Отныне буду помнить я

      Я просыпаюсь ещё с рассветом, когда первые лучи солнца едва касаются крыш наших домов, и слышу, как где-то вдали петухи кричат на весь двор. Запах свежего хлеба и теплого молока проникает в комнату через приоткрытую дверь. Мать уже встала и стучит по ступке, растирая травы для утреннего лекарства; видимо снова не спала пол ночи.        Приодевшись в свой любимый наряд, убрав волосы в косы, я спускаюсь к маминьке: позавтракать и начать заботы по дому.        По окончании трапезы помогла я матери: принесла воду из колодца, подмела двор, проверила кур и гусей. Всякое действие было простым и привычным, но в простоте этой чувствовалась жизнь тяжкая и истинная.       В полдень пошла я на огород: солнце грело плечи, а воздух благоухал землёй и свежескошеною травой. Я собирала редьку и морковь, размышляя, что после обеда снова придётся сходить к соседям, помочь в делах их малых, а затем возвратиться домой, чтобы замесить тесто к вечеру.       Всякое движение было отточено привычкою: вода в корыте, нож в руках, косы переплетение, всё казалось простым и ясным, но в простоте той был и малый мир, где я могла быть собою. И даже если мысли уносились далеко, в прошлое, в деяния, коих не исправить, тело моё знало: здесь, ныне, жизнь идёт своим путём, и от меня зависит поддерживать его.

***

      Подо мною почувствовала я ровное и тёплое место, а глава моя покоилась на свёрнутой тряпи. В ноздри ударил запах сырости, старого бревна и сушёных трав, что висят на крюках. Лениво приоткрыв глаза после сна, осмотрела я сруб. Не мой он был…       Тут вскочила я с разогретой печи и сразу узрела мальчишку. Взвизгнув, зарылась под одеяло. — Не трону тя. Лешая велела омыть, накормить и напоить.       Верно… Лешая. То не сон был.       Грустно опустила я одеяло с главы своей и взором не осмелилась узреть юнца. — На мене ж гнев ляжет, коли будешь сидеть так и впредь, старая, — глаголал задорный и дерзкий голосок. — Старая, значит? — вскосив бровь, глянула я на него зло. Совсем отрок он был. — Воду я нагрел на печи, таз поставил рядом, в баню уже не сунусь. Иди мойся, смердит от тебя.       Нет у меня сил ныне разбирать смысл сей. Пойду лучше умоюсь, авось станет хоть немного легче.       Спрыгнув с печи ноги мои сразу подкосились, и юнец тотчас подставил плечо. — Будь осторожна! До бани не дойдёшь — помрёшь прежде времени, — ошалел, будто тут же раскаявшись в словах своих, но мне было не до того.       Дрожащими руками взяла я нагретую воду и вышла из дому.
Едва переступила порог бани — низкий, почерневший сруб встретил меня влажным холодом и тишиной. Печь давно не топили, камни остыли, а от стен тянуло сыростью, смешанной с терпким ароматом сушёных трав, что висели на крюках.       Поставила я ведро на пол, села на нижнюю лавку и долго сидела, собирая силы свои. Дыхание было тяжким, слабость в теле не давала подняться. Где-то в углу поскрипывали старые доски, словно кто-то шевелился, а от камней печи тихо доносился еле слышный треск.       Наконец зачерпнула ковшом воду и плеснула на себя. Тёплые струи пробежали по плечам и спине, смешавшись с холодным воздухом бани. Кожа дрогнула от резкой перемены, но вместе с тем пришло странное облегчение. Снова плеснула, обтирая лицо, смывая усталость и тоску, грязь и вместе с ней чью-то кровь.       Здесь, в сей тёмной и холодной бане, я была одна, но казалось, что в углу, за печью, кто-то тихо наблюдает. Лёгкий шорох за спиной заставил меня резко обернуться, но узреть никого не удалось. Пока духи позволяют мне спокойно омыться тем и воспользуюсь, чувствуя их невидимое присутствие, будто баня сама дышит и наблюдает.       Тёплая вода постепенно убавлялась. Омывала я себя неторопливо, почти будто в обряде очищения, и каждый ковш воды, струясь по телу, снимал тяжесть с души и тела, оставляя лишь тишину и слабое, но живое тепло внутри.       Вышла я в предбанник и узрела новую, чистую одежду, что позволено было на себя надеть.       Вернувшись в дом голод тут же о себе дал знать, потому что запахло едой. — Ай, да пригожей стала! — сказал отрок, что кашу ячневу держал. — Иди, поешь, покуда не остыла, силушки наберёшься!       Сорвавшись с места я уселась при столе и без всякого стеснения принялась уплетать кашу за обе щёки. — Кто ж у тебя отберёт-то? Каша твоя, не чужая! — Он подложил хлеб и чашу с молоком.       Мне хватило сил только на благодарный кивок.       Впивалась я в кашу ложкою, будто та вознамерилась ускользнуть от мене во всякий миг. Горячие комья жгли нёбо, да я не давала себе передышки, лишь шумно втягивала воздух, остужая и глотала, едва прожёвывая. Щёки мои раздувались, яко у белки, и каждая новая ложка исчезала резвее прежней. Каша липла к устам и я поспешно слизывала её языком, не желая потерять ни крупицы.       Хлеб ломала я прямо руками, неровные куски вжимала в рот, запихивая их вслед за кашей, словно страшась, что хлеба вдруг недостанет. Молоко лилось в горло большими глотками, оставляя белые усы на верхней губе; я же торопливо вытирала их тыльной стороной ладони, не отрываясь от чаши.       С каждым новым куском я чувствовала как тело оживает, но остановиться всё равно не могла: еда в тот миг была для меня важнее воздуха.       А он сидел напротив и молчал, опершись локтем о стол, подперев щеку ладонью. В глазах его мелькала смесь усмешки и удивления, будто он наблюдал не за человеком, а за диким зверем, впервые допущенным к корыту. — Гляжу я на тебя, — протянул он сдержанно, — и всё дивлюсь, куда в такую тонь да вмещается столько еды?       Я не ответила, только жадно сглотнула очередную ложку каши и закинула сверху корку хлеба. Щёки горели, а руки не останавливались, словно двигались сами. — Ешь, ешь, — добавил он мягче, и в голосе его проступила теплая насмешка. — Уж больно ты, видно, голодом томилась, что и на приличия махнула рукой.       Он подвинул ближе ещё одну миску с кашей и поставил кувшин молока рядом. Я, даже не взглянув на него, просто протянула руку и он тихо засмеялся, будто понял, что остановить меня в этот миг невозможно.       Жаркая волна бежала по щекам уже не от каши, а от его взгляда. Я всё ещё загребала ложкой, но руки начинали дрожать. С каждым глотком будто всё яснее слышала: как громко чавкаю, как соплю, как роняю крошки на стол.       Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он не отводил его, тёплый, но такой внимательный, что от него хотелось спрятаться под стол. Сердце ухнуло вниз, а ложка в руке словно потяжелела. — Что? — выдохнула я, торопливо слизывая каплю молока с губы, будто он её заметил. — Я… я просто голодна.       Улыбка скользнула по его лицу, едва заметная, не насмешливая, скорее участливая.
 — А и должно так быть, — сказал он спокойно. — Кто в дороге живёт, тот и стыд забывает. Но ныне не дорога пред тобой — ныне дом и стол.       И тут только я почувствовала, как тяжело в животе, как неловко сидеть с набитыми щеками перед человеком, который не сводит с тебя глаз. Ложка бессильно опустилась в миску. — Чей это дом? Где родители твои? — Родители? — С искренним удивлением переспросил он. — Домовой я, какие ещё родители?       Я поперхнулась воздухом и выпучила на мальца очи свои. — Домовой? А дом тогда чей? — Ничейный. Стоит одиноко в глубине леса, подальше от деревни. Никто сюда не ходит, будь спокойна. — Мир дому сему и всем, кто в нём. — Виновато опустив голову над столом я уставилась уже в пустую миску. — Мир-мир. — Как бы принимая моё приветствие ответил млад. — Если дом ничейный, чего ж ты возишься с ним? 
— Дом не бывает ничейным. Пока стены стоят да крыша не рухнула — дом дышит. И я с ним. — Но без хозяев-то зачем? — не унималась я. — Хозяева… — он усмехнулся, но грустно. — Люди приходят и уходят. Один род уходит, другой явится. А я жду. Дом без меня сгниёт быстрее, чем дерево в болоте. Я его держу, чтоб не развалился, чтоб был готов принять того, кто осмелится войти.       Я взрела на него внимательно: — И ты ждёшь меня?       Домовой скосил глаза, словно уклоняясь от прямого ответа, и буркнул:
 — Может, и тебя. Может, кого иного. Но коли внесли тебя духи лесные, стало быть, уж не случайно. — Что значит «не случайно»? — выдохнула я.       Домовой усмехнулся, но глаза его потемнели, сделались глубокими, будто туда можно было провалиться.
 — Нет случайного шага. Ты ведь не собиралась в этот дом войти, а вошла. Не искала трапезы, а села за стол. Не знала меня, а уже говоришь, будто давно знакомы.       Я нахмурилась, чувствуя, как в груди то ли холодком, то ли жаром заныло.
 — Ты меня пугаешь. — Не пугать хочу, — он качнул головой, — а напомнить: дорога твоя давно была видна. Ты думаешь, сама идёшь, а я вижу — ведут тебя. — Кто?.. — я сжала ложку так, что пальцы побелели.       Домовой чуть подался вперёд, понизил голос почти до шёпота:
 — Род твой. Предки твои. Они первыми жили в этом доме и ныне ты вернулась туда, откуда вышла кровь твоя. — Брешишь! — А я уж думал, что получилось провести тебя! — Разочаровано тот почти улегся на стол верхним телом. — Кто внес меня в дом? Почему именно сюда? — Коли ответы на вопросы выведать хочешь — прибери за собой. Знаешь, я очень устал за тобой приглядывать. — Нагло закинул ноги на стол. — Ты же домовой! — Я уже немолод. — Задумчиво почесал подбородок. — Вот шибеник ведь!       Рассмеявшись Домовой убрал ноги и сел нормально. — Лешая вчера притащила тебя на скотине, Яга указания дала, а Кощей заходить не стал, в дверях встал. — Налил себе молока и отпил немного, затем продолжил, — Жил здесь отшельник один, не жаловали в деревне его, так и помер в одиночестве. Я, конечно, помогал, пока он не видел, но компанию живым я не составляю. Дело чести, разумеешь ли?       Я поникла. «Живым». — Что… тебе обо мне известно? — Пересилив себя спрашиваю я. — Ты не жива и не мертва, застряла где-то между. Лесные злятся, Кощей особенно, обошла их уловку. — Осторожности твоей путь ещё долог. — Зачем щадить мне чувства твои? Ты не в лёгкой участи, надобно скорее это познать и начать действовать, а не себя жалеть.       В некотором он и прав, но вслух согласия не дам, а то зазнается чрезмерно.       Дверь без стука отворилась. — Да пребудет мир под крышей сей, а хлеб ваш будет сладок. — Лешая. Вошла и постучала по полу своим деревянным посохом, согнутым в крюк на верхушке. — Хлеб-соль в дому есть, и для тебя крошка сыщется. — Поздоровался Домовой. — Садись к столу, отдохни с дороги. — Не так торжественно. — Но за стол села. — Яга трав тебе передала, — она обратилась ко мне. — Выпей, легче будет. — От чего ж мне легче должно уже быть? Невось страх перед смертью сбросит?       Та посмотрела, недовольно лицо скривила, травы на столе оставила, да продолжила: — Имя твое?       Поначалу не хотела отвечать, объявити отпор, отчего-то раздражали меня они все, пусть и стояла смерть передо мной, но вскоре с ужасом познала, растерянно покосила очи и устами шептала: — Не ведаю.       Лешая тотчас нахмурилась и взор её стал тягостен. — Это нарушение порядка. Это нечто выброшенное за границы, ни корень, ни семя, ни плод... Расскажи обо всем, что ты помнишь до того как очнулась в избе Яги. — Я… не помню ничего.       Та встретилась взглядом с Домовым, будто что-то обсудив одними глазами друг с другом оба стали серьезнее. — Забытая душа, пограничное существо или даже часть самого леса, только пробудившаяся? — Предполагал юнец. — Её смерть была несправедливой, ритуальной, но дело не доведено до конца и равновесие теряется. Или она воплощение силы, которой не место ни среди живых, ни среди мёртвых. — В дом бесшумно зашли ещё двое. Дернувшись, я столкнулась взглядом с Кощеем. — Её смерть не закончилась. Она не ушла, её не отпустили. Кто-то закрыл ей врата. Закрытая душа, чья смерть была ритуальной, но без принятия. — Ведунья рече. — Ритуал? Ересь. — Возразила я. — Есть ли разумения иные, лучше сие? — Кощей стоял в дверях, его тёмные очи пронзали меня насквозь. Немой упрёк висел в воздухе: «Ты ничего не помнишь, посему молчи».       Я опустила взор. Внутри всё сопротивлялось сему слову, но разум, яко предатель, услужливо подсовывал образы, от которых становилось не по себе. Неясные вспышки света, шёпот, яко песнь, ощущение холода и… да, чувство, будто бы мне надлежало что-то сделать, но не успела. Что-то важное.       «Недовершённое соглашение», «замкнутая душа», слова повторами отзывались в уме моём. Я пыталась уразуметь по очам, что мислят окружающия, что в мыслях их таится, но от взоров их холод по спине моей пробегал.       И вдруг разумела я, что речи их о смерти моей, о том, како и почему стала я такова. И страх объял меня. Страшно было оттого, что не могла я ни отвергнуть их слов, ни подтвердить. Я была в чужой игре, правила коей мне неведомы, и даже прошлое моё — не моё, но чуждо мне.       Я замерла, с ужасом разумев, что ничем помочь не могу. Кощей лишь ухмыльнулся, знал он, что в сети я его, и ответа дать не властна. — Не можешь? Тогда послушай, твоя душа — это книга, из которой вырвали страницы, а те кто вырвал, быть может, и они были в том обряде замешаны и хотели, чтобы ты забыла. — От его слов по моей спине пробежал холодок. Забыть... То было не просто утрата памяти, то было нарочно сотворённое стирание... быть может. Но к чему? — Не ведаем точно, — буркнул Домовой. — Всякий ритуал, то обмен, за силу и жизнь цену берут, но кто-то обманул обряд. — А может, я и есть та, кто обманула? — резко перебила я. — Может, это я всё спутала? Лешая покачала головой, её глаза были полны сострадания. — Нет, ты не виновата. Ты жертва и тебе нужно вспомнить, кто именно тобой пожертвовал, только тогда ты сможешь вырваться из этого круга.       Я воззрела на них всех: на Домового, на Лешую, на Кощея, что будто выжидал моего падения; на Ягу, молчаливую, внимающую каждому слову. Всякая душа здесь была связана с моей судьбой, но я не ведала кто из них друг, а кто враг и страшнейшая тайна крылась не в них, а во мне самой, в прошлом моём, что кануло во тьму.       Я взирала на затворённую дверь, за коей лишь мгновение назад стояли Кощей и ведьма, утратившие всякий интерес к дальнейшей речи и в тот миг всё во мне рухнуло: рухнула защита, хранимая из последних сил. Дрожь прошла по телу, сперва тихая, беззвучная, а после вырвалась наружу в рыданье громкое и беспомощное. — Я не помню! — выкрикнула я в пустоту. — Не знаю, кто я! Как могу бороться с ним, коль у меня нет даже имени? — Я уткнулась лицом в ладони, сгорая от стыда и страха. — Твоё имя, быть может, и стерто, — молвил Домовой, — но кровь твоя осталась. Не просто сие сруб — корень есть, часть леса, а лес всё помнит. Когда плачешь, он слышит, внимай и ты.       Лешая возлегла напротив, светлое её лик милый был исполнен странной жалости, но сия жалость приводила во мне отвращение. Очи её сияли брезгливым состраданием, неприятным, тяжким. — Знаете, кто это сотворил?       Лешая покачала головой, её очи были подобны потемневшим прудам, полным старых тайн. — Вести одно, а помнить — иное. Забыла ты, значит, сама должна вспомнить. Лес велик, я не могу следить за каждой мёртвой душой.       Домовой указал на старую, покосившуюся полать над печью. Оттуда, из глубины, где лежали сухие травы и старые вещи, послышался звук: тонкий, как тихий треск ветки или шорох корней под землёю, но отчётливый, тихий, скорбный женский голос, подобный приглушённому плачу или старой колыбельной. Звук был столь печален и близок, что мурашки пробежали по коже. — Се Печаль Дома, — я не успела задать вопрос, как Домовой уже ответил. — Она оплакивает то, что утратила ты.       Я медленно подошла к стене, приложив ладонь к её тёплому, шершавому бревну. Под моей рукой я ощутила вибрацию — не от огня, которого не было, а от звука, исходящего изнутри. — Она… она плачет по мне? — Она плачет по памяти, — поправил Домовой. — О том, что помнит тело твое, но не разум.       Я закрыла глаза, пытаясь вслушаться в плач, в этот тихий зов прошлого. Но сомнения гложили меня: может, это лишь фантазия, плод усталости и страха? Когда сосредоточилась, в голове промелькнул неясный образ: верхушки деревьев на ветру, удушье, а затем толстый, извилистый корень, что тянулся ко мне и я не была против.       Образ исчез так же быстро, как появился, оставив лишь холодный след и чувство тревоги. — Я что-то увидела, — выдохнула я, отстраняясь от стены. — Меня будто душили… или хотели это сделать. Я не знаю, что и думать. Похоже, я и не была против. — Кто или что тебя душило? — Я видела лес, а удушающего лишь почувствовала; то был не человек, а корень дерева.       Домовой перевёл взор с меня на Лешую, и их немой диалог наполнил комнату тягостным, жутким смыслом. — Предательство было среди близких, — произнесла Лешая, но голос её был полон сомнения. Встала со скамьи, расхаживая по избе, думала, но не вслух; как хотелось мне знать, что творится в её уме. Почему она решила, что то был близкий?       Я снова взирала в глубину. Плач утих, внутри, в самом сердце дома, вновь воцарилась тишина. — Что мне делать? — спросила я, чувствуя, что это уже был не вопрос к ним, а к себе самой. — Иди в Лес, начни с того, что видела. Ищи древний дуб или старую иву, под коей покоится то, что ты оставила, но не спеши, корень — не просто древесина, но память земли. Ищи место, где тебя закопали и помни, что живой мир не ждёт тебя, а шаги твои теперь — шаги меж мирами.       Домовой подошёл ко мне и тихо, чтобы Лешая не слышала, прошептал: — Надень свои старые, грязные лапти, они привели тебя сюда, они и выведут, а когда стемнеет, приходи обратно, я кое-что приготовил.       Но она слышала всё и лишь наблюдала за мной, выжидающе, словно кошка за мышью. Мгновение я смотрела на неё в ответ, но под напором сдалась.       Найдя взглядом свои соломки, я неуверенно подошла к ним, и едва всунула в них ноги, как ощутила: они узнали меня. Стёртые, пропитанные влагой и запахом земли, каждый шаг в них был болезненным, но верным.       Выбравшись из избы, я направилась в лес. Слова Лешей и образ корня, что душил меня во сне или видении, жгли изнутри. Мне казалось, что если идти достаточно долго, если не свернуть, то сам корень выведет меня к моей могиле.       Я бродила по лесу почти целый день, отмеряя путь шагами. Искала старые, огромные деревья, какие не объять руками; искривлённые стволы, похожие на чьи-то застывшие руки; поваленные древеса, под коими могла бы быть яма. Я ползала по земле, царапая ладони о мох и шершавую кору, вдыхала сырость, прелость, гниль. Искала запах своего страха и своей смерти, но лес был нем, он был густым, как старое сукно, и безразличным. Я натыкалась на следы диких зверей, на старые, заросшие тропы, на кучи хвороста, собранные, видимо, Лешей, но ни одно дерево не откликнулось, ни один корень не показался знакомым, словно того места, которое я видела в мимолётном видении, не существовало.       Сначала я искала с жадностью и надеждой. К полудню - с раздражением. А к закату - с ледяным, давящим отчаянием. Каждый раз, когда я прикладывала ладонь к стволу, я ждала толчка, видения, хотя бы намёка, но в ответ была только мёртвая, равнодушная древесина. «— Твоя дорога давно была видна», — вспомнились слова Домового, но сейчас я чувствовала себя слепой. Может, я иду не той дорогой? Может, это ещё не время? А может, память меня обманывает и ритуал был не под корнем, а на воде, как думала раньше Лешая?       Когда усталость сделала шаги медленными, а тьма опустилась густой шалью меж деревьев, я услышала тихий, холодный, твёрдый смех. Он не принадлежал ветру, и лес не шевелился. Я подняла взор и там, среди старых сосен, стоял он. Кощей.       Его глаза сверкнули, пронизывая меня насквозь, словно пытались выжечь страх из моего сердца. Он шагнул ко мне лёгкой, почти скользящей походкой, уверенный и властный. — Ах, девица, — произнёс он, ухмыляясь, — долго ли бродишь меж деревьев? Или ищешь лишь тень свою? Какие напутствия дала тебе лесная тварь? — Я… ищу — выдавила я, дрожа, — то, что потеряла. — Потеряла? — переспросил он, нахмурившись. — Хм… А разве думаешь, что найдёшь что-либо среди мёртвых деревьев, меж теней и тьмы? — Он наклонился почти вплотную, голос низкий, сладкий и едкий одновременно: — Ах, твой страх сладок, а смелость где?       Короткими шагами я отступала, игнорируя каждый его вопрос и действие. Он фыркнул с раздражением и продолжил: — Поди туда — не ведаю куда, принеси то — не ведаю что. Се есть твоя цель? — Он взял прядь волос моих и с подозрительной нежностью провёл по ним.— Ведала ли ты, что вижу всё, таящееся в тебе? Все страхи, муки, тайны, кои хотела забыть. — Я… я хочу знать… кто я… — молвила я, стараясь поднять глаза. — И почему… всё это происходит со мной…— Во мне не осталось сил показывать храбрость. Я устала, и дрожащий голос мой сам меня раздражал. Только не пред ним, только не пред этим поганым скелетом.       Кощей наклонился ещё ближе, чуть касаясь тенью моей руки, голос его был шёпотом, но властью давил на разум. — Хочешь жить? Или уже мертва, как лес сей? — Я жива! И я не игрушка!       Он фыркнул, раздражённо нахмурившись. — Не игрушка? — повторил он, слегка повышая голос, — но ты трепещешь, девица. Ах, как приятен страх твой и как смешна дерзость твоя! — Голос стал мягче, почти игривым: — Разве не приятно, когда боятся? — Я не боюсь… — Сорвалось у меня. Ясжала кулаки, дрожа. — Не полностью… и не дам тебе мной играть!       Кощей нахмурился, глаза блестели раздражением. 
— Хм, дерзкая. — Прошипел он. — Но всё же труслива. Я люблю, когда играют со мной, но не так… чтобы молчали и дрожали. — Я не молчу… я пытаюсь понять, кто я, и почему я здесь. — Пытаешься? — повторил он с раздражением, шагнув ближе, почти в лицо мне. — Смешно. Ты ничего не знаешь, девица, а всё же думаешь, что можешь управлять собой. — Я… я хочу… — я сделала шаг назад, сердце колотилось, — хочу понять! — Ах, как ласков этот голос, — произнёс он, ухмыляясь, — и как же он мил мне… — Он наклонился, смех смешался с раздражением, — ещё немного, и я бы сказал тебе всё, но не для твоего блага…       И тогда, среди деревьев, тень появилась — Баба Яга. Сначала она просто наблюдала, глаза её сверлили, оценивая, но когда Кощей наклонился почти вплотную, словно хотел проникнуть внутрь моего разума, она шагнула вперед. — Стой! — её голос был твёрд и глубок. — Хватит! Кощей резко остановился, нахмурился, раздражённо глядя на неё. — Так-так… видишь, девица, есть силы, что меня ограничивают. — Иди… путь твой ещё не завершён. — Яга обращалась ко мне.       Кощей сделал шаг в тень и исчез в сумерках леса, оставляя после себя холод, напряжение и ощущение силы, которое я ещё не понимала.       В полном изнеможении, с тяжёлым сердцем, я повернула обратно. Лес выпустил меня из своих объятий так же легко, как и впустил - молча и безразлично. Воздух стал плотным и холодным, обещая скорую ночь.       Я вошла в избу. Лешей уже не было. У стола сидел Домовой, грея ладони о большую деревянную миску. — Ну, что, шибеник? — спросил он, не поднимая очей.       Я тяжело опустилась на лавку, чувствуя, как вся накопленная за день усталость бьёт по костям. — Ничего, - прошептала я. — Только земля и много старых деревьев. Кажется, я искала то, что ещё не готово найтись.       Он поднял на меня взгляд, и в нём не было ни усмешки, ни удивления - только странная, древняя мудрость. — А я тебе говорил: не торопись, земля помнит, но земля хитра. Она не откроет тайну, пока не придёт свой час. — Домовой кивнул на печь.— Иди, умойся, а потом за стол. Я обещал тебе кое-что.       Я умылась в предбаннике холодной водой, пытаясь смыть с себя запах леса и тщетности. Когда вернулась, Домовой уже поставил на стол две миски, одну из которых подвинул ко мне. — Это то, что Яга приготовила.       В миске была густая, тёмная, почти чёрная жидкость, похожая на ил, в которой плавали какие-то крохотные, светлые корешки и сушёные, сморщенные ягоды. Запах был резким и странным: смесь сырой земли, горького дыма и чего-то сладкого, как мёд, который начал бродить. — Что это? — настороженно спросила я. — Особый отвар, — усмехнулся Домовой. — Старуха-знахарка сказала, что если твой разум запечатан, нужно его успокоить. А если твой дух не на месте, то нужно его привязать. Тут травы для сна и земляной корень, чтобы тебя снова притянуло к миру живых, хоть ты и застряла между ними. Пей.       Поднесла я миску к устам. Запах усилился, стал почти невыносим, но вспомнила я взор Кощеев и боль, что принесла забвение памяти. Выбора не имела.       Сделала я глоток великий. Отвар был тёпл, жидкость густая, горькая, как будто я проглотила горсть старого гнилого мха, но вскоре горечь сменилась острым, проникающим теплом, оно разлилось по горлу, по груди и ощутила я как расслабляются мышцы, а голова тяжелеет. — Осторожно, — тихо сказал Домовой. — Не пей слишком много, Яга велела…       Но было поздно. Я допила остаток и поставила миску. Глаза слипались, всё тело, измученное бесплодными странствиями, просило отдыха. — Мне… мне нужно прилечь, — пробормотала я, чувствуя, как мир вокруг плывёт.       Домовой тут же подхватил меня за руку. — Поднимайся на печь, скорей. На полу спать нельзя, вредно будет.       Домовой схватил меня за руки и попытался поднять, но я увесистая и усталая — он потерял равновесие. Мы вместе с глухим стуком рухнули на пол. Я даже не успела испугаться: Домовой быстро подхватил меня и, с каким-то умением, аккуратно усадил на печь. Тёплая поверхность приняла меня, и я с облегчением расслабилась.       Последнее, что я услышала, был его голос: — Спи, шибеник, спи, а я сяду здесь и выслушаю, что печаль дома поведает тебе во сне. Но к Яге будь до рассвета, пусть сам корень поведёт тя…       Я закрыла очи, и темнота обвила меня. Это не была простая тьма, но тяжкая, тёплая, пахнущая землёю и травами, в коей я, наконец, чувствовала себя дома.