубинах. — Кто? — закономерный вопрос. — Мне жаль, Юнги. — тот не выглядит удивленным, кивая в подтверждение: предатели зачастую кроются в кругу близких. — Завтра он будет изгнан на ничейные земли. За тобой право крови, поступай как знаешь, но скрой следы. Если попросишь, я приду помочь. — Мне не нужна твоя помощь, чтобы убить этого ублюдка. — Юнги шипит, выплевывает слова с такой ненавистью, что Намджун тушуется. — Я отрежу ему каждый палец, прежде чем вскрою глотку у берегов темных вод, но не переживай, никто не услышит и визга. Уходить молча становится незавидной регулярностью. Намджун возвращается в логово, находя безмятежно хихикающих волчиц. Тревога отступает моментально, и он присоединяется к ним за ужином, прося жреца не ждать супруга до рассвета. Чимин кивает и выглядит довольным принятым решением. Никого из них не устроило бы банальное изгнание. Юнги тридцать пять лет, когда впервые врывается в чужой дом. Он не наводит в нём беспорядка, ничего не берёт и не надеется на легкость в свершении задуманной им трагедии. Глубокие борозды тянутся по снегу вслед за мешком с бессознательным волком в нём. Редкие свидетели из односельчан поздравляют с удачной охотой, истолковывая виденное по-своему. Юнги тридцать пять и он впервые отнимает жизнь не животного, но это оказывается проще, чем представлялось, имея на весах внутренних сомнений тяжелые аргументы. Ему не приходится претерпевать уговоров обернуть лезвие ножа острой стороной к горлу некогда товарища, что смел желать сокровенное. И нет, Юнги не жесток. Уважение к пойманной добыче – первое из неписаных законов охотника: не доставлять лишней боли, умертвить как можно скорее, не оставлять из туши ничего неиспользованным во благо. Юнги чтит кодекс чести. От милости к пониманию побуждений, толкнувших несостоявшегося насильника на столь грязный поступок, он вынимает за поясом небольшой походный топор, отсекая вместо каждого пальца по отдельности кисти целиком – не доставляет лишней боли. Волк пытается ползти со связанными ногами и руками в локтях, истекая кровью вдоль берега, но Мин не даёт шанса на побег. Волочит за одежды обратно на гальку, ближе к кромке реки. Вопли из-за утрамбованного отреза ткани во рту приглушены, и всё же Юнги опускается на колени, давая возможность расслышать последние оправдания. — Я разделяю твою страсть, — бесцветно цедит Мин. — Жрец не оставляет равнодушными таких, как мы, но и ты пойми, я не прощу сам себя, если поступлю иначе. Ради избранника богини, пусть твоя кровь прольется жертвой за наше спокойствие. Прощай. Вслед за поперечным разрезом артерии волка опускают головой в тёмные воды, лишая воздуха – умерщвляет как можно скорее. Тело с присутствующим остатком тепла Мин сплавляет по течению на корм речным обитателям. Не оставляет ничего, не использованным во благо. Юнги тридцать пять, когда он окунается в ледяные безмятежные, после свадьбы воды, в надежде забыться и искупить самый страшный из грехов. Но так было не всегда. Большого количества воспоминаний с детства или отрочества у Мина младшего не осталось. Охота с отцом, помощь в бытовых делах, и ничего не предвещало полного бардака в пору двадцатилетия. Они с Намджуном условились выйти за пределы деревни самостоятельно: побродить и, если повезет, загнать нескольких зайцев. Юнги в двадцать был полон необузданной энергии, приближаясь ко второму совершеннолетию и преисполненный надеждами о счастливом браке. Держать понравившуюся волчицу за руку, после долгих ухаживаний и разделить первый неловкий поцелуй – цель едва ли не каждого волка их возраста, но он и Ким Намджун отставали от сверстников, претерпевая тотальную неудачу. Намджун без конца ходил за Хосоком, в весьма настойчивых попытках пригласить на свидание, Юнги напротив – становился объектом мимолетного влечения. — Мин Юнги, — окликает миниатюрная девушка. Он ждал Намджуна, но так даже лучше. Сердце пропускает удар от волнительного трепета. Ему известно, что будет происходить дальше, и Мин собирается прислушаться ко всем органам чувств, намереваясь выискать крупицу симпатии. Она подходит, перекидывает через плечо каштановый хвост волос, хвастаясь серьгами. Юнги давит улыбку, отмечая её красоту. — Это я, — красивый тихий голос волка девушку смущает. Щеки на морозе краснеют пуще прежнего, и она невольно теребит тонкими, изящными пальцами серебряное украшение в проколотой мочке уха. — Меня зовут Ли Сора. После сегодняшнего полнолуния мне исполнится двадцать два, и я задумываюсь о браке. Она протягивает кисть, снимая перчатку с дозволением прикоснуться. Мин медленно раскрывает свою широкую ладонь, позволяя девушке передумать и забрать шанс на прикосновение, но та решительно кладет замерзшие пальцы поверх и теперь ожидает. Если ответом Юнги станет просьба не отвергать ухаживания, то они сумеют позднее заключить брак. Волк опускает взгляд на то место, где кожа рук соприкасается, и перебирает варианты брачного дара, преподносить который не хочется. Ли Сора прекрасна, и вместе с тем предвкушение от полученного признания было самым захватывающим. На этом всё. Абсолютная тишина и непринятие подаренных ею нежных переживаний. Юнги бы мог проявить тактичность и попытаться тронуть лёд с места. Подобно родителям, прожить долгие годы без страсти, но хочется надеяться на другое. Отпуская девичью руку, он стыдливо утыкается глазами в снег под сапогами и шепчет: — Прости. Он не наблюдает за её уходом, продолжает дожидаться друга у подъема к холмам хвойных лесов. Намджун лицезреет издалека неудавшееся признание и присвистывает, когда ровняется с Юнги. — Она плакала. — юного вожака ситуация веселит. — Похититель сердец, какая уже по счету? Юнги не ведет список. Он не занимается подобными глупостями и, в отличие от идиотов, хвастающихся любовными достижениями, стремится обрести пару. — Ладно, молчу. Или нет, — Ким взбудораженный, немного нервный. Чешет шею, постоянно переминаясь с ноги на ногу. — Юнги, есть дело, будь другом. Мин слушает. Не поддерживает диалог, но Намджуну, привыкшему к немногословности, достаточно и этого. — Джунхон. — едва успевает начать Джун. — Нет. На драку с пересчитанными ребрами и гематомами, после попыток своры Джунхона отбить Юнги печень, волк снова не подпишется. — Они меня одного заживо закопают! — Земля промерзла, максимум окунут в реку, переживешь. — Мин цокает, на вид умоляющих глаз друга. — Серьезно, меня избили, а мой отец поднял рубить дрова на следующий день. Сказал: “Любишь кулаками махать, люби и последствия принимать.” Прекрати докучать Хосоку и отгонять его ухажеров, Луна свидетель, ты как сторожевая собака. — Я не могу! – Намджун хватает рукав чужой шубы и на рык с призывом не нарушать личные границы упрямо удерживает хват. — Хосок – моя судьба, клянусь первоисточником, эта волчица заинтересована во мне и противится из своенравности. Юнги, прошу, в последний раз, помоги. — Вот же, — шипит Мин. Ворчит весь путь до места нахождения шайки Джунхона, где эти два выпендрежника в очередной раз устроят мордобой, но идёт. Отец избитого отпрыска встречает с громким смехом и намеренно хлопает по плечу, которое Юнги пытается беречь. — Утром поможешь колоть дрова, — с веселой усмешкой басит мужчина. Едва солнце выглянуло из-за горизонта, Мин старший распахивает дверь наружу и на крыльце обнаруживает сына вожака вместе со своим. Юнги кивает на помятого Намджуна с приличным фингалом, надменно заявляя, что тот будет управляться вместо него, и уходит досыпать. Решение не принимать ничью заинтересованность им без ответной искры в Юнги укореняется, буквально через несколько месяцев. Скандал во всегда спокойном доме, с полнейшим отсутствием каких-либо склок и страстей, выливается грандиозным. Идеал степенного мужчины, умеющего держать природу внутреннего зверя, рушится в мгновенье ока. Мин старший впервые за немалый цикл влюбляется. И в кого? В замужнюю волчицу с несколькими несовершеннолетними щенками. Он разбивает свою семью, её семью и принимает чужих детей с лаской, невиданной к родному. Юнги особо не переживает, будучи взрослым. Не участвует в разборках двух супругов, несмотря на то, что они являются родителями, но делает выводы, среди которых истиной становится: «чужие дети милее своих, если от любимой», и временно не появляется в срубе, пока не устаканится. Устаканивается дном кверху: Мин старший собирает вещи, оставляя сыну и бывшему супругу всё имущество, а второй родитель отправляется к религиозной части деревни, не справляясь с расставанием. Юнги продолжает жить в одиночестве. Намджун ему завидует. Без умолку рассуждает о преимуществах, пока не наблюдает год за годом, как затухают и без того чёрные глаза в печали. А ведь, Юнги нравится многим. Особенно после освоения ювелирного дела. Бесконечные свободные недели, не отличающиеся ничем, помимо смены лунных фаз, толкают привыкшего к работе оборотня расширять дом. Баня, мастерская, склад, где он дубит шкуры и хранит утварь. Обновляет двери, ставни, сам украшает резьбой. Юнги потрясающе готовит. Вялит мясо и обменивает на прочую утварь. Юнги даже шьёт. Крупной иглой соединяет шкуры друг с другом нитями, вытянутыми из кишок. Порой шубы, от начала до конца являющиеся его трудом, за ненужностью он отдаёт стае. Слишком щедро, как и добыча вне общей охоты, оставленная у дома прежнего главы. Мин Юнги нравится многим настолько сильно, что волчицы устраивают драки. Однако, Юнги тридцать, и он отрешается от общения с односельчанами почти полностью, когда на одном из совместных ужинов стаи в летний вечер у костра с ним пытается флиртовать парень, уже находящийся в браке. Внутри что-то треснуло. Терпение лопнуло. Отголоски семейной драмы дали зерну последствий прорасти, выбиваясь из почвы отравляющим саженцем. Юнги тридцать, и апатия перевоплощается в депрессию, в которой либидо нет места. Ни украдких взглядов на противоположный пол, ни мечтаний наедине с собой о чужом тепле. Ничего. Юнги проводит меньше времени в доме, занимаясь бесцельным блужданием по хребтам. На границе северных лесов, у подхода к ничейным землям, волк не испытывает удачи узнать, насколько далеко способен зайти. Вглядывание в запретные для северян дали ворошит пепел прежнего, полыхающего костра, что становится опасным. Он возвращается в сруб, где никто не ждет после долгой отлучки и не зажигает потемну свечей. Возвращается и зарекается никогда впредь не взбираться в горы, потому что знает – родная часть континента больше не удерживает, а интерес к зеленым долинам и песчаным пустыням подстегивает от скуки. Пять лет подобны мертвецу, не переступившему порог смерти – без толку среди живых. Затем появляется он – жрец двух богов, и обезличенная, бесцветная жизнь Юнги взрывается красками, в особенности красным. Красным как кровь, принесенная жертвой избранником Луны. Красным как багровый спутник в небосводе, сменивший привычное холодное свечение. Юнги не известно, кто эта волчица и для чего явилась прекрасным наваждением в спокойные будни, хотя мог сопоставить факты: просьбу Намджуна прийти к тёмным водам и собственные сны. Очевидно, что прибыл хозяин Парфенона из южных земель, но пленённому красотой волку не сложить по паре цифр элементарного счета. На него обрушивается тяжесть всех миров, иначе как назвать полнейшую путаницу. Слышит красный, похожий на рычание, полный ярости. Чувствует красный, как вкус плода, с брызгающим соком, если откусить больше положенного. Парень покидает берег, смаргивая с ресниц капли и размыкает пухлые губы, жадно глотая воздух. Юнги вдыхает вместе с ним, сотрясенный творением богов. Это больше, чем Юнги. Это сильнее Юнги. Это могущество сопоставимо с движением Луны и Солнца по заданной им орбите. Это невообразимо. Разрывает на части, как если бы бытие двух звезд потерпело столкновение, уничтожая намек на существование, но он, Мин Юнги, слабый мужчина, не сравнимый с твердостью ни одного из далеких светил, вынужден прочувствовать, каково это, стать незначительной, случайной помехой между титанами. Юнги не знает, кому из богов он оставил залогом душу, если среди сотен претендентов, единственным, кого жрец выделяет, становится он. В нем одном любви хватит на весь мир, надеяться, будто Чимин влюблен в равной степени – не приходится, однако южанин улыбается ему. Выпрашивает сущие мелочи вроде ягод и перчаток, хотя мог бы попросить Юнги вырвать сердце. Проверяет, сколь сильно способен возбудить в сексуальном плане, обольщая в коротких встречах, пока Мин готов вонзить нож в ногу, дабы навязчивость безудержных желаний отступила. Это больше, чем Юнги. Это сильнее Юнги. Это разъедает столь медленно, что Юнги не знает, куда податься. Скрыться от боли, благодаря которой он способен понять отца, вожака стаи и любого, кто проливал слезы по любви. Боль, благодаря которой он сумел бы понять всех, но никто не поймет его. Это больше, чем они. Это сильнее их всех. Поэтому в тридцать пять, выныривая из реки после отнятой им жизни, в нём плещется лишь беспокойство за супруга. К великому облегчению, лицо Чимина озаряется счастьем, и он падает в объятья мужа с просьбой отвести домой: чужая кровать не способна угодить, будь на ней хоть десятки шкур и одеял. К великому несчастью, ни одна постель, своя либо чужая, не способна остудить неуместный импульс впиться укусом в шею жреца, а членом ворваться в теснящий жар. Чимина холод Юнги вводит в заблуждение. Тяжелые, уставшие шаги на крыльце говорят о возвращении хозяина этих стен. Чимин вздрагивает, пересиливая порыв прикрыться, иначе весь эффект неожиданности пропадет. Он сидит на огромном дубовом столе с массивными ножками, абсолютно голый. Несколько накинутых шкур поверх столешницы свисают подобно скатерти, и Чимин елозит ягодицами по ним, прежде чем найти удобное положение: упирается ладонями о поверхность, заводя их за спину и подтягивает ноги, согнутые в коленях, ближе к себе. Освещения от разожженного камина будет достаточно, чтобы Юнги увидел готовность супруга быть связанным узлом. По крайней мере, на такой исход одинокого вечера рассчитывает жрец, не получавший внимания на протяжении нескольких дней. Юнги боялся проявить активность после случившегося в Парфеноне и осторожничал сверх меры, не желая всколыхнуть неприятные воспоминания, — подобная глупость задевает волчицу. Если ранее, Чимину думалось, будто хандра вызвана фактом отнятой жизни, то теперь он убедился в истинных причинах, анализируя дерганность волка и боязнь лишний раз коснуться. Так не пойдет. Чимин переносит опору на одну руку, второй проскальзывая к влажному анусу от обилия вылитого масла и мягко ведет по кругу, томно выдыхая. Он заранее готовил себя, надеясь миновать долгие ласки и перейти сразу к зудящей, сводящей с ума жажде и её утолению. Холод от открывшейся двери на мгновенье касается поднятых на край стола ступней жреца, и он поджимает пальцы, попутно прикусывая губу. На самом деле, его смущает провокационная поза и бесстыдство, с которым всё это затевалось, однако реакция Юнги того стоит. Волк немеет на пороге. Насквозь в промокших одеждах после многочасовой уборки снега, мужчина наверняка устал, голоден, и жрецу следовало бы дать возможность насытить желудок перед другим времяпрепровождением, но думать о комфорте уже поздно. Он разогрет, растянут и приглашает самым явным способом овладеть собой. Юнги молчит. Молчит, а дыхание рваное. Это и затопленные чернотой глаза приводят жреца к пониманию ответа – негласного на предложение разделить страсть. На пол падает влажная шуба, и рубашка под ней мокрая, как во время стирки. Чимин надеется, что от пота: запах тела Юнги после физической нагрузки – потрясающий. Мин скидывает её вместе с обувью, оставаясь в одних штанах и безотрывно блуждая по стройному телу волчицы. Парень прикусывает язык, не высказывая никаких предположений о состоянии волка напротив, послушно ждет дальнейших действий, решая, что инициатива на этом полностью переброшена по другую сторону. Юнги не читаемый, когда останавливается в шаге от супруга, повторяя взгляд глаза в глаза, присущий жрецу, и парень клюёт на приманку: замирает всем телом, загипнотизированный красотой мужа. Мышцы плеч волка четко очерчены, а плавные движения ключиц возбуждают до тихого скулежа. Единственный звук, раздавшийся за томительные минуты, вырывает Юнги из раздумий, и он решительно сокращает оставшиеся полметра до пары сантиметров. Шершавые ладони с колющими мозолями ложатся на колени волчицы, разводя их шире. Взгляд падает на темное сморщенное колечко мышц. Оно то сжимается, то разжимается от предвкушения, и Мин толкает язык в щеку, раздувая ноздри. Чимин ожидает чего угодно, но не громкого рыка. Басистый перекат в горле низок настолько, что южанину не ведомо значение подобного рычания, поэтому он претворяет единственное верное решение в своей голове – шипит. Юнги поднимает взгляд исподлобья обратно к лицу супруга, усиливая беспокойство с нарастающим шипением. Усмешка. Короткая и надменная, после которой Мин расшнуровывает петли на штанах, оттягивая вниз. Член выскальзывает с глухим шлепком о дорожку темных волос на животе под пупком. Он не медлит, отдает отчет, что в нежности никто из них не нуждается, и, накрывая губы Чимина в поцелуе, перехватывает под ягодицы, насаживая на крепкий стояк до упора. Чей стон удовольствия оказался первым среди громких шлепков и коротких мокрых поцелуев, не ясно, но жрецу думается его. Ему больше чем хорошо – умиротворенно. Правильное, естественное состояние тела, когда Юнги трахает, удовлетворяя себя с постепенно набухающим узлом, Чимину нравится сильнее оргазма. Отдаваться под натиск хаотичных порывов – сжать, погладить, прикусить – полнейший восторг для внутреннего зверя. Мин Юнги его имеет. Продолжает рычать, смыкая клыки на смуглой коже, после втягивая в рот нежный участок на стыке плеча и шеи. Наливающиеся синевой засосы волнуют. Стягивают тугой узел у основания члена, но мужчина упрямо, с нотками боли для себя, удерживается от вязки, продлевая акт. Секс с Чимином бывает разным, и все же впервые они отдают всякую власть инстинктам, затмевая здравомыслящую часть. — Мне нужно твое семя, — сбитое от мощных фрикций дыхание не мешает жрецу выражать недовольство. — Мне нужен твой узел и щенки, Мин Юнги. Сделай это немедленно. Волк хочет подчиниться. Скорее набить спермой лоно возлюбленного, пока Юнги противится, не чувствуя насыщения. Чимин, кажется, понимает мужа, успокаивая: — Я дам тебе столько времени, сколько захочешь, — мужчина носом утыкается под подбородок южанина, облизывая взбухщуюся вену. Он на грани и готов кончить в любое мгновение. — Не жадничай и наполни меня. Сдается. Оргазм сродни облегчению. Волк расслабляется, двигаясь бедрами по инерции, хоть сама суть и бессмысленна: узел фиксирует их намертво. Глаза Юнги проясняются, возвращая блеск ясности зрачкам, и прилив нежности необходимо выплеснуть. Губы продолжают осыпать мягкими поцелуями нижнюю линию челюсти жреца, поднимаясь к скулам, пока горячие пальцы сминают бока, массируя. — Мне будет мало, жрец, — тихие признания. — Сколько времени бы мы с тобой ни разделили, всё, о чём я буду просить Луну, – дать больше. Печаль в голосе заставляет Чимина попытаться утешить любимого. — Пока живы молитвы к Луне, у первоисточника, мы будем вместе всегда, Юнги. — Чимин утыкается носом во влажные чёрные пряди, наполняя грудь запахом волос. — И даже если наша вечность закончится, мы отправимся в небытие вместе. Мы умрём в один день на любом из обещанных путей. Не желая больше рассуждать о неотвратимом финале, Юнги тянется за поцелуем. Секс на столе – что-то новое, и всё же кровать, с ворохом простыней, манит устроить в ней больший беспорядок. Разговоры о прошлом и будущем исчерпывают себя полностью. Наслаждаться отведенным временем со своей семьёй – прекраснее невозможно и представить. Мин растит своих щенков, как идеальный родитель, споткнувшись единожды, когда наглец, младший Ким, завидный молодой волк, приходит к его срубу женихом. Юнги знал, что этот день наступит, не заострял внимание на постоянных шёпотах Хосока с Чимином о свадьбе отпрысков, просто не был готов к повороту событий, в котором сын Намджуна захочет увести сразу двоих волчиц Мин. За пятьдесят Юнги оставался сильным мужчиной, почти лишённым седины, хоть и с морщинами на лице, но что точно неизменно при нём, так это умение мастерски управляться топором. Именно им, в гневе, старший волк пытался зарубить ловко уклоняющегося мальца Ким Намджуна. Рассмешить богов – он рассмешил на славу, итог один: свадьба – шикарная, настроение Юнги, хватающегося за сердце, – отвратительное. Он надеялся, что младший сын, с подросткового периода получивший метку Луны, как будущий хранитель севера, не разочарует отца подобным распутством. В целом, Юнги принимал многое, годами развеивая по ветру негодования, пока улыбка Чимина облегчала любую из трудностей. Но настает время, и на устах жреца поселяется бледная синева. Намджун, в отличие от Юнги, не мог похвастаться отменным здоровьем. Ноги подводили на шестом десятке чаще обычного. Последствия подступающей старости чувствовались интенсивнее в попытке ускорить бег. Бывшего вожака стаи, чья единственная радость – дожидаться внуков, весть о кончине жреца всколыхнула сильнее ветров, вслед за которыми наступает метель. Уже с наступлением поздней ночи, после окончания похоронной процессии, неожиданным воспоминанием молодых лет к нему во сны ворвались видения об обещаниях друга, данных в святыне. Тогда Намджун подрывается с постели и бросается к реке, с одной мольбой: — Дай мне успеть, богиня ночи, — учащенный пульс отзывается болью в висках. — Только дай мне успеть. Снега почти нет. Предзимние месяцы на удивление выдались теплыми, а лето задержалось дольше обычного. Словно весь мир живых прощался с любимцем двух богов, лаская в этом отношении южную часть крови волчицы. Листья, утеряв зеленый пигмент, шуршали под тяжело поднимающимися ступнями, в скором темпе догоняющими силуэт на берегу. — Юнги! — голос бывшего главы по-прежнему тверд и басист. Мин замирает. Покатистые плечи расправляются, и волк оборачивается к тому, кого без преувеличения мог звать родней. В конце концов, их дети связаны брачными узами, а внуки станут общей драгоценностью. — Приветствую, Джун, — ласковое обращение, желание Юнги выразить привязанность к их дружбе. Намджун опирается ладонями о колени, в короткой передышке. Зависть отзывается легким осуждением в душе: Мин непозволительно хорошо сохранился, как и почивший супруг. На рассвете нового дня, с безмятежным лицом, он остался спать навсегда в их общей постели, не реагируя на поглаживания мужа, с просьбой открыть глаза. Юнги казался собранным в своей печали. Молчаливым, как и прежде, но односельчане списывали на шок и неприятие утраты. Юнги же принял это давно. Всё, что на самом деле печалило волка, — время, проведённое порознь, и теперь Намджун знал об этом тоже. — Приветствую,— Ким выпрямляется, цепляя взглядом глаза напротив. — Ты ни с кем не попрощался. Сухой факт, не скрывающий за собой горечи. Вероятно, виной тому кручина. — Достаточно слёз. Я был бы эгоистичным родителем, вынуждая их готовиться к ещё одной утрате, — улыбка Мина невольно расцветала при упоминании двойняшек. — Надеюсь, твой сын позаботится о них и впредь. — Конечно же, не беспокойся, — Намджун видит, как брюнет кивает. — Что насчёт хранителя Луны? — Я оставляю ему дом. Мой прекрасный сын, больше остальных похожий на Чимина, пусть всегда помнит о наследии юга — это моя последняя просьба. Молчание. В этой гнетущей тишине Намджун хотел бы найти каплю удовлетворения от скомканного прощания, но всё тело охвачено смятением. — Мы ещё встретимся, — Юнги, когда-то объятый схожими эмоциями, повторяет обнадеживающие слова покойного супруга. — В иных мирах, где моя пара ждёт воссоединения. Я больше не могу задерживаться. Юнги оборачивается, предпочитая не замечать скупые слёзы Намджуна. — Если ты говоришь, что нас ждёт пир на берегу первоисточника, то я не прощаюсь. До встречи, мой друг. И это впервые за многие годы, когда уходящий, без права последних озвученных слов, не он, бывший глава северной части континента, Ким Намджун. Их история в мире смертных находит конец у священной реки, и мужчина уважает жертву, что прольётся ценной жизни. Покидает тёмные воды, пока Юнги ступает им навстречу. Без колебаний погружается в спокойное течение, оставив сапоги на гальке. В последний раз смотрит на потемневшую серебряную рукоять ножа жреца, с которым он был неразлучен плоть до сегодняшнего утра. Глаза находят полную луну в небе, и ей он обращает молитву: — Богиня ночи, я воздаю благодарность каждому твоему решению и имею самонадеянность просить: как ты соединила нас с любимцем богов в этом мире, даруй возможность среди иных. С момента встречи с Чимином жизнь Юнги была окрашена в красный. Красный, как кровь, принесённая жертвой безмерно влюблённого мужчины. Красный, как багровый спутник в небосводе, сменивший привычное холодное свечение. Юнги не известно, однако красным было окрашено и его последнее мгновение, пока тело уплывало дальше и дальше от родных мест. Низовая метель перерастает во вьюгу с отдельными завихрениями. Круговые движения ветра резкие, порывистые, как шквал, поднимают локоны Юнги вверх, обжигая холодом. Он с усилием раскрывает веки, видя даже сквозь пелену собственные руки: без единой морщинистой складки, с синими венами и бледной тонкой кожей. Сглотнув ком в горле, следующее, что осознает Мин, – на нем свадебная рубаха, и здесь, среди беспросветного мрака с обилием снегов, он уже бывал в сумерках, предшествовавших их первой с Чимином ночи близости. Свист стихает. Предвкушение обволакивает грудную клетку, а далекие шаги по хрустящему снегу всё ближе. Улыбка обнажает десны и волнение, единственная причина легкой дрожи, вопреки снегопаду. Два знамения, данные ему Луной, и оба об их встречах – богиня лишь упорядочила последовательность. — Юнги, — зовет родной голос. Мужчина разворачивается, лишаясь возможности вдохнуть: русые волосы волчицы падают на карие глаза, сменяя прическу последних лет, открывающую лоб на прежнюю. Внешне они таковы, какими были еще до свадьбы. — Пора, любовь моя, — волчица протягивает маленькую ладонь, что в ту же секунду подхватывает Мин. Долгий вой вслед за удаляющимися фигурами – эхо волчьей песни, сотрясающей небосвод над самими звездами. Поздравления приняты, отворяя взору место последней обители. Теперь, Чимин знал – за горизонтом огненных полей, концом любого из путей становятся – тёмные воды.