Отныне буду помнить я

      Тело переставало быть моим. Пальцы больше не слушались, грудь стянула невидимая обвязь, тяжкая и крепкая. С каждой мигой уходило тепло — струилось прочь, ускользало, словно вода меж ладоней.       И напоследок мне досталось не мученье, но тишайный покой, сладкий и непривычный. Будто чей-то шёпот коснулся уха: «Отпусти». И я отпустила звук, дыхание, саму себя.       Приснилось ли сие мне, или явь ли это — не ведаю, но тело моё, кажется, покорно несло неведомое животное.       Ветви хрустели где-то рядом. От этого же животного ли? Или кто-то шагает за мной? Попыталася открыть очи, да яркий свет ослепил, и слёзы сами потекли. — Спи, — промолвила женская речь. Ласкова, да в том — властна. Подкралась сзади, и узреть её было никак, в таком состоянии моём.       И снова тьма. В ней хотелася раствориться, стать частью её самой.       Тишина.       Не худой это конец, но… Кем была я? Как сюда пришла? Кто я?

***

      Что-то жгло и кололо по телу моему.       Руки стонали, жилам боль точила и малейший шорох бил по ушам, отдаваясь в голове невыносимою болью.       Холодно до костей.       Первозданный глухой гомон за стеной казался лишь бессвязным шумом, но постепенно слова стали складываться в смысл. — Она не здешняя, — мужской голос, хриплый, пересохший, словно давно утративший всякий смысл. — Велико тебе спасибо, боярин Явлен, без тебя бы и солнца не узрела! — в насмешку молвила женская, низкая, гласом чадом омрачённым. — Меня привели к ней птицы. Я не ощутила её присутствия… — тяжёлый выдох. — И поныне не чую.       Знакомое звучание: нежнон, тёплое; верно, та самая девица из леса. Скажи она мне вновь уснуть — повиновалась бы без колебаний. — Она не схожа ни на одну душу. — Кощей, не ты ли опять красных девиц в свою избу утащить задумал? — Я и в глаза не видывал виновницу торжества.       И вдруг речь людская стала пуста и глуха, не держала меня боле.       Оглядела длани свои, ноги, коснулась лица, да стала искать в светлице хоть что-то, что бы облик мой отразило. Не сыскала.       Только тень осталась, худо колыхалась она по стене от единой свечи, что горела в темени.       Вмиг слово из соседней светлицы, яко уголь раскалённый, коснулось слуха моего. — Кощей?.. — промелькнула думка. — Не тот ли, Бессмертный?.. — Кровь в ушах зашумела рекой весенней, сердце задрожало, как воробей в лапах. — Али то лишь шут лукавый из деревенских? Что ж мне творить? — Содрогнувшись, стала я вновь оглядывать хоромину, надеясь: укроюсь, аль и вовсе прочь уйду.       В светлице окон и в помине нет, а свеча малая теплилась, свет свой немощный разливая. Я к ней потянулась, дабы ближе всё разглядеть, да вскоре пожалела о том. Ноги мои, непослушные, подвели — с постели поднялась и тут же запнулась ни обо что. Ослабла вся, будто силы утекают… Но не о том думать надобно: шуму я натворила, кто-то вскоре да войдёт. Вся съёжилась я, очи зажмурила крепко, яко дитя малое, мнящееся в темени сокрыться и прислушалась. Шаги мягкие коснулись половиц, и дверь со стоном древним отворилась. — Уж сомневаюсь я, что ради отваров ты поднялась. Али сбежать удумала? Али дознаться, где очутилась, не похищена ли? — Насмешливо промолвила баба с дымным голосом. Волосы её спутаны, как у ведьмы после ночного шабаша, а свет из соседней горницы только рыжую гривку её зацепил, тень на лице металась.       Я губы раскрыла, да только мычание жалкое сорвалось. Страх сдавил меня. — Не трусь, вставай. Костлява ты, не съем, — хмыкнула рыжая. — Что ж ты с ней так ласкова? Пусть немедля придёт и ответ даст на мои вопросы, — прорычал мужик. Голос его был зол, но от чего ж? Не я сюда явилась — меня силой втащили. — Успокойся, — снова тот же тон — мягкий, да властный. — Не может она ныне. Люди слабы, им времени боле надобно, чтобы в себя прийти. — Да человек ли она? Как миновала смерть? Кто ей путь мимо меня даровал? — он не кричал, и оттого слова его резали сильнее.       Я поникла, совсем малая стала. Рыжая то подметила, обернулась к мужику и гаркнула что-то, будто псом его загоняя.       А потом вновь глянула на меня и молвила: — Нам всем ведомо любопытство — кто ты такова. Так что постарайся, девица, восстановись поскорей да ответ держи. Иначе обыкновенной руганью дело не обойдётся.       За руку ухватила, рывком подняла. Я ж качаюсь, ноги словно плетья, по полу спотыкаюсь. Подвели к печи, усадили на пол возле тёплого кирпича. В руки всучили чашу глиняную, тяжёлую, шероховатую.       Я очи подняла на рыжую, взором вопрошающим встретила её. Она же лишь махнула рукою да молвила: — Пей, легче станет.       Поднесла кружку к устам: травами тянет, горько, терпко, с дымком печным вперемешку. Сделала вид, что пью, губы только смочила, а сама ухо напрягла. В избе трещат дрова, чад смолистый клубится, да поверх всего — их речь, чужая, незнаемая.       Не поспешала я вмешаться: сперва вглядывалась в лица, стараясь уразуметь кто они такие и какой силой держат меня в сей хоромине.       Взор мой пал на мужика того. Видно стало — Кощей, сам не иной. Страх один лишь от него исходил: высок, не по-людски, конечности длиннющие, яко сучья иссохшего дерева. В дверь не проходит, всякий раз склониться должен, чтоб порог переступить. Щёк вовсе нет, лицо всё вытянуто, кожа белее снегу лежалого, да мертвее покойника. Длинные чёрные волосы тяжёлыми прядями спадали до груди, скрывали плечи и тянули его вниз, будто тьма тянет. А взгляд… тяжёлый, томный, как камень на сердце. Стоило ему коснуться моих очей и дыхание перехватило. Пальцы мои задрожали, но не слушались, ноги одеревенели. Губы приоткрылись, а голос не вышел, только пустота.       Страх холодом потёк по костям, живот сжало ледяной рукой. Мир закружился — печь, стены, лица вокруг — всё уплыло в сторону, остался лишь он. Его взгляд держал меня крепче всяких пут, и было ясно: не скрыться, не улизнуть, не спрятаться от Кощея. Он уже видит меня всю, до последней мысли, и страшнее того — знает, что я чувствую. — Вижу, не пьешь ты, лишь губы свои коснулась воды, — промолвил ко мне тот мягкий, словно шёпот леса, зов. — Пей.       И я, не ведая страха, отпила.       Теперь я вижу её лицо. Ту самую — чьё присутствие странным образом усмиряло мою душу, стоило лишь очам моим остановиться на ней. Сердце, ещё миг назад рвавшееся вон из груди, вдруг успокоилось, стало ровным, послушным. И я поняла — готова внимать всякому её слову, повиноваться без раздумий, лишь бы не лишиться этого покоя.       Первое, что бросается в глаза — её рога. Не звериные, нет: они были как древние ветви, переплетённые, обвитые цветущей лианой, будто сама весна проросла через её чело.       Лицо узорами травными расписано, каждый завиток будто шептал древние слова. Уши заострённые, словно внимали каждому шороху леса. Волосы её густые, струились водопадом по плечам и спине, меж них путались пряди зелени, и я не понимала: это ли украшение, или сама лесная чаща пробивается сквозь неё. Одеяние зелёное, в землю и мох сливалось, и казалось, стоит ей ступить шаг, и уже не различишь, где дева, а где лесная тропа.       Жидкость, что отпила я, мягко разлилась по телеси моему, расслабив его до конца. Тепло разошлось по жилам, и разум прояснился настолько, насколько мне позволено. Ноги окрепли, как после долгого сна. — Кто ж ты такая? — спросила рыжая, да с такой притязательной силой в голосе, что я на миг усомнилась в мысли прежней. — А вы кто будете? — язык мой опередил разум. Спохватилась, было, да на лице тут же строгую важность изобразила. — Я есмь Баба Яга. Могу в путь наставить, могу — на муку. Всё от тебя зависит… так что не дерзи зря.       Сердце в груди дрогнуло.       Ужас окатил, будто ледяной водой.       Передо мною стояла не костлявая старуха из байек деревенских, а женщина — полная силы, тайны, чего-то дикого, нездешнего.       Очима смотрела будто насквозь. Искры в тех очах не от огня, а от мудрости веков, от хитрости, что ещё до царей наших была. «— Яга… — имя её эхом звенело в голове моей. — Не та, что в сказках — сгорбленная, с железными зубами, то для дураков, образ для пугала. Настоящая может быть юной, красивой, а потому страшной вдесятеро. — Молвила я в душе своей».       Она вечная, лес — плоть её, тени её чадо, а кости — суть память её.       Старики в деревнях шептали: не друг она, но и не враг. Она — иное, не любит, не жалеет. Станет на душу твою смотреть, как на весы и если лёгок ты, то сдует тебя ветром смерти и не вспомнит.       И я почувствовала, как в теле стынет всё. Словно кровь сама ушла в пятки. Горло сжалось, будто руками сжали.       Она не жена, не плоть. Она — лес, и огонь, и вороны, и смерть. Она та, кого видишь в самую последнюю очередь, если свернул с тропы.       И вдруг улыбнулась. Не злобно, не добро. Просто… как та, кто всё уже понял.       Я встретила Ягу.       И если она отпустит меня живой, то не милость это. То лишь отсрочка.       Мертва я, что ли?..       Мысль вонзилась в голову, как осколок льда. Не живой тропой я иду, раз встречаю Кощея и ведьму. А третья кто? Кикимора лесная?.. Берегиня, что сбилась с берега? Или полесница, дитя чащи и сумрака?       Сердце сжалось. Но я не отступила. — А ты кто есть? — спросила я прямо, глядя на неё, на ту, что с ветвями в волосах и рогами. Мой голос дрожал, но слова вышли твёрдо.       Если я и мертва, то не паду на колени; если лес поглотил, то пусть знает: я была. — Я — Лешая. Что ты зовёшь Лешим, в обличье мужеском, бывает и иным. Лес знает все свои лики. И ты теперь тоже.       Моя былая смелость быстро утекла, как вода сквозь пальцы.       Слова, что только что звучали твёрдо, теперь казались чужими, пустыми.       Невозможно быть готовым к такой встрече. Никакие сказки, обереги, кресты на шее — ничто не учит тебя смотреть в лицо древнему, нечеловеческому. Нельзя подготовиться к мысли, что ты мертва, что всё позади, что дыхание твоё случайность, а плоть просто оболочка, оставленная для разговора.       Я смотрела на них: на Кощея с глазами, где горит вечный холод, на Ягу с лицом, что вечно молодо, но страшно, как ночь без звёзд, и на третью…И от взгляда её внутри всё замирало.       Я вдруг поняла: если бы я была жива по-настоящему — они бы не пришли. Значит, я либо умерла, либо стала частью их мира, что, может, и страшнее.       Они не просто нашли меня. Они выбрали.       Я сижу, словно в теле чужом, каждая мысль звучит приглушённо, будто сквозь толщу воды. Кощей. Яга. Лешая. Имена, что бабушки шепчут внукам на сон грядущий, чтобы пугать, чтобы ограждать, а я внутри этого сна, и он не кончается.       Что они сделали? Зачем я здесь? Где… здесь?       Глаза мои бегают, не находя выхода. Лес чужой, ветви, как руки, сжимающие меня незримо.       Яга смотрит с ухмылкой, будто знает все мои страхи. Кощей не говорит, но чувствую как его присутствие обволакивает, как мороз, что не видно, но от него кости ломит. А Лешая… Она не приближается, не трогает, но в её тишине самый страшный крик.       И вдруг приходит осознание. Холодное, как ледяная игла под ногтем. Я не потерялась, не пришла случайно. Меня забрали, похитили, я не в своём мире, не среди людей. Они не маски. Не ведьма, не старик, не дева, они — древние силы, что жили до храмов, до слов, до всего. И я ничто.       Я не кричу. Зачем? Лес не ответит. Он смотрит на меня их глазами и улыбается.       Земля уходит из-под ног, чаша скользит меж пальцев и влага её проливается на землю. — Что ты дала мне?.. — лишь это сорвалось с уст моих, прежде чем тьма вновь сомкнула объятья свои.