Грезы

      Открытые глаза и предельное понимание цели. Через три минуты зайдет смотритель и предложит мне препараты. Значит, через две минуты я прокричу:       — Позовите Инквизитора!       Хорошо, что меня отселили. Никого не беспокою, и никто не беспокоит меня. Все-таки с кем я только здесь не общалась. Все они — Другие. Но причины, по которым мы все оказались здесь, схожи.       Тонкая струйка от тлеющей сигареты льется вверх, к потолку. Там дым растекается новым, мутным небом. Если присмотреться, расстояния между воздушными ниточками хватит, чтобы…       — Итак, сегодня ты планируешь выдвинуть новое обвинение в мой адрес?       Он всячески пытается делать вид, что не заинтересован — все-таки я успела его утомить собой, столько времени прошло. Две трескающиеся морщины на его лбу чуть подрагивают. Это из-за неконтролируемо выразительных бровей, которые дергаются без его ведома. А ведь он считает себя непроницаемым.       Однако вот мы вновь сидим в серой комнате, стены которой смутно сошли бы за бетон. Слишком уж обшарпано. Рука невольно тянется почесать щеку.       — Кажется, обвиняют здесь только меня? — кидаю я вопросом на вопрос.       Он молчит. В ход идут поджимающиеся губы. Сколько же невысказанных слов сгнили внутри него? Должно быть, много. Иначе не понимаю, как можно впустить в себя корень той заразы, что цветет за серо-белыми стенами.       — Поговорим? — пробую я еще раз.       Тяжело вздыхает, скашивая глаза. Конечно, у него ведь много дел на дню. Наблюдать и отбирать. Слушать и убеждать. О, а еще обязательно скашивать глаза каждый раз, когда… Хотя нет, эту привычку он решил оставить только между нами.       Собирается мне что-то ответить, но вдруг пресекает себя. Меняет позу, сосредотачиваясь. Сейчас передумает.       Смотрю в упор, немного исподлобья — иначе кажется, что что-то упущу. Он поднимает взгляд, и я узнаю эти глаза. Мы точно поговорим. Все-таки прошло много времени.       — По правде, ***, я только что собирался тебе отказать…       — Ценю вашу честность.       — …Но за последние месяцы твое состояние значительно улучшилось. Ты даже перестала плакать по ночам. Больше не кричишь, зовя…       — Да. Вы уже записали, что случаи истерии значительно сократились?       Укоряюще приподнял бровь и чуть прицокнул. Не любит, когда его перебивают. С трудом выносит, когда это делаю я.       Смахнул напряжение, качая головой. И вновь смотрит, теперь иначе — более привычно.       — Почему ты больше не плачешь? Ты оставила идею о них?       — Что вы. Конечно нет.       Первое время его вопросы казались забавными. Было над чем посмеяться. Но вскоре они стали однотипными, да и мне стало не до того… Он ожидает, что я поведу его по туннелям, которые мы когда-то копали вместе… Вообще-то, копал он всегда один. Я лишь придумывала маршрут. Те потемки я знаю лучше. Он же по природе лишен того, что помогло бы ему ориентироваться. Бедняга… Думает, что мы пойдем дальше, но нет — сейчас у меня нет на это времени. Больше нет.       Он сразу понимает, что ответа не будет.       — Обсудим это чуть позже, когда будешь готова. Итак…       Он отключает «Рацио». Теперь внешние смотрители и дознаватели не будут в курсе нашего разговора. Он давно уже так делает — проникся все-таки мною.       — Ты хочешь рассказать мне что-то еще о своих грезах?       Я улыбаюсь. Это он придумал такое название, теперь и я им пользуюсь.       Киваю резко, уверенно. Пора уже очиститься. Сегодня у него те самые глаза.       — Да. Сегодня будет мое последнее признание.       Напрягается, как Инквизитор. Оно и понятно: такие заявления всегда имеют предсказуемый конец с неуспешными попытками. Но самому ему интересно. Он понимает, что я готова рассказать ему всё.       — Последнее признание? — аккуратно переспрашивает он.       — Да. Соберем фрагменты воедино, чтобы вам было о чем подумать, а судьям — о чем заявлять.       — Мы могли бы отложить Чистку. Дознаватели учтут твою ремиссию…       — Нет. Мое дальнейшее пребывание здесь невозможно. После нашего разговора вы и сами поймете.       Пытается прощупать, прищуриваясь. Подвох ищет. А зря, я ведь почти всегда была честна с ним.       — Почему вдруг сегодня? У тебя еще есть около месяца.       — У меня есть только один этот день.       — Может, ты просто устала молчать? — Откидывается на спинку кресла со снисходительной улыбкой. — Шесть лет бесцельного существования идут тебе на пользу. Не думала здесь задержаться?       Я усмехаюсь. Вот за это я с ним и честна. Есть в нем задатки. Обычно «бесцельное существование» упоминалось Убежденными по отношению ко всей моей жизни до того, как меня направили сюда, восстанавливаться «на пути общественного Блага».       — Вы же знаете, это не от меня зависит. И разве шесть?       — Именно шесть. Моему ребенку недавно исполнилось двенадцать, так что…       — А вы посчитали те часы, что я провела с закрытыми глазами?       — Конечно, двадцать пять часов в целом. Хочешь, чтобы я отдельно посчитал часы твоего бодрствования?       — Ну да, а как без этого? Я же сплю, моргаю. Если так прикинуть, то далеко не шесть выходит… Смотря как считать — прибавляя или вычитая, — но суть та же: не шесть.       Кидаю на него беглый взгляд. Считает что-то, бедняга.       — Впрочем, вам, конечно, лучше знать. — Делаю небольшую паузу, чтобы он успел остановить этот мучительный процесс в своей голове. — Поздравляю.       — Что?       — С чем. Сына с днем рождения. Двенадцать — такой возраст… Хотя, знаете, мой сын и в шесть лет был вихрем шебутным, и в десять. Сам по себе вертлявый, озорной вышел. Когда маленький совсем был, как я за ним, непослушным, бегала! Один раз даже в коробку для подарков спрятался… Хлопоты, суета ненужная… Часто меня отговаривали. Вот только знаете, глаза его так горят! Горят так, что они меня ведь и пробудили однажды. Я ради этого сияния… Я говорила, что он гитары любит? Играет уже хорошо. Помню, как в первый раз услышала, — та мелодия в сердце запуталась с первых аккордов. До сих пор и висит там, внутри. Вот, сейчас напою…       — ***, — прерывает он меня. С паузы переходит на милосердный язык Убежденных. — ***, у тебя нет сына.       Какой-то грязный песок сыпется на голову. Ну точно бетон.       Вечно меня заносит. Здесь так нельзя. Может, и к лучшему. Мне постоянно напоминают: вот почему. Почему я здесь. Почему Убежденные становятся дознавателями и Инквизиторами, почему сегодня я должна уйти. Вот почему.       Утираю пыль с щеки, нелепо смазывая улыбку.       — Ладно.       — Послушай, может, перейдем к твоему признанию?       — Нет, не сейчас.       — Разве ты не для этого меня позвала?       Вообще-то, он прав. Только вот до этого момента я не понимала, как именно всё должно быть. Но чувство дошло, теперь я понимаю.       — Хотела сообщить о своем намерении. А еще попросить вас прийти ко мне сегодня после отбоя. Тогда и поговорим.       — ***…       — Разве у меня нет права на последнее слово, как и у всех Лепр?       — Для этого обычно проводится особая процедура…       — Для разговоров вроде нашего обычно используют «Рацио».       Выдыхает, дергая бровью. Отступит. Все-таки я настойчивее.       — Проведи этот день с пользой.       Он встает и уходит, не оборачиваясь. Ему нужно немного времени. А мне нужно прожить целых четырнадцать часов здесь. Напоследок надо насмотреться вдоволь.