Грезы

      Плач, разрывающий горло, ковер, о который стираются колени, обеденный стол, за которым душно; толпа, толпа. Всё как-то вихрем. Остановка: «Интересы единиц уступают интересам общества». Страница переворачивается. «Положение святого (как-то смазанный набор букв): Благо, снизошедшее…» Книги, толпа, толпа, книги. Ночь тишины и зловещая люстра на потолке. Крики, злобные и болезненные взгляды, кулаки бьющие в грудь. Множество вырванных страниц летают по комнате. Прощание, одиночество. Всё как-то мутно.       Душный и скучный кабинет, белая сорочка, значок дознавателей.       — Что помогает тебе просыпаться?       — Ее глаза. Я вижу ее глаза на стене. Я вижу ее лицо в облаках. Чувствую ее руку на своей голове, когда засыпаю, плача. Она.       Лязг, закрытые щели. Теперь она тут надолго.

«У меня есть один друг, но он не из этого мира…»

      Грустная улыбка. Она уже знает, что ее ждет.       Скачок, выбивающий воздух из легких. Провод оборвался, оставив лишь белый шум.       Ноцерис открывает глаза, чувствуя, как завалился спиной назад. Вокруг стало заметно чище. То же Ничего, но уже другое. Веет ею. И не только ею. Если немного перебрать, подумать, это от нее всегда веяло чем-то таким, что есть только здесь. Здесь всё пропитано «Этим».       Ноци присаживается, с удивлением обнаруживая рядом незнакомку. Она смотрит на него с проникновенным милосердием и сочувствием — вот первое, что он замечает в ней. Сразу почувствовал, прочитал как-то. Только потом в голове отмечает: белая вся, от волос до пят; губы выделены графитом, под глазами оттеняется пеплом. Словно карандашом обвели контур да пару акцентов наметили. Из одежды — застывший молочный хитон.       — Кто ты? — неосознанно сбрасывает он вопрос. Растерялся, должно быть, — обычно обходится без таких глупостей.       Незнакомка задирает уголки губ. С этой улыбкой черты ее начинают что-то напоминать. Инквизитор, спохватившись, качает головой.       — Прошу прощения, я просто…       — Сказали первое, что пришло на ум.       Ноцерис сдержанно и коротко кивает в подтверждение, чувствуя смятение. В голове туманно, даже ни одного вопроса не рождается. Незнакомка прерывает его тщетные попытки что-либо нащупать:       — Душа, наверное.       — Что? — через паузу спрашивает он, словно не расслышал.       — Вы спросили, кто я.       — Ах, да…       — Хотя это только мое ощущение. После стольких поисков, думаю, подходящее и понятное для вас будет именно «душа». — Она наклоняет голову, сцепляя руки за спиной. — Или непонятное вовсе? Вы ведь как нас зовете? Рудименты общества? Да уж, далековато до «человека». А я ведь, может, считала себя таковой. Просто немного другой.       Он с большим запозданием и с небольшой осознанностью следит за ее мыслями. Стоит и хмурится, смотря на нее. Будто от этого что-то поменяется. Хотя, кажется, меняется?       Если посмотреть на нее с такого расстояния, уловить подрагивающие от смеха морщинки у губ, зацепиться за блеск бездонных глаз… «Знакомая», — понимает он.       — ***? — проверяет с неуверенностью.       Она кивает.       — У тебя другой голос.       — Ну конечно.       Его голова отмеряет несколько кивков, всё как будто понемногу преобразуется. «Ну конечно», — повторяется в голове. Ноци и сам понимает: он бы ответил так же. Почему? Да просто теперь ему не нужно выбирать, верить или нет. То, что Инквизитор принимал за бред Лепры, теперь — без иного исхода — ложится истиной.       — Вы готовы меня выслушать, — не спрашивает, утверждает душа.       Она двинулась куда-то дальше. Ноци, поднявшись, следует за ней. Прошла неопределенность, прежде чем послышался ее голос. Он не спешит нагонять ее.       — Вы помните, с чего началось наше знакомство?       Ноцерису не требуется много времени, чтобы вспомнить.       — Я много слышал о тебе еще до первой встречи. Почти все дознаватели отказывались от беседы, а многие Инквизиторы ставили на твоем деле крест.       — Мне нужно было еще немного времени. Благодаря вам оно появилось.       — Я перевел тебя в свое отделение, как только услышал о досрочной Чистке.       — Почему вы это сделали?       Она вдруг замедлилась, опустив голову.       — Не знаю, — честно отвечает он.       Ноци поравнялся с ней, подстраиваясь под темп.       Вот так чего он точно не понимает — что заставило Инквизитора побороться за жизнь Лепры? Хлопот чересчур много, да и своих дел хоть отбавляй. И всё же он попытался вернуться к тому времени и вспомнить.       — Заинтересовался.       — Вы общались со многими Девиантами, — хитро покосилась на него Другая. — Но выбрали девушку с воображаемыми друзьями? У вас специфические интересы.       — Может быть. Вот только, когда я прочитал отчет дознавателей об одной из ваших бесед, что-то во мне безвозвратно притянулось к тебе. Раз — и грудь прошило нитью. К тебе тянулась.       «Он знает вход в тот мир, но мне пока не говорит, как туда попасть. Я должна сама отыскать ответ. И я чувствую, что близка».       Ноцерис представляет, как девушка, только-только вступившая на порог юности, сидит со связанными цепью руками. Цепь прибита к полу, а мечтательный взгляд — к потолку.       Они двигаются дальше более бодрым шагом. Пейзажи не меняются.       — Воображаемый друг часто сопровождает взросление ребенка, — не предполагая точного развития мысли, добавляет Ноци.       — Мне говорили, что я это перерасту, — улыбается воспоминаниям Другая.       — Вы больны и безумны, — повторяет он некогда сказанные другим Инквизитором слова. Ноцерис его не знает, видел только мельком — ее глазами.       — Да, это мне тоже говорили! — восклицает она, тяжело вздыхая, будто воздуха не хватает на всё то, чем так сильно хочется поделиться. — Просто мне не место в вашем мире.       Она еще немного ускоряет шаг, быстро бормоча. Ноци услышал только часть: «Скоро я вернусь… Всё, что я хотела, — сделано».       Она замедляется, возвращая разговор в прежнее русло.       — У вас были воображаемые друзья в детстве?       — Уже и не вспомню, — с вылезшей дежурной улыбкой отчеканивает Инквизитор.       — А у меня не было.       Ноцерис спотыкается — непонятно, правда, обо что — и зажмуривается. Механическая улыбка спадает, с новым вздохом в тело просачивается гармоничное веяние пространства. Идут медленнее.       — Все считали, что отклонением была задержка. Мол, почему-то мозг не перестроился, детское восприятие осталось. А у вас ведь как: то, что детское — только детям, взрослого с такой особенностью сразу в Девианты, — она иронично и, пожалуй, немного злорадно, усмехается. Сбрасывает быстро. — Друзья явились ко мне позже.       — Поделишься, как это началось?       Ноци посчитал, что сейчас подходящее время для заполнения пробелов. Ни в одном из отчетов не копали так глубоко. Может, именно поэтому он теперь здесь?       Душа легко кивает, располагаясь к рассказу.       — В детстве я постоянно боялась. Всего. Сейчас мне кажется, что причин не было, но я уверена, что просто забыла их. Спрятались, но ведь это как сильным запахом. Закупориваешь, а он всё равно рано или поздно пропитывает всё вокруг. И первым делом — сознание, память. Сначала чувствуешь запах на себе, сколько не отмывайся. Потом, конечно, забываешь… или привыкаешь. Вот только время от времени он всё равно всплывает. Бывало у вас такое, что живешь себе, и вдруг в нос ударяет запах, которого на самом деле и нет? Проходит быстро, а вот мыслей, вроде «где я его слышал? Или услышать только предстоит? Как deja vu, но pas encore vu», — таких мыслей до полуночи не разобрать.       — Так вот о страхе… Я боялась засыпать в темноте, боялась ходить по своему же дому, выходить на улицу. Людей сторонилась, избегала их взглядов — казалось, они так жутко косятся, точно хотят сделать со мной что-то ужасное. Параноидальное, что ли… И вот когда жизнь стала донельзя невыносимой, когда думала, что всё, конец — тогда явился первый из них. Помню только, как он, прихрамывая, прошел в комнату — не из двери, а откуда-то… откуда-то. Тяжело опустился на пол, спиной облокачиваясь на мою кровать. Велел мне спать. Он суровый, но совсем не плохой. Закаленный характер. Позже он ушел. Не навсегда, появляется еще иногда, когда мне нужно собраться.       — После я познакомилась с тем, кто до сих пор со мной. Он был мне нужен. С ним я начала спать спокойно. С тех пор я никогда не засыпаю одна и всегда просыпаюсь с кем-то. Я перестала быть одинокой. Мы много разговаривали. Я могла делиться с ним всем тем, о чем не смела заговаривать вслух. Он понимал то, чего не понимали другие. Окружающие и не хотели узнавать меня, а он уже знал. Чувствовал, когда мне становилось страшно, грустно, больно. Появлялся и успокаивал. Знаете, я ведь боялась лекарей. Все эти процедуры — мне от них не по себе. Заходя в кабинет, я представляла, что он идет со мной. Сидит рядом, держит за руку. И страх уходил. Он часто повторял: «Я рядом с тобой. Всегда буду». Пообещал, что будет защищать меня. Я и сейчас часто это слышу от него. И верю.       Душа замолкает, погружаясь в раздумье. Шаги ее становятся всё тише, а взгляд — отреченным. Ноци дает ей время. Сам приглаживает в себе услышанное.       Когда всё, кажется, улеглось, разговор снова подтолкнули. Они продолжают идти. Впереди как будто стало немного светлее — холодный белый сменяется на теплые тона.       — А что насчет Р., о котором ты много говорила в последнее время?       Лицо ее разглаживается, и на нем проступает та самая улыбка. Теперь Ноци уверен — она излучает тепло.       — Он много значит для меня. С ним всё получилось непредсказуемо, неожиданно. Впрочем, как бывает, самое ценное приходит нежданно, да? Еще до личного знакомства я слышала о нем мельком, видела издалека. И подумать тогда не могла… Пока мы не повстречались взглядами. Тогда — я уверена — нас обоих пробило осознание, что мы на одном пласту, в одном пространстве, понимаете? До сих пор помню, как невыносимо болезненно исказилось его лицо в тот момент, — на нем была печать тяжелой горечи и сожаления. Я тогда подумала, что ошиблась, что нам не по пути… А он так стремительно приблизился! Неминуемо. И чем ближе, тем трепетнее; чем ближе, тем сложнее для объяснения стала наша связь. Как ведь всё вышло… Вы помните о Ф.? Ее глаза, я часто о них говорю. Забыть не получается. Посмотрите на меня.       Душа останавливается, повернувшись к Ноци лицом. Его снова захватывает взгляд бездонно-белых глазниц. Сложно даже сразу определить, куда она смотрит. Оттого кажется, что она видит его насквозь, — со всем его ядром и сердцевиной.       — Тяжело такое забыть, да? У нее такие же глаза. Мы удивительно похожи внешне. — Другая продолжает путь, перед этим оглядываясь, будто сверяясь с направлением. — Она неотъемлемая часть меня. Всегда была. Наверное, наши отношения можно назвать сестринскими? Дело в том, что история разделилась. Время разломалось на два течения. В одном из них мама никогда не расставалась с Р. Так появилась я. Однако мое существование без Ф. было невозможным, поэтому произошел коллапс, вспышка, взрыв. Не знаю, когда это случилось — с моим рождением, с рождением Ф. или на перепутье решения, — однако мы разделились. Нас раскидало по разным вселенным, оставив бардак в жизни обеих. Может, хаос — следствие нашей разрозненности? Мы связаны, разлука болезненна. — Душа вздыхает, начав перебирать пальцы. — Называйте это как хотите, у меня с определениями сложно. Не встречала еще таких слов, произнося которые я бы чувствовала удовлетворение: «Да, это именно и предельно точно то, что я хотела выразить. То, что я чувствую». Они заждались меня. Те, кого я люблю. И те, кто любит меня.       — А как же твои родители? В смысле, которые… — Другая коротко и уверенно кивает: мол, продолжай, я поняла, о ком ты. — Слышал, у вас были неплохие отношения до того, как ты попала в Центр.       — Да, Мари даже иногда навещала меня первое время, пока аббаты не убедили ее в моем падении. Не знаю, может, надавили, а может, и правда уверовала — ходить перестала. И всё же я очень благодарна родителям. Очень. Хотя, мне кажется, им ближе слово «опекуны». Несправедливо как-то, да? Но по-другому тоже нечестно… Говорю, плохо у меня с названиями. Это уж сами решите. А я остаюсь благодарной. И мама моя благодарна тем, кто помог мне вырасти в вашем мире.       Ноци смутился пришедшей вдруг мысли. Поэтому он немного выжидает, стараясь улучить подходящий момент. Пространство как будто начинает сужаться, хотя визуально это незаметно.       — Разве не получается, что все они, те, что плотью по ту сторону, бросили тебя?       Душа резко отшатнулась, как от удара.       — Нет, — хлестко выдает она. — Никогда.       Заминка. И вот вновь идут. Теперь с пылающим смущением обоих. Деть бы куда глаза…       — Прости, — тихо разбавляет тишину Ноци.       Девушка заметно расслабилась и расположилась к продолжению беседы. Но губы немного покусывает. Ноцерис продолжает в примирительной манере. Он должен понять. Недосказанность погубит их обоих. И она это понимает.       — Ты часто плакала, переживая об одиночестве, о том, что они тебя оставили. Просила, чтобы забрали тебя домой, хотя и понимала, что это невозможно… — Он замолчал, с удивлением обнаружив на ее щеках обильный румянец, который особенно ярко выделяется на идеально белой коже.       Она поджала губы, неловко усмехаясь. Потерла мизинец и пошла в легкую припрыжку.       — Всем нам бывает иногда тяжело. Мы впадаем в отчаяние и говорим вещи, в которые не до конца верим. Просто больно в моменте, а эти слова, простые и понятные, всегда под рукой. Они легкие — поднял их, невесомых, и бросил. Подбирать потом, правда, намного сложнее — они же как упадут, так словно к земле и прирастают. Я знаю, что никто меня не оставил. У меня есть дела, и я осознаю необходимость своего пребывания здесь, с этим я никогда не спорила. Но иногда накатывает, это да. С кем не было? В голове — как буря проходит, ливнем и ураганом смешивает там всё, вот и вылезает всякое. Потайные страхи и их искажения… Человеческая слабость, которая позволительна и, более того, необходима.       Ноцерис чувствует касание холодных пальцев на руке. Он откликается, выныривая из глубин своих мыслей. Даже не заметил, как опустил голову. «На белом так легко сосредоточить проекцию воображения», — подмечает он про себя напоследок.       Другая кивает в сторону. Здесь, оказывается, есть какие-то повороты.       Проходят дальше. Какое-то время шагают молча, прислушиваясь к появившемся звукам. Другая объясняет: так звучит жизнь.       — Где мы? — задает он наконец вопрос.       — Перепутье? — спрашивает она в ответ, тихо посмеиваясь. — А как бы вы это назвали?       Инквизитор еще раз осматривается, поджимая губы. Перебирает варианты.       — Пограничье.       — Пусть так, — кивает она.       Ноцерис останавливает взгляд на девушке, которая немного ускорилась. Ее длинные волосы походят на шелковую пену. Всё становится яснее, и он замедляется. Душа делает еще несколько легких шагов, но вскоре останавливается.       — Ты уходишь, — зная ответ наперед, утверждает Ноцерис.       Слова даются ему непривычно тяжело. Тянущая боль стягивает изнутри. Подол ее хитона чуть подрагивает.       — Да, — коротко кидает она, не поворачиваясь.       — Почему?       Ноци уже начало казаться, что она не ответит. Пойдет дальше, так они и промолчат до… До какого момента? Однако Другая, словно отмерев, медленно поворачивается к нему. Ее лицо излучает неожиданную радость. Почти детские, трогательные черты чуть подрагивают. Глаза блещут слезами.       От одного только взгляда Ноци охватывает необъяснимая, волнующая легкость. Он словно чувствует ее саму, чувствует пространство. Они почти едины.       — Я умираю, — с широкой улыбкой подает голос Другая. — Каждый прожитый день — не что иное, как еще одна таблетка яда. Только закрывая глаза, я живу.       Ноци невольно бросает взгляд на ее ладони. Она так крепко их сжала, до дрожи. Дав ему немного времени, душа побрела дальше не спеша. Она не сделала и двадцати шагов, когда Ноцерис догнал ее.       — Я хожу по вашему миру на ощупь. Смиряющая слепота и давящая немота. Я не привыкла к такому мраку. Иногда мне даже трудно дышать — кажется, что мир превратится в коробку меньше моего сердца, — так сильно жмут стены. Всё напоминает мне о моем мире. Чего бы я ни касалась, на что бы ни смотрела, всё это лишь тень.       Другая хмыкает, косясь на Инквизитора.       — В вашем мире так много узников. Они рождаются и умирают, не познав ничего, кроме теней. Многие уже вряд ли выберутся — там продолжается их род, там создается их история, пусть и о чем-то мнимом.       — А ты… — пытается он задать вопрос, но мысли никак не связываются, разбегаются, как песок сквозь пальцы. Другая его опережает, словно знала наперед, куда вильнет разговор.       — Таких, как я, отправляют к вам не просто так, — украдкой улыбается она. — Хм? Нет, не думаю. Может, кто-то и тешит самолюбие, считая, что способен что-то изменить. И всё же большинство приходит брать, нежели отдавать. — Она перебрасывает волосы за плечо. Очевидно, пояснять не собирается. — Все мы, пришедшие, помним. Мы видим тени. В то время как внутренние видят в них истину, мы видим ложь. А еще есть кто-то вроде вас. Да-да, вас. Вы где-то посерединке. Трудно сказать, кто вы по натуре, — сидите в пещере заблуждений давно, однако еще не отравлены ее водами. Вы можете открыть глаза и найти свой старый или новый выход. Только придется самому искать. В отличие от нас, за которыми придут, и в отличие от тех, кто просидел в пещере слишком долго, — за ними уже никто не придет, — вам надеяться не на кого. Только на себя.       Ноцерис всё ждал от себя реакцию отторжения. Но продолжал слушать душу без намека на эмоции. Он как будто уже знал всё то, о чем она говорила.       Ноци продолжает идти вперед без оглядки, размышляя лишь о том, как быть дальше. В какой-то момент он немного кривится внезапно пришедшей мысли:       — Так ты вроде моей спасительницы? Явилась, чтобы вывести меня из мрака?       Всё ему показалось предопределенным в этот же момент. Может, встреча с ней была главной в его жизни? Он должен испытывать что-то вроде благоговения или благодарности?       Высказанная догадка забавляет душу.       — О нет, нет. Вы не узник, а я не освободитель. Наверное, нам просто по пути. — Она пожимает плечами. — Только сам человек может снять с себя оковы неразумия, в этом и сложность… Впрочем, на вас их никогда и не было, разве не так?       Ноцерис быстро пробегается по потускневшим воспоминаниям. С детства он уже знал, кем станет. Другие — такова была его цель. По мере того как Ноци взрослел, декорации менялись. Названия и имена, истины, заповеди. Для него это было вроде правил игры. Он хорошо обучился всему, взлетел к верхам. Всё, чтобы приблизиться к Ним.       Он кивает и вдруг замечает, что попутчица остановилась. Она смотрит на него, как будто чего-то ждет.       — Вы уже неплохо здесь ориентируетесь. Знаете, куда дальше?       Ноци осматривается, подмечая, каким рельефным стало всё вокруг. Он видит четкие пути и повороты; появилось подобие стен, которые, находясь в движении, создают новые коридоры. Всё живо, всё говоряще. Он чувствует запах свежести и влаги, он видит морозный луч и звезды вдалеке. Оборачивается кругом, подмечая каждую деталь.       Взгляд останавливается на одном из проходов, вход в который идет через массивную арку с резными узорами. Понимание рождается незаметно, да так, что кажется, оно всегда было при нем.       — Да, — уверенно кивает Ноци и указывает на арку.       Душа поворачивается в ту сторону, однако взгляд ее косится мимо.       — Выход может принести боль и страдания, — предупреждает она.       — Больнее будет вернуться во мрак.       Она кивает, и лицо ее разглаживается в неземной легкости, спокойствии и благодарности. Ее путь здесь окончен.       Ноци оборачивается вслед за душой на тихий оклик, расплывающийся эхом. В одном из проходов он видит всех, о ком ранее только слышал: маму, Ф., так удивительно похожую на попутчицу, и Р., черные крылья которого нередко мерещились и самому Инквизитору по ночам. Они ждут ее.       Вдалеке маячит толпа других образов. Большинство из них смазаны и туманны, всё что удается выделить, — пылающие алым волосы.       Ноци переводит взгляд на Другую. Звук хрусталя, переливающегося на ветру, вторит хрупкости момента и той чистой любви, с какой душа смотрит на родных.       Она делает первые робкие шаги. Слеза, упавшая ей на босые ноги, вызвала эхо по всему пространству. Душа всё ближе, и к ней тянут руки, желая поскорее заключить в объятия.       Чувствуя зашедшееся сердце, Ноци, не думая, делает шаг к ней.       — ***! — окликивает он душу.       Девушка поворачивается и наклоняет голову.       — Зачем ты пришла в этот мир?       Они уже достаточно далеко друг от друга, но слова передаются легко и четко, будто они всё еще рядом. Ноци уверен: Другая шептала, даря ему последнее откровение.       — Я стала проводником. В том мире много колеблющихся, которые верят, чувствуют всё с рождения. Просто им нужно указать путь. А еще… — Душа сделала последние шаги до близких и взяла маму за руку. — Они хотели, чтобы я прожила там бесценный опыт.       Ноцерис кивает, благодаря за ответ. Уже тогда он понял: куда бы не завела его дорога, о попутчице он не забудет никогда.       — Спасибо вам, Ноци, за то, что слушали. Это было моим последним назначением. Умирать положено с легким сердцем.       Он делает еще один кивок, замечая, что мышцы изворачиваются непривычным образом. С улыбкой — с ее улыбкой — он провожает взглядом душу.       Она заходит дальше, теряясь в молочной пелене. Ее обнимают и целуют. Слышатся отголоски перешептываний, пропитанных счастьем.

Душа вернется домой.

      Как только их образ окончательно скрылся, Ноци развернулся. Теперь он шагает своим путем. Проходит через арку, и ему еще слышится:

«До встречи, Ноци. Всё пересекается».

      Придут новые души, но тишина останется вечной.       Молчание так и не нарушилось. Глаза сказали всё.