When you're with me

В небольшой ванной комнате яркий свет лампочек бьёт по чувствительным глазам. Он отражается от плиточных стен, становясь ещё резче, и слишком уж напоминает больничное освещение. Стерильное, холодное, как и весь остальной дом, слишком опустевший и затихший. Он пытается привнести в эти стены хоть немного жизни, тепла, звука, но у него не выходит. Двое живущих тут взрослых людей предпочитают тишину и покой. Предпочитают делать вид, что его тут просто нет. Так, очередной предмет мебели. Как уродливая ваза, подаренная нелюбимым родственником. Смотреть противно, но и выбросить стыдно. От этой мысли что-то внутри ноет и болит, поднимается волной обиды и непонимания. Он сжимает крепко челюсть, выдыхая, и вздрагивает, когда запертая дверь вдруг сотрясается от удара с той стороны. Слышится чуть приглушённый строгий голос: – Приведи себя в порядок, Эван. Скоро вернётся твоя мать. – Когда в ответ раздается молчание, голос с той стороны уточняет то ли раздражённо, то ли угрожающе. – Ты меня услышал? – Услышал. О том, что собеседник удовлетворен ответом, свидетельствуют удаляющиеся от двери шаги. Затаив дыхание, подросток вслушивается в каждый звук, испытывая облегчение от того, что снова остался один. Парадокс – он хочет внимания, но, когда получает его, тут же снова хочет стать невидимым. Видимо, получает он только то, что заслужил. Протянув чуть дрожащую ладонь, он включает воду, и та принимается шуметь в раковине неживым родником. Пальцам прохладно. Лицу тоже. Он умывается, пытаясь успокоиться. Поднимает взгляд, и в небольшом зеркале рядом с подставкой для зубной щетки на него смотрят усталые голубые глаза с уродливым родимым пятном на коже и чуть припухшими от слез веками. Сколько раз он обещал себе не плакать, когда это происходит? Сколько раз нарушал данное обещание? “Это из-за скейта”, проговаривает мысленно, убеждая самого себя, “я просто упал со скейта”. Неважно, что на скейте он не катается уже несколько месяцев. Она все равно об этом не знает. Даже если спросит, то так, для галочки. Покачает привычно головой и заученно скажет быть осторожней. Если вообще на него посмотрит, а не проскользит взглядом мимо. Любые синяки и раны сына её интересуют не больше, чем надоедливая реклама из телевизора. – Упал, – тихо выдыхает он, пристально глядя в отражение, заявляя эту новую правду мальчишке, что смотрит на него уставшими глазами в ответ откуда-то из параллельной зеркальной вселенной, – ты просто упал, понял? Он просыпается так резко, словно кто-то прицепил к нему крюк и за шиворот вырвал из кошмара. Должно быть, сознание не успевает сразу понять, что оно находится в теле почти тридцатилетнего мужчины, а не хлипкого четырнадцатилетнего подростка. Только этим он может объяснить себе то, почему так дёргается прочь от кого-то, кто находится совсем рядом и касается его плеча. Прикосновение осторожное и совсем не грубое, какой может быть только попытка мягко разбудить близкого человека, но тело все ещё готово защищаться, поэтому он едва не подскакивает на постели. – Хей, осторожнее. – Знакомый голос раздается совсем рядом, прикосновение тут же исчезает. – Это просто я, Бак. Подняв взгляд, Эван натыкается им тут же на теплые карие глаза. Эдди, уже умытый и причесанный, все ещё сидит на корточках у кровати и выглядит немного обеспокоенным. Обе его руки лежат на простынях у края постели ладонями вниз в открытом жесте. Как остановленный копом водитель с конечностями на руле, призванными показать чистоту его намерений. Аналогия такая тупая, что Баку самому становится то ли смешно, то ли неловко. Он приподнимается с подушки, садясь, и давит из себя улыбку. – Прости, я, хм… Я проспал? Настороженность в глазах Эдди никуда не девается, но увидев, что Бак проснулся окончательно, он качает отрицательно головой и встаёт, чтобы присесть на край кровати. Движения его плавные и будто бы нарочито не резкие. Голос спокойный, когда он отвечает: – Я отключил будильник. Хотел дать тебе поспать чуть подольше. Все равно я первым занял ванную. То, как внимательно в него всматриваются карие глаза, начинает нервировать. Это не в первый раз, когда Эдди застал его за кошмаром, но именно этих снов Бак не видел слишком давно. Он считал, что закопал их внутри навсегда, окончательно и бесповоротно. Обычно в кошмарах к Баку приходят воспоминания недавние: тяжесть грузовика на ноге, привкус чужой крови на губах, соленый водоворот стихии. После таких снов ему помогают объятия от любимого человека, но сейчас… Нет. Чёртово воспоминание и так выбило его из колеи, он не хочет думать о нем и тем более говорить, как они с Эдди уже делали пару раз, делясь друг с другом не самыми лучшими моментами из жизни. Сейчас не тот случай. Совершенно, блядь, не тот. Он предпочитает закапывать это дерьмо поглубже. Ко всем остальным воспоминаниям о родителях и своем чудесном взрослении. Не дав Диазу даже возможности намекнуть на разговор, Бак быстро принимает свой обычный расслабленный вид и тянет довольно: – Не стесняйся признаться, Эдс, что пялился на то, как я сплю. Диаз раздражённо закатывает глаза, но все же улыбается. Бакли лучше сосредоточится на том, какая красивая у его парня улыбка, чем на дебильном сне. Да, это ему подходит. – Смотреть на то, как ты пускаешь слюни? Нет, спасибо. Бак подбирается по постели ближе, чтобы медленно склониться и быстро поцеловать Эдди под подбородком. От чужой кожи приятно пахнет лосьоном после бритья и свежестью пасты. Издав удовлетворённый звук, Бак снова глубоко вдыхает. – Могу попускать слюни на тебя. Это тебе вроде нравится. Он как раз собирается исполнить эту угрозу в жизнь, потому что слюнявить шею Эдди гораздо веселее, чем… ну, практически, чем все, что он делает в своей жизни, но чужая рука мягко отталкивает его лицо в сторону. – Если бы я хотел слюней, то завел бы себе щенка. Иди умойся. Бак со страдальческим звуком падает на подушки. – Вот так и кончается романтика в отношениях. Что дальше? Будем спать под разными одеялами? Не зажиматься перед сном? Эдди фыркает в ответ, но перед тем, как выйти из комнаты, все же склоняется, чтобы быстро поцеловать своего излишне драматичного по утрам парня куда-то в светлые взъерошенные волосы. Бак провожает его взглядом, зная, что Диаз пошел будить теперь и сына. Стоит чужой фигуре исчезнуть за дверью, улыбка вянет. Черт возьми. Нет, он не позволит дерьму из прошлого портить его настоящее. Не сегодня. Никогда. У него замечательная жизнь и новая семья, с которой он действительно счастлив. Бак вполне успешно снова запихает всплывшее воспоминание обратно и больше не будет о нем думать. Таков план. Вполне неплохой, по его скромному мнению. Но когда хоть что-нибудь шло так, как он хочет? План летит коту под хвост, когда буквально через пару дней он слышит это от сестры. Она позвонила им. Она пригласила их. Чёрт возьми, они уже купили билеты. В первые секунды его мозг пытается спастись от надвигающегося кошмара тупым вопросом. Глупой надеждой, что это просто неудачная шутка. Моргнув, он переспрашивает коротко: – Ты… сделала что? Мэдди напряжённо сжимает плечи и отводит взгляд. Руки её в нервном жесте опускаются на выпирающий живот и в любой другой ситуации Бак бы уже принялся успокаивать её, чтобы она меньше переживала в таком положении, но не сейчас. Не в этом случае. Голос сестры сдавленный и тихий. – Я хочу… Попытаться наладить с ними контакт. Бак глупо моргает, чувствуя себя то ли опустошенным, то ли просто преданным. На языке так и вертится вопрос, какого чёрта она не предупредила его перед тем, как звать их сюда. В город, где Бак впервые чувствует себя как дома. В место, где он наконец-то смог ощутить себя в безопасности. Голос сухой, как и глаза, когда он выдавливает глухо: – Но зачем? Мэдди хмурится, будто реакция Бака не совсем та, на которую она рассчитывала. – Я знаю, что они не были лучшими, но они все ещё наши родители, Эван. И я… Я сама скоро стану матерью… – Надеюсь, не такой, как наша. – Эван. Бак делает шаг назад, чтобы иметь возможность облокотиться о кухонный стол, и прикрывает глаза. Все внутри замирает, стоит только подумать о том, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Снова увидеть равнодушие матери. Снова ощутить давящее присутствие отца, его взгляд. Услышать его голос. “Не смей выходить из комнаты вечером и портить нам ужин” “Ты просто не понимаешь по-другому” “Да кто поверит такому, как ты?” Бак чуть встряхивается словно в попытке сбросить с себя накатившее эхо воспоминаний. Глупо теперь опасаться отца, тот подросток Эван давно вырос в крупного и высокого мужчину. Теперь он может постоять за себя. Теперь он знает, что имеет право давать отпор. Что он не заслуживает боли и одиночества. Никогда не заслуживал. По крайней мере, ему почти что удалось убедить себя в этом. А теперь они приезжают и… Может, ради сестры он способен выдержать одну встречу. Только одну, а потом пусть снова уезжают в Пенсильванию и забирают с собой равнодушные взгляды и воспоминания о боли. Нет необходимости рассказывать кому-либо. Это уже ничего не изменит. – Они были рады приглашению. – Слышится вновь голос сестры, осторожный и тихий. – И они рады, что у них будет внучка. И снова – ни слова о нем. Они рады Мэдди и её ребенку, но Эван? Какая разница, что с этим паразитом, что только портил им жизнь прежде, чем сбежать из дома. Бак бы с радостью не показывался им на глаза, но Мэдди просит его быть рядом, и это… Он никогда не умел отказывать людям, особенно если любит их. Когда-то давно одна из многочисленных пассий сказала тогда ещё весёлому и беззаботному бармену в небольшом городке у Кальяо, что однажды неспособность отказать приведет его к неприятностям. Вроде бы её звали Паулой. – Одна встреча, Мэдс. И я не обещаю, что буду милым и тихим. – Ты никогда таким не был, братец. – Мэдди облегчённо улыбается, и до Бака доходит, что она сама не хотела оставаться с родителями один на один. – Может, пригласишь Эдди, раз Говард будет со мной? Я уверена, родители будут рады встретиться с ним и Крист-... – Нет. Отказ получается слишком громким и безапелляционным. Мэдди распахивает шире глаза, слишком удивлённая его внезапной вспышкой, но Баку совершенно не жаль. К Кристоферу отца он не подпустит даже ценой своей жизни. Никогда. Бак слишком хорошо знает, как Филипп Бакли способен обращаться с мальчиками-подростками, и он не позволит ему даже посмотреть в сторону Криса. В попытке немного сгладить свой тон, он добавляет следом. – Возможно, я позову Эдди. Но только его. Мэдди молчит несколько мгновений, пристально рассматривая его. Бак кожей чувствует, что она хочет задать ему вопрос, но, в конце концов, сестра просто кивает. Подходит ближе, тянется к нему, и Бак обнимает её, положив свой подбородок на её макушку. Когда-то он мог спрятаться от всего мира в её руках, а теперь сам готов защищать даже от собственного прошлого. Мэдди испытала слишком много боли от человека, который должен был стать для неё самой надеждой и близкой опорой. Добавлять ко всему этому разочарование в родителях Бак не хочет. Достаточно его собственной злости. – Спасибо, – тихо проговаривает Мэдди, устроив голову на плече брата, – люблю тебя. И… вот оно. То, ради чего Бак готов сделать все. Ради первого в этом мире человека, который смог его полюбить просто так. Сжав её в объятиях покрепче, он касается губами волос, от которых приятно пахнет чем-то родным и знакомым с самого детства. Голос тихий, когда он отвечает: – И я тебя.

***

Согласиться на вечер с родителями оказывается куда проще, чем смириться с мыслью о том, что ему действительно придется это сделать. Следующие несколько часов после разговора с сестрой Бак не может решить, звать ли ему Эдди. С одной стороны, он не хочет, чтобы эти люди хоть как-то взаимодействовали с теми, кого Бак действительно любит. Как будто одно их присутствие способно оставить на Эдди след, темное пятно. Даже самый минимальный процент того, что они смогут хотя бы словесно навредить ему, приводит Бака в бешенство и такую злость, смешанную со страхом, что становится не по себе. Но с другой стороны… Эдди мог бы стать его якорем. Той самой причиной, по которой Бак не сойдет с ума в первые же минуты рядом с родителями. Он смог бы сконцентрироваться на своем прекрасном и любимом парне, а не на них. Смотреть на Эдди, касаться Эдди, а не тонуть в воспоминаниях как в болоте. Может, рядом с Диазом Бак сможет почувствовать себя достаточно смелым, чтобы посмотреть в глаза отца без страха и ненависти. К тому же, Чимни явно расскажет всем в части о предстоящей семейной встрече Бакли. Зная, что Чим приглашен, не подумает ли Эдди, что Бак считает их отношения не дошедшими до стадии знакомства с родителями? Да будь воля Бака, он бы сделал Эдди своим мужем, не задумываясь. Но ведь дело не в этом. Как можно объяснить, не рассказывая главного? Запутавшись в мыслях, Бак совершенно не замечает хода времени. Автоматически он готовит ужин – сегодня простая карбонара, нет сил на что-то другое – и забирает Криса со школы. Разговор не особо клеится, и они едут в машине, просто слушая музыку с телефона подростка. С каждым прошедшим часом клубок мыслей в черепушке становится все тяжелее, и к вечеру голова напоминает чугунный котелок. Иногда случается, что их с Эдди смены не совпадают, как сегодня. Бак так и не может решить, хорошо это или нет, что он сварил свои мозги в одиночестве до состояния каши, пока Диаз был на смене. К моменту, когда они втроём садятся ужинать, в нем уже не остаётся сил делать вид, что все в порядке и у него хорошее настроение. Бак ковыряется вяло в тарелке, не замечая взглядов, направленных на него с двух сторон. Не видит, как Крис обменивается с отцом несколькими взглядами с приподнятыми бровями и пожатием плеч. Бак выныривает из мыслей только когда подросток вдруг поднимается из-за стола и говорит, что ему пора делать домашку. – Зови, если что. Слабо улыбнувшись, предлагает Бак искренне, уже ожидая едкий комментарий в ответ. В последнее время Крис часто отвечает, что уже слишком взрослый для того, чтобы помогать ему с домашними заданиями. – Это математика, Бак. Вряд ли ты сможешь помочь. – Могу поддержать морально! – Крис фыркает, разворачиваясь, и Бак слабо улыбается, поворачиваясь к Эдди, чтобы проворчать тихо. – А ведь совсем недавно он был таким милым малышом… – Он думает, что мы поругались. Голос Эдди звучит серьезно, и Бак сглатывает, хмурясь. Ни в тоне, ни в позе Диаза нет негатива, но тело все равно слегка напрягается, слишком утомлённое за прошедший день неспокойной головой. – Что? Почему? – Может, потому что за ужин ты едва ли сказал хотя бы два слова? Бак опускает взгляд, чувствуя себя теперь ещё хуже от того, что испортил всем вечер. “Вечно ты все портишь. Какая от тебя реальная польза, Эван?” Рука Эдди мягко касается подбородка, прося не прятать глаза. Тон его голоса мягкий, а выражение лица совершенно не злое и не разочарованное, когда он спрашивает: – В чем дело? Бак жмурится, обхватывая чужую руку за запястье, чтобы прижать её ещё ближе, и утыкается в теплую ладонь щекой. Эдди в ответ только чуть сдвигается вместе со стулом, чтобы быть к нему ближе. Он не торопит, позволяя хвататься за свою ладонь посреди кухни и тарелок с недоеденной пастой. Из глубины дома начинает доноситься слабая музыка – Крис часто включает её на фоне, когда пишет заданные учителем тексты по прочитанным книгам. И эта обстановка, домашняя и уютная, безопасная, позволяет Баку размякнуть настолько, чтобы решиться. – Мэдди пригласила в гости родителей. Голос тихий, но Эдди явно слышит, потому что большой палец, которым он начал поглаживать скулу Бака в успокаивающем жесте, замирает, оставаясь на коже точечным прикосновением. Не дождавшись продолжения, Диаз уточняет осторожно: – Ты никогда не говорил о них. Бак позволяет себе короткую невеселую улыбку и, шумно выдохнув, отпускает чужую руку. Он отстраняется, опираясь на спинку стула, и, сам не замечая, забирается одной рукой под кромку рукава другой, чтобы чувствительно сжать тонкую кожу у основания ладони. – Я не горю желанием видеть их, но Мэдди попросила меня. – Конечно, ты согласился. В глазах Эдди мелькает какая-то эмоция, разбирать которую у Бака нет желания. Он не хочет найти там жалость или ещё что хуже. Пальцы продолжают чувствительно щипать собственную кожу, и эта маленькая боль помогает отвлечься, заземлиться, сосредоточиться. Фыркнув, Бак отвечает без конкретики: – Они не были родителями мечты. Эдди хмурится. – Хочешь, чтобы я пошел с тобой? От неожиданности предложения Бак удивлённо вскидывает голову. Он знает, что ни у кого из них не было простых отношений с родителями, поэтому понимание в темных глазах не должно удивлять его, но… Все равно удивляет. Сглотнув, Бак сжимает пальцы на своей коже особенно сильно, и выдыхает: – Ты не обязан этого делать. – Бак. – Чужая ладонь вдруг накрывает его руки, останавливая судорожные щипки. Эдди склоняется ближе и снова спрашивает. – Ты хочешь, чтобы я пошел? Посмотрев в глубокие карие глаза, Бак выдыхает единственно верный ответ. – Да. – Хорошо. – Эдди улыбается и тянется ещё ближе, чтобы коснуться губами его скулы, а затем виска, уголка губ. – Значит, я буду там, с тобой. Облегчением затапливает все его естество. Как теплая волна, смывающая с берега грязь и мусор. Прикрыв веки, Бак склоняется навстречу, чтобы поймать чужие губы в поцелуй. Он медленный и нежный. Такой, какой ему сейчас жизненно необходим. Эдди отстраняется через какое-то время. Улыбнувшись, говорит с нотками веселья в голосе: – А теперь иди и скажи Крису, что не обижен на меня. Он сверлил меня взглядом весь вечер и уже готов оставить своим единственным родителем только тебя. Бак счастливо улыбается на это. Единственным родителем. Родителем. – Я не против. – Вот как? – Эдди позабавленно приподнимает брови. – Тогда сам будешь запрещать ему играть в видеоигры до двух ночи. И рассказывать про секс. Бак морщится, поднимаясь со стула. – Фу, какой ты скучный. И за что только я тебя люблю? – Шикарное тело и мексиканская харизма. – Вот черт, точно. Эдди бросает вслед полотенце, пока Бак с улыбкой уворачивается и направляется в нужную комнату. Жгут волнения, продолжавший сдавливать ему грудь весь день, немного ослабевает. Возможно, все пройдет нормально. Пока рядом Эдди, он сможет вынести все.