When you're with me

Эдмундо Диаз не считает себя человеком эмпатичным и чувствительным от природы. Честно говоря, в эмоциях большую часть своей жизни он разбирается так же хорошо, как и в ядерной физике. Рамон Диаз воспитывает единственного сына с детства как будущего мужчину и защитника, что в его понимании означает закапывание эмоций поглубже и полное игнорирование их существования в принципе. Уже ребёнком Эдди знает, как должен вести себя “нормальный” человек. Строго по родительским стандартам нормальности, разумеется. Ходить в церковь, интересы иметь только в мужском спектре развлечений и, конечно же, влюбиться, жениться и родить ребенка. А лучше двоих. Быть опорой семье и никогда не показывать слабости. И Боже упаси узнать хоть кому-либо, что слёзные каналы у него на месте и функционируют. Поначалу Эдди даже справляется. Занимается на ферме с лошадьми, защищает младших сестёр от пытающихся приударить за ними идиотов и втихаря пробует покурить с парнями за гаражами. Влюбляется в прекрасную веселую девушку и думает, что вся его жизнь будет так славно похожа на родительский стандарт. Но ребёнок получается слишком рано, и Эдди трусливо думает, что отправиться служить, чтобы заработать денег для его такой юной новой семьи, – это по-мужски. Он не признается, что испытывает страх, даже самому себе. На службе, где каждый день может стать последним, тоже не до самокопания и чувств. Там цель одна – просто выжить. Паника движет им и когда он узнает о диагнозе Кристофера. Страх не справиться с маленьким больным ребенком сильнее страха перед пулями и смертью. Эдди поймет это потом, годы спустя. Тогда же он считал, что руководствуется только желанием обеспечить семью. На деле Диаз просто ее разрушал каждым днем своего отсутствия все сильнее. Ни в браке, ни в отношениях Эдди не позволяет себе расслабиться как следует. Не задумывается, чего хочет на самом деле. Думает лишь о том, чего он должен хотеть. Что должен сделать. Долгие годы своей жизни Эдди пытается заметать все под ковер, даже когда опасность для жизни минует, а родители остаются за сотни миль от его нового места жительства. Начиная от неуверенности в успехе собственного родительства и заканчивая мыслями о том, что он слишком долго пялится на улыбку своего напарника и лучшего друга. Эдди игнорирует все, что напрямую не относится к благополучию Криса, прикрываясь им как щитом. Возможно, если бы не та ошибка с участием в подпольных боях, ничего бы не изменилось до сих пор. Эдди продолжил бы вымещать непонятно откуда берущуюся злость на случайных незнакомцах и подводить своих партнеров, отдавая всего себя только сыну. Но тот роковой бой случается, человек едва не погибает, и в офисе капитана Нэша перед пожарным Диазом встает выбор: увольнение или регулярные встречи с терапевтом. Впервые, наверное, в жизни, Эдди не ошибается в выборе. Терапия, такая тяжелая поначалу, приносит… не легкость, нет, но облегчение. Дает силы и учит, как можно разобрать весь скопившийся хлам в собственной голове. Понять то, что следовало увидеть еще давно. Принять решения, которые должны были быть приняты и ради него, и ради сына. Эдди не считает, что избавился от всех своих проблем на терапии, но, черт возьми, он правда старается. Он не хочет вырастить из Криса очередного Диаза, скованного семейной традицией эмоциональной недоразвитости. Он не хочет снова и снова ранить тех, кого любит. Не хочет облажаться, потому что с Баком… То, что между ними, слишком хорошо, тепло и уютно, и Эдди не может это потерять. Поэтому он старается. Действительно пытается стать лучше, внимательнее, чувствительнее, и, честно говоря, с Баком это не ощущается чем-то тяжелым. Не ощущается работой, как было в его отношениях раньше. Да, они все еще могут повздорить по самым глупым поводам и раздражаться на немытую тарелку в раковине, но все это просто… мелочи. Маленькие и неизбежные последствия совместной жизни, которые стираются из памяти быстро и без сожалений. Гораздо важнее для Эдди чувствовать ни с чем не сравнимое мягкое умиротворение где-то в глубине грудной клетки, когда Бак оставляет короткие поцелуи на его шее и волосах. Когда ночью можно обхватить спящее тело и притиснуть поближе к себе, к груди, успокаиваясь от наличия чужого дыхания рядом. Когда без единого сомнения Эдди оставляет собственного ребенка с человеком, зная, что тот сделает все ради его безопасности и счастья. Когда есть, с кем разделить вкусный ужин, и кто-то надежный каждый день бережливо носит сердце Эдди в своих широких ладонях, согревая и защищая. Все это – бесценно. И он готов работать над собой, чтобы это сохранить. С терапией к Эдди приходит странная привычка наблюдать. Хотя она скорее не приходит, а трансформируется во что-то иное, нежели как было раньше. Конечно, их профессия требует высокого уровня наблюдательности, но прежде Эдди обращал внимание скорее на то, что требовало его непосредственного присутствия как профессионала. Травмы, переломы, ушибы и любая опасность, из которой нужно вытащить людей. Единственные эмоции и чувства, которые были для него важны, принадлежали Крису. Сейчас же Эдди часто видит то, на что раньше внимания не обращал. Как умело Чим переводит тему разговора, если та для него слишком острая. Каким тяжелым становится взгляд Бобби на вызовах, где причиной проблем являются зависимые люди. Какой молчаливой может быть Хэн на суточной смене, что выпала прямиком на матч её сына в младшей лиге по баскетболу, на который она обещала прийти, но не смогла. Эдди не знает, дело в его сдвинувшемся фокусе внимания или в том, как изменились их с Баком отношения, но с каждым разом Диаз замечает в своем напарнике все больше и больше нового. Бак знает много интересных фактов из самых разных сфер жизни, чем часто развлекает их с Крисом. Он очень любит животных, не упускает возможности погладить встречающихся на прогулке псов с разрешения их хозяев и эмоционально реагирует на слезливые эпизоды мексиканских сериалов. Бак обожает готовить и экспериментировать на кухне, запоминает все важные мероприятия, начиная со школьной поездки и заканчивая записью к детскому стоматологу в четверг к пяти. Иногда он раздражающе громко поет в душе, забывает выкинуть пустую пачку из-под хлеба в мусорку и ворует у Эдди тосты по утрам. Конечно же, Бак хорош в поцелуях и в постели в целом. Не то чтобы это было решающим фактором для Диаза. Все эти маленькие части любимого человека Эдди машинально складирует в своей памяти, чтобы иногда возвращаться к ним, но есть и другие. Те, которые вызывают тревогу. Бак, ужасно тактильный и любящий обниматься столько, сколько Эдди его знает, не любит неожиданных прикосновений. Которые могут случиться, когда не видишь собеседника или его конечностей, находящихся где-то позади или сбоку. Внезапный хлопок по плечу или спине может заставить Бакли дернуться так, будто его шарахнуло током. В первые разы, видя такую реакцию, Эдди даже предполагал, что друг так прикалывается над ним, но затем, присмотревшись, заметил: каждый в команде каким-то образом оповещает Бака о своем присутствии поблизости. Голосом, звуком шагов, передвинутым стулом или любым другим действием. Чтобы тот знал, кто находится за его спиной. Никто не подходит к Баку исподтишка, даже Чимни, любящий подшучивать над всеми в тяжелые и долгие суточные смены. Эдди едва остановил себя от рукоприкладства и дальнейшего судебного иска в свой адрес, когда на одном из вызовов с массовой аварией какой-то мужик, ждавший помощи парамедиков, толкнул Бака в спину. Никаких серьезных повреждений у придурка не было, медики занимались сперва самыми тяжелыми пострадавшими, но мужик, уставший стоять в ожидании, решил выместить злость на первом же проходящем мимо спасателе. Пинок был не сильный, скорее попытка обратить на себя внимание, чем причинить настоящий вред, но то, как быстро побелело лицо Бака, который, споткнувшись, инстинктивно вжал голову в плечи, чуть не заставило Эдди бросить к чертям реально пострадавшего человека, которым он занимался, чтобы толкнуть идиота в ответ. Возможно, не только толкнуть. И следом обматерить хорошенько. Возможно, на испанском. На нем всегда проще подобрать хорошие ругательства. Да, возможно, некоторые проблемы с гневом у него все еще есть. Эдди работает над этим. Тогда к Баку быстро подошел Бобби, а к нетерпеливому придурку – хмурая Хэн, принявшись слишком уж интенсивно светить ярким фонариком в глаза. Через пару минут все было как прежде, но Эдди не может забыть то выражение лица. Бак не выглядел испуганным или слабым, нет, но… Что-то было не так. Бак часто извиняется за вещи, которые от него никак не зависят. Разбитый чайник, сорвавшиеся на выходные планы из-за плохой погоды, даже чертова простуда. Каждый раз, когда Бак произносит тихое “прости” на вещи, контролировать которые он не смог бы даже при всем желании, Эдди испытывает то ли раздражение, то ли злую печаль. Кто мог требовать извинений настолько часто, что у Бака просто вошло в привычку произносить это слово по любому поводу? Кто сделал так, чтобы он постоянно чувствовал себя виноватым? Бак смеётся над собственной болью. Если сам Эдди предпочитает закрываться и молчать, лишь изредка выдавливая из себя какие-то признания и слова о прошлом, то Бак может с улыбкой вспоминать, как сломал ногу, разбил мотоцикл или получил целое ничего в ответ на признание в любви и год ожиданий в пустой квартире. Однажды Бак отпускает какой-то ироничный комментарий по поводу той самой аварии с подрывником, из-за которой затем с ним произошло много плохих вещей. Только потяжелевшие взгляды всей команды останавливают его от того, чтобы сделать из этой травмы гребанный мини стэнд-ап. Бак не делится историями из своего детства. Не считая случаев, связанных с переломами, ушибами и тем, как он всей душой ненавидел Дага с самого его появления в жизни Мэдди, о его взрослении Эдди не знает ничего. Ни имен родителей, ни историй с семейных застолий, каких у самого Диаза случалось по несколько штук в год. Ничего. Ни одного теплого слова в сторону времени, которое для собственного ребенка Эдди пытается сделать лучшим. Бак практически не умеет отказывать. Конечно, он запретит Кристоферу пивную вечеринку с чипсами и боевиками, если тот попросит, но в мелочах и более мягких вопросах Бакли склонен уступать, даже если уступок означает его собственное неудобство. Именно поэтому Эдди совершенно не удивлен. Бак не хочет видеть родителей, но этого хочет Мэдди, поэтому, конечно же, он встретится с ними. Меньшее, что Эдди способен сделать в этой ситуации, это быть рядом. Ни одна из всех тех вещей, что Диаз заметил в Баке, не может появиться в любящей и оберегающей семье с прекрасными родителями. Диазы тоже не эталон, но у Эдди есть прекрасные и понимающие абуэла и Пепа, есть короткие звонки в Эль Пасо и связь с сестрами. Это гигантское дерево, что впилось в него корнями и никогда не отпустит. Как бы Эдди ни злился на некоторые поступки семьи, он любит их всех и знает, что они любят его в ответ. Даже то напряжение, что возникло между ним и отцом после новости о новом партнере Эдди, оказавшемся мужчиной, постепенно сошло на нет. Возможно, все дело в нотациях абуэлы и Пепы, но сути это не меняет. Да, родителям тяжело принять тот факт, что их сын не тянет на их стандарт нормальности, но они хотя бы пытаются. Эдди бы очень хотел, чтоб у Бака тоже была такая безусловная любовь. И, если родители не смогли дать её Баку, сможет сам Эдди. И Крис. И абуэла, любящая раскрывать Баку секреты своей готовки. Его семья готова принять нового члена в свои объятия. И он обязательно скажет об этом Баку, когда нервирующий их всех приближающийся ужин пройдет. – Как думаешь, Крис не обиделся? – Слышится чуть хрипловатый от нервов голос, и Эдди выглядывает из ванной, в которой только закончил укладывать волосы, чтобы увидеть, как Бак в одних боксерах и расстегнутой рубашке стоит посреди комнаты с опущенными руками и странным взглядом куда-то в стену. – Ну, что мы не взяли его с нами. Отложив расческу на место, Диаз выходит из ванной, чтобы подойти к застывшей фигуре. Бак продолжает пристально смотреть в сторону, наверняка увязнув в мыслях, и Эдди поднимает ладони, чтобы мягко сжать чужие предплечья. – Обиделся на то, что мы оставили его на целый вечер с Дэнни? Да он был рад от нас избавиться. Карен им наверняка уже пиццу заказала. Бак, почувствовав прикосновение, чуть отмирает и слабо улыбается. Взгляд его немного проясняется, когда он смотрит на Эдди. Светло-голубая ткань рубашки красиво оттеняет небесные радужки глаз. Нельзя винить Эдди в том, что он засматривается. Он имеет на это полное право. Жаль только, что сейчас в этих глазах нет привычных искр радостного предвкушения. Будь это обычный вечер перед барбекю у Бобби с Афиной, Бак, уже одетый, подгонял бы Эдди и торопился приехать первым, чтобы помочь капитану с грилем. Он бы тарахтел всю дорогу, нетерпеливо выбивая ритм пальцами по рулю на светофорах, и лучился бы довольством и спокойствием. Эдди обожает сцеловывать это хорошее настроение с его губ. Но сегодня не такой вечер, что не мешает Диазу, чуть склонившись, мягко поцеловать своего парня будто бы в попытке подарить нежным касанием немного сил. Бак отвечает, и даже в поцелуе прикосновения его ощущаются нервными, рублеными, словно голодными. Отстранившись на расстояние выдоха, Эдди говорит осторожно, неосознанно повторяя то, что ему самому говорил Бак пару дней назад на тихой кухне: – Ты не обязан идти туда. Бак, зажмурившись, отрицательно качает головой. Утыкается лбом в лоб Эдди, а затем, чуть склонившись, прячет свое лицо на чужой шее и обнимает так, что на мгновение Диазу становится нечем дышать. Уже через секунду Бак отстраняется, выглядя так, будто собрал в кулак все свое естество. Улыбка его кажется даже нормальной, когда он отвечает: – Я обещал. И я не стану отказываться от возможности похвастаться, какого мужчину я себе отхватил. Эдди поддерживает это притворство нормальности, улыбаясь в ответ. Приподнимая брови, он отходит, чтобы взять подготовленные брюки и бросить ими в Бака. – О, и какого же? – Первоклассного. – Доверительно продолжает Бак, быстро одеваясь и застегивая рубашку резкими рублеными движениями. Глаза его при этом не отрываются от Диаза. – Сам не верю, как мне повезло. – Вынужден не согласиться. – Парирует Эдди и подходит, чтобы поправить чуть заломившийся с одного края светло-голубой воротник. – Я считаю, что самый первоклассный достался все-таки мне. – Возражения не принимаются. Этот вопрос дискуссии не подлежит. Бак мягко отпихивает его руку, чтобы тут же быстро чмокнуть куда-то в висок и направиться к выходу из спальни. Шумно выдохнув, Эдди направляется следом за ним. Ладно. Один вечер. Они справятся. Зря, что ли, он годами присутствовал на семейных застольях абуэлы? Скорее всего, придется просто сидеть, улыбаться и кивать, как это часто бывает в общении с людьми старшего поколения, переубедить которых невозможно, да и не хочется уже. С таким большим набором родни, чего только он в своей жизни не видел. В огромном клубке их семейных отношений каких только скандалов он не насмотрелся. Эдди ошибается. Первое, что сильно бросается в глаза своей остротой, это неловкость. Зажатость. Встреча родителей с детьми после долгой разлуки выглядит как знакомство абсолютно незнакомых людей, которые не знают, как вести себя друг с другом. Никаких объятий, лишь натянутые улыбки и куча подарков для будущей малышки, которыми старшие Бакли закрываются как щитом. Диаз не может перестать сравнивать их со своей семьей. Да даже абуэла, которая не славится слишком уж нежным характером, приняла Бака гораздо мягче, когда впервые встретила его в качестве партнера Эдди во всех видимых смыслах. Обняла и потискала за щеки, заставив Бака склониться, чтобы ей было удобнее. Бакли же выглядят... искусственными. Чимни представляется Говардом. Эдди не знает, попросила ли об этом Мэдди или же Чим сам так решил, но это только добавляет встрече ещё более официальный налёт. Как будто пришли заверять нотариально договор, а не в гости к детям. Обменявшись любезностями с дочерью и её избранником, Бакли обращают внимание на сына, и Эдди чувствует, как напрягается спина стоящего рядом с ним Бака за одно короткое мгновение. Голос его звучит неровно, когда он проговаривает родителям: – Мам, пап, это Эдди. Мой партнёр. Сохраняя на лице неестественную улыбку, Маргарет уточняет: – Коллега? – Не только. – Отвечает уверенно Эдди, беря ситуацию под контроль, и протягивает руку, чтобы взять ладонь Бака в свою, переплести пальцы. – Мы живём вместе. – Оу, ну что ж, приятно познакомиться, Эдди. Сказав эту стандартную фразу совершенно не искренне, Маргарет отворачивается и уходит вглубь квартиры, где Мэдди накрывает на стол. Она просто уходит. Не спрашивает подробностей и ничего не уточняет. Как будто ей … как будто ей абсолютно всё равно. Наплевать. Краем глаза Эдди видит, как Бак провожает фигуру матери взглядом, полным уязвимого смирения, и чувствует закипающую внутри злость. Он не знает, кого пытается успокоить, себя или его, когда начинает ласково поглаживать большим пальцем их сплетенные руки. – Я не знал, что Эван открыт и мужчинам тоже. – Проговаривает Филипп, оставшийся стоять напротив. Голос его слышится весьма дружелюбным, когда он протягивает ладонь для рукопожатия вперёд. – Мы рады, что оба наших ребенка нашли себе половины. Эдди от Эдуардо? Эдварда? На контрасте с матерью то, что отец задаёт хоть какие-то вопросы, зарождает в Эдди хотя бы минимальную надежду. Такой небольшой огонёк веры в то, что не оба родителя одновременно так холодны и безразличны. Что хоть кто-то тогда, много лет назад, мог дарить любовь маленькому Эвану. Хоть кто-то же должен был, разве нет? Его правую руку все ещё сжимает ладонь Бака. Сжимает с силой, словно в попытке не дать предложенному рукопожатию случиться, но это ведь бред. Бак просто переживает. Нервничает и оттого не задумывается об этом прикосновении. Осторожно высвободив ладонь, Эдди отвечает на уверенное и крепкое рукопожатие. Отвечает ровно: – Эдди от Эдмундо. Я из Техаса. Филипп приподнимает брови и, к удивлению Эдди, переходит на вполне сносный испанский. – Encantado de conocerte, Edmundo. – Yo también. Кивнув с улыбкой, Филипп проходит вслед за женой. То, с какой силой сжимает снова освободившуюся ладонь Бак, заставляет Эдди переключить все свое внимание на него. Снова погладив большим пальцем чужие костяшки, Диаз разворачивается, чтобы приблизиться вплотную и завладеть взглядом голубых глаз. Больше всего ему хочется обхватить Бака и защитить в своих руках, увести отсюда и никогда больше не встречаться с этими людьми, но он не может. – Хей, – ласково и осторожно, протягивая свободную ладонь, чтобы коснуться ей гладко выбритой щеки, – на десерт не остаёмся, идёт? Бак фыркает тихо со слабой улыбкой и кивает. Они все ещё стоят у входной двери, пока остальные разговаривают о чем-то в гостиной и шумят посудой. Складывается ощущение, что, если бы их тут не было, ничего бы не изменилось. Что-то подсказывает Эдди, что так и есть. Соблазн просто тихонько уйти велик, но Бак не бросит Мэдди одну. Опыт бросать других и убегать из них двоих имеет только Эдди, и он не хочет возвращаться к этой привычке. Глубоко вздохнув, Бак немного расслабляет плечи. Шутит несмело: – Завидую Крису. Я бы сейчас тоже не отказался от пиццы и видеоигр. – Закажем, когда придем домой. Я даже разрешу вам поиграть немного перед сном. – О, правда? – Интересуется Бак позабавленно, начиная походить на себя настоящего. – Строгий папочка даст свое разрешение? Эдди показательно морщит нос. – Фу, не называй меня так. Бак тихо смеётся и тянет его за собой в гостиную, не отпуская руки. Они садятся рядом, прямо напротив Чима с Мэдди, и в следующий час Эдди ощущает себя невидимым настолько, насколько это возможно. Весь разговор, начатый с погоды за окном и продолжающийся воспоминаниями о взрослении детей, сосредоточен только на Мэдди. Мэдди любила копаться с мамой в саду и помогать ей высаживать цветы. Мэдди имела проблемы с химией в средней школе и неплохо сдавала нормативы по физкультуре. Мэдди участвовала в конкурсах рукоделия и смотрела сериалы про врачей по телевизору. МэддиМэддиМэдди В первые минуты Эдди так и тянет ляпнуть что-то похожее на “у вас есть и второй ребенок, вот он, прямо здесь”, но сдерживается. Бак, сидящий рядом, выглядит вполне свыкшимся с этой ситуацией и не стремится как-то её менять. Возможно, он даже рад, что фокус родителей на сестре и что к нему никто не лезет. Да, это ужасно, привыкнуть к безразличию, и внутри Эдди продолжает бурлить чан раздражения вперемешку со злостью, но на первом месте для Эдди – комфорт Бака, поэтому он просто сидит рядом с ним, положив свою ладонь на крепкое чужое бедро. Для него это непостижимо. Настолько показательно разделять своих детей. Так ярко показывать любовь к одному и игнорировать другого. Да, у Эдди в семье тоже чаще баловали сестер как младших девочек, но никто не забывал и о старшем. При мысли о том, что он мог бы так же начать относиться к Крису, появись у него еще один ребенок, Эдди начинает тошнить. – Вы ведь все коллеги, верно? – Вдруг интересуется молчавший до этого Филипп, окидывая взглядом всех находящихся мужчин в комнате. Рука Эдди, мягко сжимавшая колено Бака и выбивавшая на нем пальцами какой-то ритм, замирает. – Это так удивительно. – О чем ты? Бак рядом напрягается от направленного на него взгляда отца, когда тот отвечает: – Я просто удивлен, что Эван способен на такую ответственность. Он не подавал больших надежд ещё со средней школы. Маргарет кивает, отпивая сок, пока все остальные за столом каменеют. Эдди видит наливающийся гневом взгляд Мэдди, неловко застывшего Чима, но Бак… Бак просто улыбается в ответ, совсем как когда шутил о том, что из-за металлических стержней в раздробленной ноге теперь может считаться киборгом. – Бак один из лучших в команде. – Вдруг проговаривает уверенно Чим, пожав плечами, и Эдди в этот момент чувствует благодарность. Если бы он сам открыл рот, из него бы вылилось нечто совершенно другое и гораздо менее вежливое в адрес этих людей. – “Бак”? – Поморщившись, переспрашивает Маргарет непонимающе. – Что ещё за Бак? Тебе надоело собственное имя, Эван? – Ну конечно, ты решила обратить внимание только на это. – Проговаривает Бак, качая головой. – Какая тебе вообще разница? – Не груби матери, Эван. Ты забыл о манерах? – О, нет, ты отлично вбил мне их в голову. Эдди не успевает как следует зацепиться за последнюю выброшенную странным тоном фразу, потому что начавшаяся было ссора прерывается резким звуком скрежета ножек стула об пол. Чим напрягается, готовый в любую секунду подняться тоже, но все внимание Мэдди сосредоточено не на нем, а на родителях. Сжав губы в полоску, она проговаривает тихо: – Прекратите. Я звала вас не для того, чтобы вы осуждали меня или Бака. – Ни от кого не ускользает момент, что Мэдди будто специально называет брата прозвищем, которое не понравилось её матери. – Мы выросли, и воспитывать нас уже поздно. – Мы просто хотим помочь… – Правда? Где ж вы тогда были, когда Мэдди едва не умерла? Тогда ей ваша помощь не требовалась? Бак интересуется негромко, саркастично фыркнув. Его улыбка все еще на месте, но она совершенно не похожа на искреннюю. Скорее на способ скрыть боль. Эдди смотрит на него и чувствует, что еще немного, и он не выдержит. Он не может просто сидеть и смотреть, как Бак вредит сам себе общением с этими людьми. Эдди также не может не заметить, что Бак ни слова не говорит про себя, будто знает, что ради него родители не приехали бы в любом случае. На лице Маргарет мелькает выражение раздражения. Словно она недовольна только тем, что ей припоминают ошибки, а не тем, что она пропустила так много в жизни своих детей. Неужели она и впрямь рассчитывала, что никто не заговорит об этом? Что их примут с распростертыми объятиями и ни слова не скажут о прошлом? Отложив вилку, миссис Бакли выдавливает: – Мы не знали, где она. – Потому что вы осуждали её за брак с Дагом! Вы не сделали ничего, чтобы помочь ей. Голос Бака становится громче, будто внутри него прорывает плотину. В темных глазах Мэдди уже блестят слёзы, когда она смотрит на то, как брат предъявляет претензии родителям за неё. Баку всегда проще защищать кого-то другого, чем себя, Эдди понял это еще когда они были только друзьями. Мэдди наверняка рассчитывала на другое развитие этой встречи, и Диазу даже немного жаль её. Желание все исправить ни к чему не приведет, если одна из сторон не принимает своих ошибок. – Мы говорили ей, что этот брак ошибка! Предупреждали её! Маргарет переходит на крик, и Чим, сидящий напротив, бросает на Эдди панический взгляд, будто тот знает, что делать в ситуации, когда мать твоего партнёра подходит к границе нервного срыва посреди семейного ужина. Диаз отвечает ему точно таким же взглядом, тут же возвращая свое внимание Баку. – Вы бросили её, как только она перестала быть для вас удобной! – Она сама не звонила нам! И не отвечала на звонки! – Потому что он не позволял ей! Вы жили в одном городе, чёрт возьми! В чем была сложность приехать проведать её хоть один раз? Хороши родители, которым плевать, где их дети и что с ними. Бак вздрагивает, когда, хлопнув ладонью по столу, Филипп встаёт со стула после сказанной сыном последней фразы. В голубых глазах мелькает испуг, и Эдди подрывается следом на чистых инстинктах, чтобы стать спиной к Баку, заслоняя его. Хватит. Он не собирается оставаться рядом с людьми, которые заставляют его любимого человека становиться настолько нервным и, черт возьми, испуганным. – Мы уходим. Проговаривает Диаз ровно, прямым взглядом смотря в холодные глаза Филиппа. Маргарет с прямой спиной молчит и смотрит в сторону, даже не пытаясь взглянуть ни на сына, ни на дочь. И как он мог надеяться, что они могут оказаться приятными людьми? Хотя бы один из них? И Филипп, и его жена родителями называться не должны. У Эдди на языке вертится очень много слов, которые он мог бы сказать этим людям, но сейчас стоит сосредоточиться не на них. Протянув ладонь, Диаз цепляет руку Бака и тянет его за собой к выходу, коротко попрощавшись с Мэдди и Чимом. Он едва сдерживает себя от подросткового жеста хлопнуть дверью, вместо этого просто тихо закрывая её. Спускаются по лестнице молча. Так же молча выходят из дома и садятся в машину. Эдди занимает водительское место джипа, понимая, что вряд ли сейчас Баку стоит садится за руль. Тот все ещё молчит, скукожившись на пассажирском кресле, и Диаз не тормошит его, давая время остыть и успокоиться. Спрашивает только тихо: – Хочешь чего-нибудь? Или куда-нибудь? Можем съездить на побережье. Эдди не спрашивает, в порядке ли Бак. И так понятно, что нет. Но, может, прогулка на свежем воздухе поможет, или что-нибудь другое. – Прости, – выдыхает Бак, уткнувшись виском в боковое стекло, – не надо было вести тебя к ним. Я не хотел, чтобы ты видел это. Эдди сжимает ладонями руль до скрипа и делает глубокий вдох. Желание подняться в квартиру, чтобы высказать все, что он думает о чете старших Бакли, возгорается в нем с новой силой. Страх, появившийся в голубых глазах при виде злости собственного родителя, до сих пор заставляет кровь бурлить от ярости. Эдди не нужно спрашивать, чтобы понимать – Бак боится своего отца. И дело здесь не в страхе разочаровать или не быть достаточно хорошим, как это бывает с Эдди и его семьей. Столько времени проработав спасателем и выезжая на самые разные вызовы, в том числе и связанные с домашним насилием, Диаз, к сожалению, научился различать реакции людей. Страх Бака буквальный, физический. Это ненормально. Неестественно. Что происходило между ними, чтобы Бак, добродушный и ласковый, совершенно неконфликтный, так боялся? Эдди страшно узнать ответ, но он все равно хочет его узнать. Но не сегодня. Достаточно напряжения для одного дня. Может, когда-нибудь Бак сам ему расскажет. Может, когда-нибудь будет подходящий момент, чтобы спросить. Вместо вопросов сейчас Эдди протягивает ладонь, чтобы сжать чужую прохладную руку, безвольно лежащую на коленях. Бак поворачивает голову, чтобы опасливо взглянуть на него. Глаза у него покрасневшие и усталые. – Знаешь, что я увидел? Гребанное чудо, что у таких людей выросли такие замечательные дети. Родителей не выбирают, Бак. Это несправедливо, но… Ты можешь выбирать, кого считаешь семьёй. Ты уже выбрал. Глаза Бака блестят, когда он сжимает ладонь Эдди и кивает. Сглотнув, он снова отводит взгляд, чтобы тихо выдохнуть: – Я просто не понимаю, почему они не смогли полюбить меня. – Их потеря. Пошли они. Бак не сдерживает смешка, короткого и влажного, на грани слёз. – Эдди. – Я люблю тебя. И Крис, и Мэдди. И вся команда. Cualquiera que no te quiera puede ir al infierno. – Я не разобрал всех слов, но понял посыл. Эдди улыбается и тянет к себе их соединённые руки, чтобы коснуться губами тыльной стороны чужой ладони. – Lo más importante es que te amo. Шея и скулы Бака начинают понемногу покрываться румянцем. Достаточно раскрепощенный в постели, он всегда мило реагирует на тактильные мелочи вроде таких маленьких поцелуев в ладонь или плечо. Склонившись, Бак тянется к нему, и Эдди отвечает на поцелуй мягко и нежно. Голос Бака неровный и хрупкий, когда он, отстранившись, отвечает: – También te amo. Más que nada. Эдди касается губами его скулы прежде, чем выпрямиться в кресле. Заводит машину и, выдохнув, проговаривает нарочито лёгким тоном: – Нам стоит поработать над твоим испанским, carino. Бак, немного расслабившийся, но все ещё выглядящий так, словно готов развалиться на части прямо в этом кресле, издает слабый смешок. – Я настолько ужасен? – Вполне неплох, но мой мужчина должен знать, что о нас будут болтать все мои родственники на семейных собраниях. И пересказывать мне. Они не будут сдерживаться, если подумают, что ты не понимаешь язык. – Как на испанском будет “коварный”? – Insidioso. – El Insidioso Edmundo. Эдди тихо смеётся, выруливая с парковки. Сейчас они заберут Криса, закажут вкусной вредной еды и завалятся на диван смотреть что-нибудь глупое и смешное. Ночью Эдди обнимет своего человека и спрячет в своих руках. И никогда больше никто из его любимых не приблизится к тем людям, что бы ни произошло.