Короткий гайд о том, как разозлить художника: инструкция для чайников

Честер знал весь свой город Финикс, но город ничего не знал о Честере. Эта мысль раз за разом возвращалась к нему, как звон трамвайного колокола на пустой улице, где трамвай давно не ходит. Он шёл по проспектам и узким улочкам, кивал встречным прохожим, смеялся в лицо старикам на лавочках, и казалось, будто весь этот каменный организм - дома, асфальт, чахлые деревья, вывески - принадлежит ему одному. Но в ту же секунду он понимал: иллюзия. Никто и никогда не спросит, почему он идёт, что он чувствует, чего боится ночью. Финикс жил без него, а он, словно тень, приставленная к городу, чтобы создавать движение. Честер был слишком милым, слишком общительным - таким, каким город хотел его видеть. Шутка на шутке, улыбка на улыбке. Он кивал каждому второму, будто боялся, что если не улыбнётся, его перестанут узнавать. Но правда заключалась в том, что его не узнавал никто. Всё это было маской, дешёвой театральной краской, которую он натягивал на лицо каждое утро. Лето. Финикс выгорел. Асфальт пах смолой и смертью насекомых, запёкшихся на дороге. Воздух дрожал, будто кто-то всё время держал над головой увеличительное стекло. Большинство людей, которых он привык видеть, давно смылись, кто на пляжи Калифорнии, кто к чёртовой бабушке в Мексику, лишь бы только отсюда. Город опустел, оставив Честера один на один с жарой, тишиной и собственными мыслями. Теперь делать было нечего. Совсем. Он бродил, как собака без хозяина. Шёл по улицам, где никто не открывал окон. Считал трещины на асфальте, собирал взглядом рекламные щиты, которые кричали о скидках и новых киносеансах, хотя залов тоже, наверное, было пусто. Иногда он останавливался, чтобы попинать камень или прислониться к стене магазина, и слушал, как в его голове звенит гул, этот мерзкий гул пустого лета, который ни музыка, ни сигареты не могли заглушить. Все разъехались, а он остался. Остался здесь, в раскалённой ловушке, где время растягивалось, как расплавленный пластик. Честер улыбался. Слишком часто. Потому что если не улыбаться, начнёшь замечать, как быстро всё рушится внутри. Однажды ночью Честер неохотно плёлся домой. Шёл, как будто ноги были не его, чужие, ватные, подкошенные, и каждый шаг отзывался в висках гулким эхом, словно кто-то внутри стучал железным молотком. Вечерное небо было мутным, как грязная простыня, натянутая над городом, и свет фонарей казался тусклым, почти бессмысленным. Набережная, где обычно толпились подростки с пивом и парами дешёвых сигарет, сейчас пустовала. Вода темнела и пахла ржавчиной, будто туда сбросили все тайные грехи города. И вот, он увидел его. Парня. Такого красивого, что в груди у Честера что-то дёрнулось, словно сердце вспомнило, зачем оно вообще нужно. Кажется, полуазиат. Волосы чёрные, растрёпанные, как будто он только что вышел из сна или дрался с ветром. В этом было что-то вызывающее, почти дерзкое: небрежность, которая на самом деле выверена до миллиметра. Под фонарём он сидел на старой бетонной плите, блокнот на коленях. Тонкая тень падала на лицо, и в этом свете он выглядел так, будто весь мир сжался до одного единственного листа бумаги и пары линий, которые он выводил. Пальцы его двигались быстро, уверенно, а вокруг стояла тишина, такая густая, что слышно было, как скрипит грифель. Честер остановился. Сначала просто уставился, словно случайный прохожий, которому нечего делать, но потом начал всматриваться внимательнее. Этот парень был не просто красивым. В нём было что-то неправильное для этого города, для этого жаркого, выжженного до костей пространства. Он выглядел чужаком, выбившимся из декораций, как чёрная чернильная клякса на идеально вычищенном листе. И Честер не выдержал. Подошёл. Ноги сами подвели его ближе, будто город толкнул в спину: "иди, смотри". Он стоял и молчал. Смотрел, как тот рисует что-то в блокноте, и ему казалось, что эти линии куда важнее, чем его собственное существование. Всё, что он делал до этой секунды, кивал, шутил, улыбался, выглядело жалкой дешёвкой по сравнению с тем, что творилось под рукой этого полуазиата. В голове мелькнула дикая мысль: а вдруг он сейчас обернётся? И что тогда? Что сказать? "Привет"? "Чувак, ты классно рисуешь"? Чушь какая-то. Всё прозвучит фальшиво. Но и уйти Честер не мог, словно прикован к этому фонарю, к этой плите, к этим чёртовым линиям, которые вдруг стали важнее всего. Он просто стоял и смотрел. И внутри впервые за всё лето стало тихо. Честер сел рядом. Сел так, будто ноги сами упали на холодный бетон, а душа догоняла тело только спустя секунду. Сначала тягучая тишина. Вода внизу шевелилась, фонарь над ними потрескивал, бросая на асфальт нервные тени. Он сидел рядом и чувствовал себя школьником, которому впервые разрешили подойти к самому красивому парню во дворе. — Эй… — голос сорвался, прозвучал каким-то чужим, неуверенным. — Ты… это… рисуешь, да? Парень поднял глаза. В темноте блеснули очерченные тенью скулы, глаза - полуприкрытые, настороженные, как у человека, которого застали врасплох. Он кивнул. — Угу. — И тут же снова опустил взгляд на блокнот. Честер почувствовал, как у него неприятно заныло в животе. Словно его прогнали, хотя слово-то одно. — Ну… красиво, наверное. Я нихуя в этом не понимаю, но… красиво, — он выдохнул и сам себе показался идиотом. Парень, к его удивлению, тихо усмехнулся. Не громко, скорее так, уголком губ, будто ему самому стыдно, что звук вырвался. — Спасибо, — сказал он тихо. И в этом «спасибо» было то же самое смущение, что в словах Честера. Честер поднял брови. Ему показалось, что между ними на секунду возникло нечто вроде невидимой нити. И это оказалось спасением: слова перестали путаться, язык развязался. — Слушай, ну тогда ладно, я сяду тут, если не мешаю. А то хуй его знает, что ночью дома делать. Город как будто умер. Все свалили, одни собаки и тараканы. Ну и я. — Он усмехнулся, и в голосе зазвучала привычная хрипловатая харизма. Парень, полуазиат, слегка пожал плечами. Но это «пожал плечами» не было равнодушием, скорее согласием, что в его одиночной вселенной появился ещё один человек, и это, может быть, даже неплохо. — Да, — сказал он, не отрываясь от блокнота. — Пусто. Как будто город забыл про нас. — А мы такие, — Честер щёлкнул пальцами, будто ставил жирную точку. — Последние два долбоёба на этом берегу. Ты и я. Тут полуазиат чуть заметнее улыбнулся. — Майк, — сказал он после короткой паузы. — Меня зовут Майк. — Честер, — ответил тот быстро. — Но можешь называть как угодно. Многие называют Чез, Чеззи… да хоть идиотом, мне похер. — И хохотнул, откинувшись назад. Майк посмотрел на него искоса, и в этом взгляде было всё: и осторожность, и интерес, и какая-то скрытая мягкость, от которой внутри у Честера стало тепло, почти неловко. — Я… не против Честер, — сказал Майк наконец. — Вот и отлично, — отрезал тот бодро. — Знаешь, обычно я болтаю с каждым встречным, но они все такие, блядь, скучные. Слушают, кивают, а глаза мёртвые. А у тебя… — он ткнул пальцем в сторону его лица. — У тебя глаза живые. Майк снова улыбнулся, уже чуть шире, но всё равно как-то смущённо. — Ты слишком прямой, — тихо сказал он. — Ага, это про меня. Прямой, как битая дорога, — отозвался Честер, закуривая сигарету. — Так хоть весело жить. Они замолчали. Только шорох карандаша по бумаге, да стрекотание цикад. И вдруг в этой паузе всё стало естественным: как будто они всегда сидели рядом, два человека на скамье под фонарём, два свидетеля вымершего города. — Так что рисуешь? — спросил Честер уже спокойнее, с лёгкой ленцой в голосе. Майк замялся, перелистнул страницу, будто прятал то, что рисовал. — Просто… линии. Мысли. — Хм, — Честер выпустил дым вверх. — Ну, значит, мысли у тебя красивые. Майк усмехнулся, качнув головой. — Ты странный. — А ты красивый, — парировал Честер без паузы. И в эту секунду в его голосе не было ни тени шутки. Фонарь потрескивал, ночь дышала, а город продолжал спать, не подозревая, что на набережной началась история, которую сам он, город, вряд ли заслуживал. Честер осмелел совсем. Будто то первое робкое напряжение, которое давило ему грудь и сжимало горло, рассыпалось в пыль. Теперь он сидел свободно, почти развалившись на бетонной плите, одной рукой опираясь назад, другой крутя сигарету. Его глаза блуждали по Майку так жадно, как будто он впервые видел живого человека после долгих лет одиночного заключения. Он разглядывал его со всех сторон: линию шеи, лёгкую тень под скулой, как карандаш оставляет следы на бумаге, так взгляд Честера оставлял следы на этом полуазиате. И вдруг он выдал, с хрипотцой в голосе, в два удара: — У тебя соски торчат из-под футболки. И хихикнул. Смех был дерзким, почти мальчишеским, но за ним скрывалась какая-то нежность, как будто он дразнит не чужого, а своего. Этот хохот прозвенел по пустой набережной, отразился от воды, и казалось, весь мир услышал. Майк, который до этого был тихим, сосредоточенным, сдержанным, вдруг будто ожёгся. Его плечи дёрнулись, он уставился в свой блокнот, но пальцы замерли, как мёртвые. Щёки вспыхнули едва заметным румянцем, и в этом огне мелькнула растерянность. — Ч-что? — выдохнул он, голос дрогнул. Честер скалился шире, глядя прямо на грудь Майка, где ткань тонкой футболки действительно чуть выдавалась, словно сама ночь решила выставить напоказ эту нелепую подробность. — Ну, бля, — он рассмеялся снова, щурясь, — реально ж, смотри. Торчат, как два героя. Майк захлопнул блокнот, резко, будто пряча за ним своё тело. Его руки тут же метнулись к футболке, он начал дёргать ткань вниз, приглаживать, как будто можно вот так, одной ладонью, стереть то, что заметили. — Блин… — пробормотал он, почти шёпотом, и казался таким смущённым, что Честер перестал смеяться, но улыбка на губах всё ещё играла. — Да ладно тебе, — сказал он мягче, и в голосе уже не было злости или насмешки, только озорство. — Я ж не в обиду. Это… мило. Майк отвёл глаза, уставился в реку, но пальцы всё ещё дёргали подол футболки, натягивая ткань. Он был как подросток, которого застали врасплох на чём-то слишком личном. — Ты… странный, — сказал он снова, но на этот раз слова звучали не как упрёк, а как признание факта, с которым придётся смириться. — Я? — Честер ткнул себя пальцем в грудь. — Да я самый обычный хрен. Просто честный. Вижу - говорю. Думаю - говорю. Ну, а ты… — он прищурился, рассматривая его дальше, смакуя каждую секунду этого смущения. — Ты, чувак, слишком красивый, чтобы тебя не дразнить. Майк глубже натянул футболку, будто хотел провалиться внутрь неё. Щёки у него всё ещё горели. Честер снова хихикнул, но уже тише, чуть мягче, словно признавал: да, переборщил, но отступать не собирался. И в этой странной сцене, полупустая набережная, потрескивающий фонарь, смущённый парень, дёргающий футболку, и Честер, смеющийся в голос, было что-то до боли живое. Будто жизнь, наконец, дала знак, что она ещё есть, ещё может хохотнуть, обжечь, смутить, удивить. Майк собирался уходить. Это было видно ещё до того, как он поднялся со своего бетонного насеста: тело его напряглось, блокнот захлопнулся так резко, будто в нём спрятались все его слабости, и глаза заскользили в сторону, туда, где начиналась тёмная дорожка набережной. Он хотел раствориться, уйти обратно в тишину, в одиночество, где никто не замечает, как у тебя, блядь, соски торчат из-под футболки. Но Честер поднялся следом. Не потому что хотел, а потому что не мог иначе: ноги сами двинулись за этим полуазиатом, будто его притягивала какая-то странная сила, смешение смеха и тоски. Честер поплёлся за ним, не отставая ни на шаг, и сразу начал снова, шутил, хихикал, кидал свои фразы, как камушки в воду. Каждый звук - рябь, каждый смешок - вызов. — Эй, подожди, — протянул он, будто они уже знакомы сто лет. — Ты чё такой быстрый? Я же не марафонец, я за тобой так ноги сотру к хуям. Майк оглянулся мельком, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Только дернул плечом и пошёл дальше. — Ну ладно, — продолжал Честер, — я ж молчать не умею, сам понимаешь. У меня рот как телевизор: включил и всё, понеслась реклама. Он хохотнул. Ночь эхом подхватила этот смех, прокатила по воде, и в нём было что-то детское, такое живое, что даже самому Майку стало труднее не улыбнуться. — Ты реально… — пробормотал он вдруг, тихо, почти себе под нос. — Что? — Честер сразу подался ближе, как пёс, учуявший запах еды. — Реально пиздатый? Классный? Красивый? — и, щурясь, ткнул его локтем в бок. Майк фыркнул, но не злобно. — Реально шумный, — сказал он. — Ну а ты реально тихий, — парировал Честер и тут же захохотал, как будто поставил шах и мат. — Вот и баланс. Они шли вдоль набережной: один - прямая линия, другой - хаотичная кривая, что вечно норовит пересечь эту линию. Честер подпрыгивал, то отставал, то нагонял, заглядывал в лицо Майка, как будто хотел разглядеть каждую эмоцию, поймать каждую искру. — Слушай, а ты, наверное, из тех, кто всегда такой серьёзный, да? — продолжал он, без остановки. — Сидит, рисует, думает о смысле жизни, а тут я вваливаюсь, как цирковой клоун. Майк снова не удержался: уголки губ дрогнули, и он всё-таки ответил. — Может быть, — сказал коротко. — Во! Видишь? Уже диалог пошёл, — Честер всплеснул руками, будто выиграл спор. — Значит, я полезный. Я тебя разговариваю. — Ты скорее… мешаешь, — пробормотал Майк, но без злобы, и даже с какой-то мягкой, скрытой улыбкой. — Зато ты улыбаешься, — тут же подметил Честер. — Я видел, видел, не прячь! Майк отвернулся к реке, но плечи его дёрнулись, то ли от смеха, то ли от попытки спрятать его. И так они шли: один весь из света, смеха и хаоса, другой - полутень, сдержанность и тишина. Но именно в этой странной паре было что-то до боли настоящее, словно весь город умер только ради того, чтобы оставить им двоим пустую набережную, фонари и возможность сказать первые слова, которые ещё много лет будут отдаваться эхом внутри. Так они и дошли до дома Майка. Ночь вытянулась в длинный, липкий коридор, по которому они шагали, пока вокруг глохли даже цикады. Улица закончилась какой-то старой трёхэтажкой, серой, как забытый на солнце бетонный куб. Майк остановился. Встал, будто его ударило током: тело ещё хочет шагнуть вперёд, а ноги приросли к земле. Лицо - тень, взгляд - вниз. Здесь должно было быть что-то простое. Ну, как у нормальных людей: "ладно, спокойной ночи", или "давай, увидимся", или хотя бы короткое "пока". И уйти, молча, без оглядки, раствориться в лестничном пролёте. Но Майк, похоже, потерял способность к этим банальным формулам. Слова застряли в горле, как кости от рыбы: мелкие, острые, душат и не вытаскиваются. Честер стоял рядом, слегка улыбаясь, как будто уже знал, что сейчас произойдёт что-то не по правилам. Он смотрел на него глазами человека, которому и так всё ясно: давай, чувак, сломай молчание, сделай что-то настоящее. И Майк сделал. Вместо "спокойной ночи", вместо этого убогого спектакля из дежурных слов, он просто… предложил: — Зайдёшь? Сказал тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены услышат. Но это прозвучало так, будто он вырвал себе кусок из груди и протянул наружу. Честер хмыкнул, улыбка сразу стала шире. В его глазах мелькнуло что-то детское, как у пацана, которого позвали к другу на ночёвку, и он счастлив уже от самого факта приглашения. — Конечно, блядь, зайду, — сказал он, и в этом "конечно" было всё: и облегчение, и радость, и какая-то наглая уверенность. Он зашёл. Переступил порог так легко, будто возвращался домой, хотя на самом деле это был чужой мир, с запахом бумаги и графита, с разбросанными вещами, с этой тишиной, в которой Майк жил и, наверное, прятался от всего остального города. Честер огляделся, как человек, попавший в новый театр: каждая деталь - занавес, каждая тень - декорация, сам хозяин - главный герой, который даже не подозревает, что его пьеса только что началась. А в душе Честера всё пело, кричало, крутилось: ну вот же, вот оно, блядь, настоящее лето.