Всё равно я встану

Холодно. С самого раннего утра подмораживало, а сейчас опять грязная жижа. Дождь-сечка и пронизывающий ветер за шиворот поддувает. На душе у Виталенко точно так же – гадко. Петух волнуется, зуб на зуб от волнения и холода не попадает. — Успокойся и начинай говорить, я тебе ничего плохого не сделаю. – как можно спокойнее говорит Марат, присаживаясь на скамью в беседке. За беседкой курилка, в основном там и решаются "производственные" вопросы. — Это я дал бритву Александрову, – продолжая дрожать, блеет Мишенька. Марат смотрит на петуха в упор, но не подгоняет с признанием. — Он попросил побрить тело! Я не знал! Правда, не знал! — Успокойся и говори дальше! – останавливает его излияния Виталенко. – Ты не виноват, никто тебя не тронет. — У него ведь всё разом.. Не сказать, что мы близки уж прямо.. – спешит оправдаться Мишенька. – У него квартира сгорела, и никого нет больше, а ещё.. Ещё изнасиловали его.. За день, по-моему, до этого самого. Не помню точно. Он не сказал кто, не знает, только то, что тот мужик полный был и нос у него перебитый. Похож на.. — Дальше! – рявкает Марат, чем приводит петуха в ужас. "Фикса! Блять! Это Фикса!" – с ненавистью думает Марат. — Димка сказал, что когда зек деньги вертухаю давал, то сказал, будто ты.. Вы.. Разрешил..– боязливо косясь на мужчину, с трудом сглатывает Мишенька. — Понял, – глухим голосом произнёс Марат.– Иди. Тебе ничего не будет. — А Фикса.. — Я сказал – чеши отсюда! О Фиксе забудь!! – не выдержал Виталенко, рыкнув на парня. Тот, вжав голову в плечи, ринулся из прогулочного дворика вон. — Сучий ты потрох, Фикса! Меня подставить решил.. – процедил Марат, сжимая кулаки. Сука. Изнасилование петуха без его согласия – беспредел. С другой стороны, на это можно посмотреть сквозь пальцы. Тут всё зависит от смотрящего за зоной. Марат поговорит с блатными, но что бы они ни сказали, свой приговор Фиксе Виталенко уже вынес. Оленёнок не заслужил такого дерьма. Только не он! А ещё к Загорскому на поклон идти, твою мать!.. *** Мужицкий хохот в душевой давил на барабанные перепонки. Фикса в окружении своих шестерок намыливал вехоткой полноватый живот, рассказывая пошлую байку из прошлой мирной жизни. Виталенко, вымывшись, прошел мимо веселящихся зеков, намотав на бедра махровое полотенце. Словно не замечая Фиксу, размотав полотенце, он начал не торопясь натягивать чистые трусы. В проеме душевой на миг замаячил Демьян, тут же исчезая. Шестерки Фиксы разом вышли из душевой, похоже, остальные сидельцы тоже испарились как по волшебству. На деревянной лавке остался только полуодетый Виталенко и вытирающийся вафельным полотенцем Фикса. Похоже, чуйки у приговорённого зека вовсе не было, иначе бы хоть что-то заподозрил. — Слышал я, ты петушка своего авторитету подогнал, Маратик? – расслабленно поинтересовался Фикса, застегивая с трудом на себе брюки. — Подогнал. Отчего ж нет? Красивый мальчик. Марат незаметно достал заточку, сделанную из большого гвоздя. Заточка находилась во внутреннем кармане плотной рубашки. "Рукоять" такого оружия была толсто обмотана изолентой для удобства удержания. — Тебе, может, тоже кого подогнать, а, Фикса? Постоянный ведь лучше, чем общаковый. Виталенко осторожно крался к ухмыляющемуся Фиксе. — На кой мне.. Марат умел убивать. Умел, но не любил. Но вот Фиксу замочить – одно удовольствие. Оказавшись позади бугая, Марат молниеносно ударил того заточкой под самое сердце. Рука давно набита, не промахнётся, но сука будет ещё жить минут пять. Огромный Фикса дёрнулся, пытаясь освободиться от цепкого захвата, но Виталенко, не убирая гвоздя, впился в Фиксу как клещ. — Беспредельничать не надо, Фикса.. – с трудом проговорил Виталенко, чувствуя, как расслабляется тело зека. Тот упал на колени, попытавшись доползти до выхода из душевой, но Марат знал: время у без пяти минут трупа на исходе. Мужчина толкнул ползущего на коленях Фиксу ногой, и зек с хрипом повалился на живот. Кровавый тонкий след некрасиво тянулся за ним, начиная от лавки и заканчивая почти у выхода душевой. — Беспредельничаешь, Фикса! – повторившись, осуждающе покачал головой Виталенко, равнодушно глядя на умирающего Фиксу. – Я ведь предельно ясно тогда довёл до всех, что именно этого пацана трогать нельзя! А ты, паскуда, ещё и на меня всё свалил! Не делается так! За это и платишь сейчас своей никчёмной жизнью, сучара! — Гни..да..– делая последние шипящие вздохи, слабо выдохнул Фикса, закатывая глаза. Умирающий организм расслабился, и душевую заполнила вонь: зек обделался по-большому, ещё и обмочившись напоследок. Так организм очищал себя перед гибелью. Виталенко хмыкнув, обтер заточку носовым платком. Хорошая вещь, платок, всегда в хозяйстве пригодится. Сунув заточку в руку трупа, он криво улыбнулся: — Скользко в душевой. Ай-яй-яй! Осторожнее же надо было ходить, Фикса! Не прячась, он вышел из душевой, а через минут десять заглянувший в пустое помещение конвоир, взохнув, дёрнулся обратно. Надо было доложить о несчастном случае начальнику тюрьмы. За два часа до убийства Фиксы. Кабинет Загорского. — То есть ты, твою мать, хочешь, чтобы я дал добро на убийство Фиксы?! – негодовал Загорский, обжигая злобным взглядом бесстрастно взирающего на него Марата. — Вы, часом, не оборзели ли, урки, блять?? Юрий Евсеевич стукнул кулаком по пыльным бумагам, разложенным на столе неаккуратными стопками. — Я объяснительные заебался писать!! Александров, сучонок, что вытворил!! Мне замечание в личное дело влепили! Хорошо ещё, блять, не выговор! А ты мне с этой ебучей Фиксой мозги ебёшь!! — Начальник! Зачем ругаешься, начальник? Нельзя так выражаться, неприлично! – на манер говорка гастарбайтера, обронил Марат. – Ты же понимаешь, начальник, что Фикса беспредел устроил! За это и наказание получит. Он меня подставил. Я не святой и сам.. Виноват насчёт мальчишки, но я ведь ясно велел – не трогать Александрова! Он сопляк ещё, вот и не выдержал. Хорошо ещё, что жив остался. — Да понимаю я. Блядская жизнь.. – устало выдавил из себя Загорский, бухнувшись задом на стул. Он раздражённо сдвинул папки и остальную документацию в сторону, осторожно массируя виски. Голова разболелась, и это надолго. — Надо, чтобы он в больничку лёг. Типа псих. Посодействуй, начальник. Не виноват ведь парень! — Да я что, думаешь всесильный, что ли? – снова взревел Загорский, глядя покрасневшими глазами на зека. – Посодействовуй! Признание надо хотя бы этой проститутки, которая на него заяву накатала! Что оговорила Александрова. И этого..Дружка его в кавычках! А так не выйдет ничего, Марат. — Попробуем.– после недолго молчания проговорил Виталенко. – Открой счёт Александрову. Я на квартиру ему денег подкину. И на первое время. Он же в котельной работал? Ну, хотя бы посодействуй, чтобы выучился на эту профессию. Работать потом пойдёт. — Ты, Виталенко, когда это решил ангелом-хранителем заделаться? – лукаво спросил Загорский, с хитрецой посматривая на мужчину. – Чтобы посторонний мужик, да ещё и уркаган, впрягался за левого пацана? — Считай, вину свою заглаживаю, – усмехнулся Марат, ничуть не смутившись. – А ещё нищим не подаю, вот долг и накопился. *** Оставшись один в камере, Виталенко сел на аккуратно застеленные нары, покосившись на то место, где раньше лежал матрас Сашеньки. Надо бы передачку в лазарет собрать. Навестить надобно. Прав начальник: ещё полгода назад Виталенко бы за родную мать не впрягся, а тут.. Пацан этот с доверчивыми глазами. Дались же эти чёртовы глаза! Ни у одной девки таких не видел, и ресницы.. Фикса под горячую руку попал неспроста. Не потому что Виталенко хоть и изредка вспоминает о тюремных прописных законах, нет. Потому что ослушался, потому что тронул не того. Хотя Марат своей вины с себя не снимал. Смешно было бы помыслить об отношениях двух мужиков. Не противно, но неестественно это. Одно дело зона, другое – воля. На свободе баб одиноких прудом пруди. А мальчишка пахнет весной, первой привязанностью, которой у Виталенко и не было никогда. Парень сломлен и даже с квартирой и работой вряд ли сможет жить и верить кому-то как раньше. Марат нащупал под подушкой обычный кнопочный телефон, доставая и набирая номер Художника. В конце концов он многое сделал для блатных, пусть теперь и ему помогут. — Приветствую, – после короткого ожидания проронил Виталенко. – Подсоби мне, не отказывай. Я здесь помогу, сделаю что надо, а ты на воле долг оплати. Долг платежом красен, помнишь ведь? Если слишком много просить буду, то сочтёмся. Ему что-то ответили, и мужчина улыбнулся. — Надо чтобы два цуцика заявление написали в ментовку. Я подробней напишу. Только одно: бабу не трогать, пусть заяву накатает и всё, а вот паренька продырявить нужно. Найдутся у тебя такие любители, знаю. Сделаешь? Сочтёмся после, как я и сказал. Художник не дурак, хоть и не приветствовал таких "трепетных" отношений, но в душу не лез. На вопрос: "А стоит ли тот человечек таких жертв, чтобы рассчитываться за это полжизни?" получил твёрдое: — И больше стоит. И полжизни. Я тоже для тебя немало сделал. Надо будет и ещё сделаю, только и ты помоги! После разговора с Художником, Марат вздохнув, повалился на шконку. Завтра надо дойти до Александрова. В глупое сердце словно впилась какая-то металлическая щепка. Вытянуть бы, но больно. Застряла проклятая, и теперь только если с куском этой твёрдой мышцы вытащить, иначе не получится.