Заново

— Привет, Бак. Видел, у нас на районе Dunkin’ Donuts открыли. Не хочешь прогуляться? — Я уже убегаю. Сэм и Нат позвали пообедать-чего доброго обидятся, если сольюсь за двадцать минут. — О, ясно. Хороших посиделок! *** — Я дома. Ого, куда так спешишь? — Нет времени объяснять. Если что-пиши, звони. *** — Доброе у… — Мне надо идти. Ты, кстати, пропустил пробежку. Увидимся позже, Стиви.  — Бак. — Пока. Скоро вернусь. Он молниеносно чмокает Гранта в губы, и, не давая опомниться, оставляет его одного на простыне, все еще нагретой теплом чужого тела. А что, собственно, происходит? ***  — Рубины давно устарели. Мы же не в Серебряном веке. — Ты сейчас сама это придумала, я правильно понял? — Ну да. Мне просто они не нравятся. — Ради бога, Наташа. Ты, что-ли, вставать на колено собралась? — У Кэпа неплохой зад. Но недостаточно неплохой, чтобы делать этому идиоту предложение с кольцом за 60 кусков. Баки сделал фейспалм. — Давайте перестанем перетирать за задницу Стива и решим наконец? Мы приходим сюда уже пятый раз. — Шестой. — Да, шестой. И мне не нравится, как та консультантка прожигает нам взглядом спины! — Может ей тоже интересно, что мы думаем про его зад. — Кто-то что-то сказал о заде Кэпа? Потому что я думаю, что он переоценен. — Убедившись, что в капюшоне Тони никто не узнал, он снял свои солнцезащитные Versace. — Господи, Старк! Какого черта? Не надо так подкрадываться, до инсульта доведешь. — Совмещать «Господи» и «черт» в одном предложении-это сильно. — Что ты тут забыл? — Встречный вопрос. Почему трое Мстителей разгуливают по павильону Cartier, обсуждая пятую точку Капитана Америки? И без меня! — Я тебе расскажу, только одно «но». Ты не- — Барнс выбирает кольцо своему Золотистому Ретриверу, и нас ожидает крупнейшая пьянка за блядский год!  Баки сделал второй фейспалм за минуту, но двумя руками. *** — Всё равно ты банальный. — Ему понравится. — Понятное дело-понравится, — Т’чалла расслабленно усмехается, передавая Барнсу то, зачем они встретились. — Это же будешь ты. *** Двадцатого августа Баки возвращается домой в десять минут второго, и к своему удивлению находит Гранта за кухонным столом, сгорбленного, а на его лицо падает свет от настольной лампы. — Думал, ты уже спишь. Но даже хорошо, что нет, потому что… — Бак, надо поговорить.  — Стиви. Даже не обернулся. Баки вздыхает нетерпеливо, потому что: — Сейчас не тот момент. В общем, нам надо кое-куда…эээ…съездить. Кхм. — А потом мы сможем обсудить? То, что творится? — Стив все же поворачивается и смотрит так, что у Барнса сжалось сердце. Поэтому он смягчает голос: — Конечно. Обо всем, о чем тебе захочется. Грант потупился немного, но все же прекратил быть напряженным, и у Барнса на душе потеплело. — Едем сейчас? То есть, сию же минуту? — Да, одевайся. И поживее. Только в машине Роджерс обнаружил, что Баки был одет в обтягивающую мускулистые плечи черную рубашку и какие-то новые брюки с ремнем, которого он тоже не видел раньше, а пахло от него очень дорого. А еще сильно дезодорантом.  Он опустил взгляд на обувь, и успокоился, потому что там были обычные кроссовки Adidas.  В дороге он не задавал вопросов. Возможно потому, что все пол часа любовался, как мило подскакивает определенно точно сделанный в спешке хвостик на Сержантовском затылке. *** — Мы на крыше.  — И всё? — Конечно я знаю, что это за крыша, дурачок. Здесь была одна из наших первых встреч спустя долбанных 70 лет, и мы жарко отплясывали зумбу… — Бились насмерть, то есть. Но да, ты прав. Во всем, кроме зумбы. Они уставились друг на друга, как двое слепых котят, которые только-только появились на свет и теперь изучают новые поверхности подушечками лап, потому что еще не имеют зрения. — Что-нибудь объяснишь? — Голос Стива сделался невозможно интимным, когда он подошел ближе, и впервые за долгое время Баки ощутил, что до смерти волнуется. — Сейчас будет праведная речь. И…эм…если ты вставишь хоть слово, то я собьюсь, и мне придется начать заново, и так снова и снова, пока мы оба не сойдем с ума. — Слишком много «И». Стив медленно кивнул. Барнс не знал, понимает ли он хоть что-то из того, что должно произойти, но, в конце концов, начал говорить: — Я думаю, что любил тебя даже тогда, когда не любил самого себя. И когда любил. Хотя уже не помню, как это было, но, кажется, рядом с тобой, Стиви, я начинаю снова понимать. Никто бы не забрал меня из той лаборатории, которая стала и моим началом, и концом, но ты понесся прямо в лапы нацистам, сломя голову, как полный идиот, и тогда я точно понял-ни с кем другим у меня не будет всего того, что было и есть с тобой. Что ты-мой идиот, а если нет, то я все равно-твой. Хотя я знал это уже тогда, когда брил свои девственные усы у тебя в ванной, а, может, еще когда ты учил меня плести венки из одуванчиков на перемене… Баки взял тайм-аут, чтобы отдышаться. Первый раз он так сильно переживал, что его возлюбленный всё испортит, поэтому продолжил на одном дыхании, глядя в Стивову грудь. Накачанную, мясистую…нет, не думай о его сиськах, сосредоточься! Пришлось откашляться. — …Да, вот. Я стою здесь, в дебильном прикиде по совету знакомого мультимиллионера, задыхаюсь от собственного одеколона, который мне навязала Нат, потому что «он слышится богато и, к тому же, с феромонами», в спортивных кроссах, ведь Сэм сказал, что иначе будет слишком, и за спиной у меня букет синих гортензий, которые мне всучила Тетя Паркера под предлогом того, что делать предложение без цветов-ужасно. — Что ты сказал? — Я сказал, что…а что я там говорил? Просил же тебя, Стив, ну вот. Теперь всё по новой. — Тётушка Мэй всучила тебе гортензии, потому что. — Потому что гортензии-гипоаллергенные, Стив. И потому, что я прямо сейчас делаю тебе предложение, от которого ты, конечно, имеешь право отказаться, но достать синие, мать его, гортензии было нелегко. Поэтому… Баки, смешно пыхтя, опустился на одно колено. Роджерс затаил дыхание. Он не мог этого не сделать, ведь слов попросту не находилось. И Баки выудил из заднего кармана брюк бархатную коробочку, обернутую атласной лентой с какой-то крошечной надписью, которую в потёмках Стиву не удалось разобрать. О. О. — Ты выйдешь за меня, Стивен Грант Роджерс? Черт побери, я сказал это, я это сделал. О боже. О боже. О бо- — Баки. Бак. Это. просто. сумасшествие. Взгляни. Может, это судьба. Может быть, дело в Эффекте бабочки: где-то на Диком Западе лимонница взмахнула крылышком, а в Нью-Йорке произошло то, что произошло. Но Стив достал точно такую же коробчонку, а в ней, на черной подушечке из шелка, покоилось кольцо из вибраниума с ярко-васильковым бриллиантом.  Когда Баки понял, что его отличалось только цветом и разновидностью камня-то, все таки, был рубин-он растерянно поднял глаза.  И они заржали в унисон так, как никогда прежде. *** — Вот Пантера хитрожопый, и ничего мне не сказал! Не намекнул даже. О чем ты там хотел поговорить?  — А, это. Как распишемся-заскочим, всё таки, в Dunkin’ Donut? — Мы сделаем это прямо сейчас. — Что, сворачиваю в ЗАГС? — Нет, это хотя бы послезавтра. Вперед за пончиками, Стив, я чертовски голодный. — Сказал Баки, завороженный тем, как синий камень переливается на его безымянном пальце в свете ночных фонарей.  *** Они расписались не послезавтра, а прямо на следующий же день. И только потом оповестили об этом всех в групповом чате, потому что иначе их телефоны звенели бы даже будучи отключенными, ведь Тони Старк-просто отличный хакер. *** — Привет-привет, друзья! Я в лайв-стриме со свадьбы Капитана Аме- — Паркер, ну-ка дай сюда. Не хватало еще незваных гостей в лучший день за 110 лет моей жизни. *** — Эй, ребят, а почему именно вибраниум? — Поинтересовался Клинт, чокаясь с Беннером и отпивая из бокала игристое. — Золото-это скучно. — Ответил ему Баки Барнс, почти буквально светясь.  — И непрочно. — Добавил Стив Роджерс, крепко обнимая мужа за плечи.  — Нам не подходит.