Анамнезис

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: … время разбрасывать камни, и время собирать камни» Еккл. 3:1,5

***

Рай. Библиотека Воспоминаний. Воздух здесь был густым и сладким, как мед, и таким же золотистым. Он не двигался, а тихо вибрировал, наполненный неслышным гулом вечности. Своды из чистого света уходили ввысь, туда, где терялись в сиянии, не имеющем ни начала, ни конца. Это не было строение — это было состояние. Пространство, где каждая частица была запечатленным мгновением радости, улыбкой новорожденного, теплом первого солнца весны, тихим счастьем исполненной молитвы. Богдан парил между стеллажами, его белые ризы мягко шуршали, а крылья, сложенные за спиной, отбрасывали на «книги» мерцающие блики. Книги — это было слишком грубое слово для того, что хранилось здесь. Это были кристаллы, внутри которых танцевали искры света, свитки из застывшего тумана, где проступали образы, и толстые фолианты, чьи переплеты были сшиты из солнечных лучей. Он был не просто хранителем. Он был дирижером этой тихой, прекрасной симфонии. Его пальцы, тонкие и длинные, скользили по полкам, приводя все в порядок. Вот кристалл с воспоминанием о свадьбе где-то в XV веке — немного пылился. Легкое дуновение — и он засиял снова. А вот свиток с радостью старца, нашедшего потерянную внучку, начал разворачиваться. Богдан мягко коснулся его, и свиток послушно свернулся, заняв свое место. — Успокойся, дружище, — тихо проговорил он, и его голос, бархатный и спокойный, растворялся в золотом воздухе. — Всему свое время. И для ликования тоже. К нему подлетел молодой ангел, сияние которого было таким ярким, что резало глаза. В руках он держал новый, едва сформировавшийся кристалл, внутри которого пульсировала тревожная, но счастливая искра — воспоминание человека, чудом избежавшего катастрофы. — Богдан, куда это? В раздел «Спасения» или «Чудесного избавления»? — голос ангела звенел от переизбытка рвения. Богдан обернулся, и на его лице, светлом и умиротворенном, появилась легкая, едва заметная улыбка. — В «Чудесное избавление», Ариэль. Но для начала убери с него налет собственного восторга. Видишь, как он мерцает? Ты его перезаряжаешь. Воспоминание должно быть чистым, а не приправленным твоим энтузиазмом. Ариэль смущенно потупился, и его сияние немного пригасло. —Прости. Я просто… так рад за него. — Я знаю, — голос Богдана смягчился. — Это похвально. Но наша работа — хранить, а не переживать заново. Иначе мы просто сгорим. Иди, положи его на место. И дыши глубже. Не всем же быть люцидолами. Когда Ариэль улетел, улыбка с лица Богдана медленно сошла. Он провел рукой по виску. Предстоящее Совещание висело на нем тяжелым, невидимым плащом. Сто лет… Казалось, вчера это было. Или тысячу лет назад. Время здесь текло иначе, но эта веха всегда ощущалась физически — как легкая тошнота и непроходящая тревога под ложечкой. Он пытался списать это на ответственность, на бремя представления всего Рая перед… Ним. Но сегодня тревога была иной. Острой. Как предчувствие. Он поймал себя на том, что его взгляд ищет на полках нечто конкретное. Его пальцы сами потянулись к небольшому, темноватому кристаллу, хранившемуся особняком. Внутри него клубился не свет, а дымка. Воспоминание не о радости, а о… страсти. Огненной, всепоглощающей, почти греховной человеческой любви. Он прикоснулся к нему, и кристалл обжег холодом. Богдан резко отдернул руку, словно сделав что-то запретное. — Инсомния, — прошептал он себе в оправдание, называя свое состояние древним, красивым словом. Бессонница души. Да, именно так. Ему нужно было готовиться к пути.

***

Ад. Чертоги Скрижалей. Здесь воздух был тяжелым, как расплавленный свинец, и пах гарью, озоном и медью. Не было сводов — была бесконечная, уходящая вниз пропасть, из которой доносился далекий, неумолчный стенад. Стены были не из камня, а из спрессованной тьмы и застывших стонов. Олег сидел за пульсирующим консолью, высеченной из черного обсидиана. Перед ним не книги, а живые, корчащиеся сиглы,которые складывались в бесконечные списки. Имена, грехи, наказания, сроки. Это был гигантский, бездушный бухгалтерский учет порока. Ростом в добрых два метра, он казался частью этого места — его темные волосы были всклокочены, а в глубоко посаженных глазах цвета расплавленного золота отражались пляшущие огненные буквы. На нем был простой темный камзол, но казалось, что от него исходит жар, способный обжечь. К нему подошел младший демон, по виду напоминавший скорпиона с человеческим лицом. —Господин, душа № 666.333. Грех — предательство на доверии. Назначить ли стандартное погружение в ледяное озеро или проявить креативность? Олег не оторвался от скрижалей. —Стандарт. Нечего изобретать велосипед для рядового лицемера. Пусть поскрежещет зубами в компании себе подобных. Экономит время и ресурсы. — Но, господин, Люцифер говорил о важности индивидуального подхода… — заныл демон. Олег медленно поднял на него взгляд. Его вертикальные зрачки сузились. —Люцифер также говорил, что я здесь главный. Или ты хочешь обсудить свой «индивидуальный подход» к распределению душ лично со мной? Я как раз заскучал. Демон попятился, зашипев. —Нет-нет! Стандартное погружение! Сию же минуту! Когда тот скрылся, Олег откинулся на спинку своего трона, с треском согнув спину. Он посмотрел в клубящуюся темноту перед собой. Совещание. Опять это цирковое представление. Сто лет прошло? Или пролетело? В Аду время текло как густая смола — медленно и удушающе. Он чувствовал странное беспокойство. Обычно перед встречей он испытывал лишь презрительную скуку. Сегодня же внутри что-то ёрзало. Как будто кто-то точил кинжал у него в груди. Олег с силой ткнул пальцем в обсидиановую панель, вызывая новую партию душ на экран. — Дисфория, — проворчал он, подбирая точное слово для своего состояния. Томление. Беспричинное недовольство. Должно быть, от постоянного лицезрения одних и тех же глупых грехов. Он отшвырнул от себя консоль. Огненные руны с визгом разлетелись и погасли в темноте. Готовиться к пути? К чему? Надеть тот же черный камзол, встать с тем же каменным лицом. Ничего не менялось. Ничего не должно было меняться. Но почему-то это знание не приносило ему привычного удовлетворения. А лишь заставляло то самое ёрзающее чувство внутри затачивать свой невидимый кинжал все острее.