Тёмные воды

— Это укус? Все началось с простой помощи. Сокджин опустился на разбросанный ворох подушек, среди которых в белых нательных штанах и тонкой рубашке сидел распаренный жрец. Влажные волосы неприятно холодили, а легкие мурашки покрывали тело не закаленного парня, побуждая Джина подсушить русые пряди, легко обтирая их маленьким полотенцем. Он ухаживал за старшим братом будущего супруга с искренней нежностью, просто растерялся, увидев на шее брачный укус. Ровный прикус клыков зажил в тонкую бледную полоску, как те, что рассекали множеством заживших шрамов собственные предплечья. Для такой формы нужно время. — И в засосах. — длинный палец отгибает край рубахи, оттягивая вниз и обнажает несколько позвонков на смуглой шее с россыпью страстных меток красно-сливового оттенка. — О, боги, если бы не видел, как Юнги липнет к тебе точно банный лист, подумал, что ты решил развеяться перед свадьбой. Хосок, подготавливающий украшения неподалеку, тихо зашипел. — Ну, серьезно! — Джин перекидывает полотенце через плечо, указывая всей пятерней раскрытой ладони на откровенный вид. — Мин Юнги и секс в одном предложении! Судя по жрецу, много секса, ты можешь представить? Я все еще отказываюсь поверить. — После первой встречи он полез через хребет за терном для жреца. — отмалчивающийся Хосок решил наконец присоединиться к разговору. Эта тема его интригует, в отличие от обсуждений постельных дел. Трясти чужое белье не в его интересах, а вот “перемыть” кости – очень даже. Сокджин поднимает пристальный взгляд на меняющееся лицо Чона. Супруг главы с легкой улыбкой распутывает плетения множества шнуровок, которые позднее объединит по новой, но более опрятно, в качестве пояса на тунике Чимина. — Он по уши. — обреченно подытоживает Джин. — Он по уши. — подтверждение. — Ты уверен насчет серой туники? Хосок отвлекается от пояса, расправляя мягкую кашемировую ткань свадебной туники в полный рост. Холодный оттенок верхней одежды напоминает цвет мехов, что всегда покрывают плечи Мина, и жрец молча кивает. Она длинная, почти в пол, с разрезами выше колен, само собой, богато расшитая серебряными нитями, но по-прежнему серая. Устой, направленный на унижение супруга, не сохранившего целомудрие до брака, – один из немногих, что утерян. Чон поистине удивлен познаниями жреца, выросшего в южном племени, об их наследии, но эту, уничижающую достоинство любой волчицы, часть предпочел бы и сам не знать. — Зачем? Тебя никто не осудит, метка на шее принадлежит Юнги, он же твой суженный. Такая крайность излишня. — Хосок надеется, что жрец передумает. В соседней комнате, в их с Намджуном спальне, он подготовил белые одежды и ждет дозволения, готовый принести их в любой момент. — Ради меня. — вперед Чимина заключает Джин. — По той же причине, провожать к месту обряда буду я, а не ты. Заранее благодарю за щедрость. Жрец кивает, храня молчание все время после выхода из бани. Отвести пересуды от будущей главной волчицы юга и показать принятие избранника брата любимцем двух богов – необходимый шаг. Цвет одеяний мало что значит для самого парня, в конце концов, те окажутся на полу, едва они с Юнги войдут в сруб. Дрема одолевает уставшее тело. Ему безмерно приятны ухаживания собравшихся, однако лень бежит по венам вместе с кровью, пересиливая желание к общению. Виной тому жар растопленного камина, удушливо осушающего всю влагу в помещении, но даже этот нюанс ради его комфорта. Никто из северян не потратит на топку такое количество дров. — Время передумать есть. — Хосок садится напротив, попутно прихватывая шнурки и явно мнется, не зная, уместно ли изливать переживания в момент подготовки к торжеству. — Прости, я не хотел тревожить тебя сейчас, но подозреваю, наша следующая встреча состоится не скоро. — Хочешь попросить благословения Луны? — Чон кивает, кладя руку на живот, после того, как замечает карие глаза, устремленные в направлении лона. — Лучше проси поведать о воле богов. Волчица предвкушающе втягивает воздух, широко распахивая ресницы. — Имя нашего с Джуном щенка на устах богов? — И не только, но с него начнется ход уготованного великого будущего. — Чимин задумчиво потирает подбородок, коря себя за мелочные капризы в виде вяленого мяса во время озвучивания пророчеств. Тушеная крольчатина была хороша, но еда, приготовленная не Юнги, показалась безвкусной. — Это дитя будет вашим единственным, не перечь высшим силам и прими как данность сказанное. Брось заранее изматывать себя ложными надеждами, лучше сосредоточься на воспитании волчонка, оберегаемого Луной с момента зачатия. Сильный, прекрасный, будущий вожак северной стаи, как и последующие оборотни из нашего колена. — Нашего? — Чон хмурится, пусть и выглядит довольным. — Следующая беременность – моя. Я рожу двойняшек – волчиц, мальчика и девочку. Они оба станут супругами твоего сына. Из их союза на свет появятся жрец Парфенона и третий хранитель Луны. — Чимин оставляет в тени знание о втором. Именно их с Юнги младший щенок станет отмеченным подобно Тэхену, изображением спутника в небосводе на ключице. Парень откидывает подушку около своих коленей в сторону, пытаясь для большего понимания бесследно чертить родословную. — Сокджин выносит от брата шестерых. — Плодовитый развратник, — завистливо бросает Чон, встречая в ответ лишь самодовольное хмыканье Джина. — Среди них будет как воин, так и жрец Солнца. Поскольку все мы, в той или иной степени, связаны родством, минует еще несколько десятков лет прежде, чем оно размоется окончательно. И тогда, кровные наследники с каждой из сторон так же объединятся в браке. Волчица из северян и волк из южан породят первого Владыку. — Звучит слишком претенциозно, — Джин зачесывает русые, почти сухие, пряди назад. Он подумывает расщедриться и вплести пару лент собственноручно. — Что этот оборотень сделает, раз заслужит подобный титул? — Объединит континент. Больше не будет разделения. Одна святыня – одно племя, таков замысел. Все трое замолкают. Хосок вопросительно приподнимает бровь, выпячивая губы в очевидном неверии, но саркастичное замечание вырывается вперед, прежде чем он успевает прикусить язык за зубами: — Юнги тебе сушеные грибы начал скармливать? Смешок Сокджина за спиной получился громким. — Ты когда-нибудь задумывался о сгинувшей западной стае и их покровителе? — жрец разбивает насмешки, как глиняную посуду о пол: со звонким треском разлетающихся частей. — Подобных им было много. Племя само выбирает, кому начать поклоняться, в зависимости от нужд и условий жизни, а боги рождаются из их молитв. Луна говорила: “Я открыла глаза из ничего, осознавая, кем являюсь, и больше всего боюсь раствориться в безграничной пустоте.” Дрожь пробежала вдоль всего позвоночника главной волчицы. Чон жил поверхностно, среди насущных проблем, и жрец, в череде ценностей его мира, оставался – необходимой деталью в идеальном интерьере. Юнги был до тошноты прав, призывая здраво поразмыслить о масштабности личности Чимина, когда у порога соплеменника он устраивал сцену ревности, разбрасываясь, мягко говоря, нелестными отзывами. Оскорблениями. Поджимая губы, он по-прежнему слишком горд для признания вины вслух, но в сердце раскаивается за высокомерное поведение, принимая подчинительную роль. Даже глава поселения, обожаемый супруг Хосока, действовал крайне осторожно, если не скрытно, из страха по разным причинам. О чём рассуждать, если рядом сидит тот, кто способен расписать будущие столетия наперёд, тот, кому откровения преподносятся подобно запечённой утке на блюде: с пылу, с жару. Чимин ступал на берег первоисточника, разговаривал с покровительницей без последствий для здоровья, и при таком раскладе любой другой зазнался бы в превосходстве. Требовал бы большего, лучшего, и помимо Юнги это озарение настигло единицы. — Мы задерживаемся, следует поторапливаться, — Хосок поднимается, поправляя подол туники. В последний раз оглядывает красиво переплетённые ремешки в единый пояс, перед тем как аккуратно отложить их на тумбу с прочими украшениями. — Пойду к реке и предупрежу. Не вынуждайте Юнги рвать на себе остатки волос долгими сборами, мы ведь не хотим видеть лысого жениха. — Фу, — небрежно морщится Сокджин, воплощая в голове подобную картину. — Не порти образ идеального волка. В этой проклятой деревне мужчины и без того перевелись, приходится выходить замуж за вождя юга. Парень подчеркнуто громко акцентирует последние слова. — Прям таки приходится? — Чон накидывает шубу. Ким Сокджин не заставит его усомниться в интуиции, а она говорит, что ловкий обманщик перед вождём южан крутился ужом, дабы привлечь внимание. — Шестерых щенков тоже родишь, потому что придётся? Вместо внятного ответа, не переводя взгляда в сторону супруга брата, Джин плавно покачивается, напевая себе под нос: — Когда я смотрю на небо, я летаю… — Серьёзно, отправляйся на юг как можно скорее. Без тебя нам спокойно жилось! Дверь за Хосоком мягко закрывается, несмотря на разгневанный вид. Выходя из сруба, холод бьёт в лицо промозглым ветром. Погода начинает ухудшаться. Чон вздыхает, предчувствуя, какие тревожные волны могут гнать воды реки, но на подходе, сквозь толпу собравшихся, замечает обратное: лёгкое журжание и теплый воздух. Очередной прилив восторга накрывает осознание от вида на четыре деревянных столба на песчаной части берега, подпертых тяжёлыми валунами для надёжности. Тёмные локоны опускаются ниже вдоль шеи, пока голова запрокидывается назад, высматривая резные узоры на самом верху. “Боги рождаются из молитв” В правдивость утверждения жреца на самом пике первой реликвии – объёмная волчья голова с раскрытой пастью, обнажающей длинные клыки, и лишь на втором – мощная женская фигура с высоко поднятыми руками, которые держат полную луну. История возникновения религии не предшествует, а следует за основанием племени. Насладившись зрелищем, Чон находит в толпе единственного волка в белой рубашке, безошибочно угадывая в нём Юнги. — Приветствую богиней, прекрасно выглядишь! — протянутые руки Намджуна для объятий Хосок принимает с удовольствием, не сводя взгляда с жениха. — Боялся, что и ты придёшь в сером. Растерянность на лице Юнги красноречива. Волк хватается за шубу, стягивая её с плеч, попутно соображая, с кем ему обменяться рубахой, но глава пересекает суету тихим рыком. — Не смей, — добавляет Чон, солидарный с недовольством мужа. — Всегда одеваешься во что пришлось, в отличие от жреца. Он каждый день в белом и холен, как певчая птица, не омрачай праздник глупостями. Клянусь богами, — парень кивает на тяжелый карман шубы Мина. — Серая туника нисколько не испортит роскошь брачного дара. — Я не могу позволить шептаться остальным. Юнги нервно сжимает кулаки, награждая презрением ещё ни в чем не повинных односельчан. Чимин не являлся испорченным товаром, коим преподнесет себя перед всеми в скором времени. — Да кто посмеет заикнуться? — успокаивает главная волчица. — Вождь южан сегодня среди нас. Боги среди нас. Юнги, любой присутствующий побоится громче положенного вздохнуть. А теперь молчи и жди, они идут. — Разве не ты приведешь жреца ко мне? — свадебный переполох делает его рассеянным. — Сокджин. Неужели, мой дорогой, не обмолвился, что завтра он покидает нас в качестве супруга Ким Тэхена? — Показывает принятие. — подытоживает Мин, получая согласный кивок от Хосока. Парень тянет мужа за собой, чтобы занять места в первых рядах. Он не желает обступать совсем уж близко брачующихся, уверенный, что их примеру последуют пришедшие ранее. Мин опускает глаза на носы сапог. Ему нечего разглядывать под ногами – белый снег, да вкрапления песка, но он не знает, чем заполнить томительное ожидание. Атмосфера волшебна: священная река, реликвии первых поселенцев и хаотично перемещающиеся оборотни в попытке выстроить порядок. Всем охота стоять поближе, и между некоторыми волчицами начинаются споры. Их выяснения отношений не останавливают даже проходящие мимо южане. Тэхен на подобный балаган не обращает никакого внимания, скорее наоборот, его в некоторой степени позабавил всполох среди спорящих. Вождь здоровается с Намджуном, протягивая тому ладонь в привычном для их племени рукопожатии и вовремя одергивает сам себя. На секунду забывает, что находится среди стаи, не терпящей лишних прикосновений, однако глава ловко подхватывает её, сжимая смуглые пальцы меж своих. Тэхен не прячет широкой улыбки: выпрямляет спину и подобно Юнги, утыкается взглядом в швы кожаных, закрытых сандалий. Не северянам винить его за предпочтения к традиционной одежде, несмотря на царящую мерзлоту. Из раздумий вырывает оглушительно звонкое шипение. Юнги поднимает голову, резко встрепенувшись от знакомых интонаций. Подобное он слышал утром. Чимин шипел, призывая подчиниться его воле, но более глухо, с утробными перекатами. Этот же походил на безапелляционный приказ, без свойственной жрецу мягкости. Оборотни расходятся, освобождая проход, и первым на расстоянии нескольких метров оказывается Сокджин. Его оскал сходит на нет постепенно, провожая до самого конца отходящих соплеменников, пока среди тишины не станет слышен лишь фоновый бег волн священной реки. За высокой фигурой волчицы самого жреца не углядеть. Юнги напрягается: следующее слово за провожатым, но Ким хранит молчание, будто чего-то ждет. Сотни собравшихся замирают. — Как тебя зовут? — громко спрашивает волчица, делая шаг навстречу. За первым хрустом промятого под тяжестью тела снега, Мин слышит и второй. Он здесь. — Мин Юнги. Ещё шаг. Остановка. Считанные метры разделяют их, накаляя нетерпение. Кровь в волке постепенно разогревается на градус выше с каждым выдохом через раздутые ноздри. Он пытается в воздухе уловить сладковатые нотки запаха возлюбленного, пусть и знает, что это априори невозможно. — Волчицу за мной зовут Мин Чимин. Его ли ты ждёшь? Шаг. Второй. И ещё несколько между ними. За подолом тёмной туники Сокджина выглядывает отрез светло-серого полотна, немного мокрого от впитанной влаги с берега. — Да. В этом мире и в иных, Юнги не смог бы дать другого ответа. Всегда Чимин. Шаг. — Клянёшься ли ты оберегать избранную пару? — Да. — Громче, Мин Юнги, я веду к твоему порогу жреца двух богов, будь достоин. Мужчина ненавидит командный тон в разговоре с собой, но расправляет плечи, горделиво вскидывая подбородок. — Да! — оглушительное утверждение. Шаг. — Клянёшься ли ты хранить верность избранной паре? — Клянусь. — Помни, чего стоят твои обещания. — волк поджимает губы на замечание Джина. Имел ли он в виду Мина старшего, ссылаясь на предательство отца? Шаг. Последний. Сокджин оставляет свободные метр-полтора, безэмоционально обводя колонны несколько отчужденным взглядом. Вероятно, ему вспомнилась вторая часть их чрезмерно религиозной деревни. Никакого трепета перед наследием севера он не испытывает, улыбается напоследок, прощаясь с прошлой жизнью и только. Впереди теплые края и семейное счастье, о котором он грезил годами. — Я не буду унижать любимца богов подобными вопросами. Эта двухсторонняя клятва не может быть применима к столь исключительному оборотню. — Сокджин разворачивается лицом к Чимину, на чью голову накинута полупрозрачная серая вуаль, спадающая на плечи, однако не спешит её снимать: решает отдать право первым увидеть суженого жениху, а не столпившимся зевакам. — Ты ведаешь больше каждого из нас, и тебе одному, служителю богов дня и ночи, определять – кому хранить верность и чьи обещания беречь. Для меня было честью провожать наследника зова двух кровей к месту свадьбы, как и станет честью зваться родней в будущем. Надеюсь, встретиться с тобой у подножия огненных холмов и там же наблюдать за пророчеством о наших потомках. Джин становится позади. Его роль не окончена, но теперь второстепенна. Длинные пальцы волчицы хватают края невесомой вуали, подкидывая легким движением вверх, наконец давая Юнги почувствовать смущение. Он был безмерно глуп, считая, что серые одеяния испортят красоту возлюбленного. Карие глаза теплого оттенка, что впитали в себя тепло южного солнца, вышибают дух. — Передай брачный дар. — Сокджин протягивает ладонь вперед. Юнги смаргивает наваждение, заторможено копошась в кармане, будто подношение не занимает все его свободное пространство. Обычно волчицы с любопытством заглядывают через плечо на отданный подарок, но жрец не шевелится. — Потрясающе. — Джин двумя пальцами, указательным и средним, вытягивает длинные, тонкие цепочки, скрепленные между собой. Вслед за основой украшения тянется подвешенный лунный камень: мутно-белый, с отблесками синего, отполированный до гладкого круга. — Никогда не видел подобного. Чимин оглядывается вполоборота, мягко улыбнувшись. Не удивительно, что Джин понятия не имеет, как помочь надеть дар. — Диадема богини, — послышались тихие перешептывания окружающих. — Головное украшение, повесь камнем назад. Сокджин молча расправляет плетения, украшая русые волосы. Все ждут, когда провожатый обозначит кульминацию любой свадьбы – брачный укус, но парень молча удаляется, оставляя их вдвоем. Молчание. — Если, ты намерен следовать за мной, куда бы я ни пригласил, — шепчет Чимин. — То сейчас самое время, Мин Юнги. Боги ждут последнего акта исполнения их воли. Решение за тобой, моя любовь. Мужчина протягивает руки перед собой, заключая лицо жреца между холодных ладоней, прежде чем сократить расстояние до минимума. Как в ночь первой близости, впивается глубоким поцелуем в мягкие губы, смущая присутствующих пылкой страстью. Пальцы вплетаются сквозь ленты в волосах, сжимая в кулак. Однако этого недостаточно. Так никто не заметит. Он оттягивает ворот рубахи, вместе с горловиной туники вниз, обнажая на показ истерзанную шею. Некоторые из оборотней переводят взгляд на главу, пытаясь найти лик осуждения и дать волю собственному негодованию, но умолкают. Вместо этого, Намджун запрокидывает голову, набирая полную грудь воздуха и находя в вечернем небе, с подкрадывающейся ночью, луну, протяжно воет. Вслед за ним, держа руку Сокджина, вторит Тэхен, и эхо волчьей песни сотрясает небосвод над самыми звездами. Поздравления приняты. Беспокойное течение священной реки навсегда сменяется ровной гладью. Ведь таковыми они и были задуманы. Тихие, завораживающие — Тёмные воды.