Двоедушник

И река глубока Рыба целует ладонь рыбака © Shortparis «В первый раз»       Боков смотрит прямо, копается взглядом, словно холодными пальцами, где-то в межреберье, взвешивает на невидимых весах его слова вместе с замершим сердцем, следит за выражением окаменевшего лица: «Не шутишь же?», а потом выдает единственное, что возможно сказать в такой ситуации:       — Пиздец. — Не стоит, оцепенев на месте, как Ваня, ходит кругами по всей маленькой комнате, думает. А дальше натягивает один уголок губ и отчетливо демонстрирует неверие: — С чего ты это решил?       Слова, прозвучавшие пару минут назад, кажется, въелись в желтоватые обои и теперь притворяются зелеными полосочками на них. Готовятся прорасти в кирпич и сожрать всех. Стоило, наверное, перед тем как их говорить, выйти на улицу, где ядовитые споры развеяло бы по ветру, чтобы никогда не встречаться с ними вновь.       «Я думаю, мой брат — маньяк, которого мы ищем», — сказал там же, где и остановились, пока Боков не успел отпустить телефонную трубку и не ушел стрелять в и так подкошенные чужие коленки. Адреналин в крови смешался с почти рассосавшейся водкой, запустив по венам адовую смесь, и Ваня отложил зудящий в глотке вопрос, почему, выбирая между ним и Андреем, Женя заочно поверил Фанину, отложил так и неуслышанные извинения или хотя бы признание ошибки. Ничего, записали в уме, поставили галку жирными чернилами на полях. Больше не забыть.       Сейчас — или уже никогда — надо о самом важном.       «Че за бред?» — Женя сразу втолкнул его в комнату, ухватив за плечо. Оглянулся, прикидывая, сколько потревоженных им же соседей сейчас припало к стенам со стаканами в ушах, закрыл глухо звякнувшую матовым стеклом дверь, по другую ее сторону остался недовольно мяукнувший кот. Отошел к окну, как будто автоматически просканировал улицу, разбавленную посеревшим утром, задернул занавеску. Обернулся.       Дал последнюю возможность отступить, понял Ваня. Осознать, насколько страшно прозвучали его слова, пока никто официально не узнал, и притвориться, что дал ебу. И Женя тоже притворится глухим на ту секунду, в которую услышал этот «бред».       «Не бред», — упрямо повторил Ваня.       Ну же, Евгений Афанасьевич, вы поверили ему с этими глупыми метками в пейджере, когда совсем не знали. Сейчас уже — три дня и четыре ночи. А сутки нынче за год считаются.       — Ты че, блять, как ветер переменчив, — говорит Боков, не дождавшись быстрого ответа, — то хуеешь, то застенчив. С чего ты это решил? Ну?!       Последовали слепые доводы: опять, но теперь вслух, вспомнилась девушка без головы из их родного города. Брата девушка. И то, что после службы стал совсем другим. И недавние слова о скором заработке тоже пришлись кстати.       Сыпанул щедро правды, перемешал с недомолвками. Осталось самому искренне поверить и закрыть глаза на те пустые зоны, в которых спряталось зло.       — Прямые есть? — спрашивает Боков, кажется, на миг все-таки допустив эту страшную мысль.       Отец часто говорил, что у бывалых охотников вырабатывается особая чуйка на зверя, где-то на инстинктивно-подсознательном уровне дикой природы. Кожей ощущают опасность тогда, когда ее быть не должно. У следователей она есть тоже. И тоже на зверя.       — Нет. — Кроме девочки, что цеплялась за него даже во сне.       — Ты понимаешь, что в квс я его не закрою? Не говоря уже об ордере. Твои слова к делу не пришьешь.       — Думаешь, я шучу что ли? Сам-то веришь в такие совпадения?       — Жизнь заставит, и не в такое поверишь, — невесело ухмыляется Боков. Видимо, тоже не раз попадался на ее своенравные шутки.       Но неужели он решил, что Ване эти слова легко дались? Сморозил хуйню, не подумав, чтобы… Что? Выслужиться или брату отомстить за недавнюю обиду в виде прилетевшего по носу кулака? Ваня настолько еблан в прокурорских глазах?       — Ну, получается, я все-таки Павлик, да? — шипит Ваня, теряя остатки ебучего контроля. — Мамку с папкой не удастся сдать, так хоть брательника? Так ты считаешь?!       Злость в крови раскаляет вены, выводя из оцепенения, заставляет повышать голос, размахивать руками и шагать ему навстречу. Нападать и ждать нападения в ответ.       Теперь Боков наблюдает, как Ваня наматывает круги, отчетливо слышит в замкнутом пространстве его тяжелое дыхание, нервное и сбивчивое. А Жени, кажется, здесь и не существует вовсе. Он не издает лишних звуков, не пахнет ни духами, ни едким стиральным порошком, даже сигаретный дым к нему отчего-то не цепляется. Он заполняет комнату собой, но при этом никак в ней не заземляется. Как включенная батарея, спрятавшаяся за занавесками.       — Обожди. — Боков примирительно поднимает ладонь. Отворачивается, изучает узорчатый красный ковер на стене. — Надо подумать.       Наконец-то.       — Жень, — тихо зовет Ваня, остановившись напротив него. — Я готов уволиться, взять самоотвод, что угодно. Только без меня вам будет очень тяжело его поймать. — И добавляет, как человек, который предполагает, а не знает: — Если это он.       Не хочет верить. Слишком легко это читается в прямых, ни разу не дрогнувших линиях на лице. В глазах и в пальцах.       Выглядят гораздо правдоподобнее ритуалы секты, одинокий, ни с кем не связанный маньяк или попутавшие берега ОПГ-шники. Вон, Ореховские и Солнцевские на всю страну гремят, они же могут совершать подобное в Москве, почему бы и в Курортном не объявиться подражателям.       — И не таких ловили без сопляков вроде тебя, — фыркает Женя, достает сигарету, прикуривает. — Будешь?       Почему-то именно в этот момент, вместе с его простым предложением и жестом, накатывает отчетливое осознание, что сколько бы ни пытался выкрутиться, демонстрируя при этом верх лицемерия, Ваню кто-нибудь обязательно убьет.       Потому что такие истории хорошо не заканчиваются. Точнее, они как раз-таки просто обязаны заканчиваться хорошо. А национальные герои, вроде Бокова, должны оставаться национальными героями. Желание жить дошло еще на склоне, но вместо паники от столкновения двух несопоставимых понятий приходит черная морская тишина, а в ней гулко отражаются чьи-то выстрелы. Пока барахтается, но скоро обязательно утонет.       Не страшно. Впервые не страшно — честно.       Не дождавшись ответа, Женя протягивает ему зажигалку с помятой пачкой, в которой осталась последняя, почти что спасательный круг бросает. Ваня берет, тоже подпаляет бумажный конец, наплевав и на хозяйский текстиль, и на ковры на полу и на стене. Дым туманит голову, тяжелее находятся нужные мысли и подбираются слова.       Становится почти хорошо.       — Жень, если со мной что-нибудь случится, — если ты меня убьешь случайно или намеренно, — выпусти Кота. Скажи ему, чтобы не ждал. Он уйдет, куда посчитает нужным.       Если Евгений Афанасьевич Боков выступит палачом, точно не страшно. И даже хорошо.       А если позволит последнее шальное желание, то Ваня будет определенно счастлив.       — Ты… — вдруг начинает он хрипло, — когда?       — Понял? — усмехается Ваня. — На днях.       Переводит на него взгляд, впервые замечая долю сочувствия в карих глазах. На похоронах смотрят также, мол, беда, беда, но никто тебе тут не поможет, разбирайся со своим горем сам. А может, просто кажется из-за серой дымки вокруг. Хочется, чтобы казалось.       — Из-за него собирался? — Он быстро ведет пальцами по воздуху у шеи.       — Из-за него.       — Родственников не выбирают, — сухо говорит Боков и затягивается снова. Все еще не верит.       Вместе с дымом выдыхаются последние силы, и Ваня опускается в кресло, откидывает затылок на спинку.       — Это не «родственник». Кроме него, остальные — седьмая вода. А это брат. Близнец. — Глаза Ваня не отводит, смотрит, запрокинув голову, больше не боясь заметить разочарование.       Следит, как Боков подходит к окну, открывает форточку. В занавесках путаются первые за несколько недель солнечные лучи, пускают зайчиков по отравленным полуправдой стенам. Женя скрывается на кухне, впустив в комнату Кота, возвращается вместе с блюдцем, на которое уже успел стряхнуть пепел, садится на незаправленный диван напротив Вани. Достает новую пачку — разговор предстоит долгий. Смотрит ровно перед собой, но и как бы на него.       Вот он.       Холодный допросный взгляд исподлобья.       Только приглушенный бледным лампочным светом, совсем не пугает.       — Еще какие-то признаки замечал? Кроме недождавшейся невесты. — Боков слегка наклоняется вперед, положив локти на колени. — Говорил, может, чего. Интересовался чем-то таким…       — Нет, нормальный был.       — Животных, может, мучил? Вспышками агрессии страдал? Еще какие наклонности нездоровые проявлял?       — Нет. Даже после армии оставался спокойным. Изменился — да, закрытый стал. Но мы списывали тогда на долгое отсутствие.       — В детстве били? Дети или подростки шугали?       — Отец только иногда, но там и я отхватывал. Так… Одноклассники любили вроде, он душой компании всегда был.       — После армии бухал? Потому что часто бывает, что человек вроде адекватный, семьянин там, почётный работничек какого-нить завода, а как нажирается, такая личина лезет, ой, мама-а. Проспится — и здравствуйте, снова в адеквате.       — Не пил, сейчас вроде тоже не страдает. Жена бы его сказала.       — Бля. Странная картина. Хотя могут в армейке сломать, тут не спорю. Но если официально вязать версию к тому, что он был и там, и там в момент убийств, то и ты попадешь под проверку. — Ваня на это только кивает. — Понятно, что ничего не найдут, но должность вряд ли оставят. Значит, пока так за ним посмотрим, шоб Надя шум не подняла.       Дотлев, сигарета обжигает пальцы, и Ваня роняет ее на пол.       Прятки закончились, начались чертовы салки все в той же темноте.

***

      Брат сидит напротив, расслабленно молчит, смотрит больше в окно, чем на него. С виду совершенно спокоен и доброжелателен. Удовлетворена ненадолго жажда крови.       В его глазах отражается Ванина бывшая кухня, залитая солнечным светом, и фарфоровые чашки в цветочек. Только, как говорила бабка про своего соседа, тоже с виду совершенно нормального: «Злости у него полные кости». На расстоянии стола ощущается это почти физически, удушающий запах разложения бьет в нос при каждом даже незначительном движении. Может, прав был Женя, когда говорил про вонь мертвечины повсюду.       У Вани же злость бежит по венам, а в зрачках застряла смерть: жужжащая, норовящая ужалить и пролезть в уши. Ваня моргает, чтобы брат не разглядел, потому что она хоть и согласилась немного подождать, но он все еще обещан ей.       Иван, пребывая на стороне жизни, с ней дел не водит — наслаждается самим процессом, а не итогом. Эдакая обратная Фемида, своей волей решает, кому оставлять, а у кого забирать. Завис на нулевой отметке, на минусовую лишь издалека посматривая. Ваня же вынужденно подружился с тем пустым безвременьем, которое брату оказалось неинтересно.       В ушах стучат слова Бокова:       — Вошел во вкус. — Он подходит со спины, тоже смотрит на кишащий пчелами труп. — Не остановится теперь.       Их утренний уставший, полусонный разговор прервало сообщение о новой жертве. Пришлось ехать и смотреть. Держать себя в руках, а руки в карманах.       Кажется, что Женя все еще стоит за плечом, оценивает каждое действие. И подвести ни в коем случае нельзя.       Брат доволен. Настроение у него отличное.       Ваня сжимает пальцы в кулаки под столом, чтобы не заметила Дина, которая кружит рядом, разливая чай. Хорошая, правильная жена.       Когда сообщил, что сыграли свадьбу именно с ней, Ваня не удивился, хоть тогда и не понял зачем. Она ведь Ивана со школьной скамьи любила, а он редко ее замечал. Но дождалась, хоть и не клялась, а его это порадовало. Потому что ему нравится давить слабых, нравятся те, кто прогнется, и те, кто будет безропотно терпеть до последнего. Хотелось бы думать, что пошел по следам отца, от которого сам часто получал даже за мелкие проступки. Но нет. Уебал гораздо дальше.       Ване тоже и предлагали, и обещали все хорошее, что можно вынести из брака и отношений. Дом, тепло, заботу, горячий чай, свежеприготовленный ужин после работы и гребаные чашечки в цветочек по праздникам из сервиза в серванте. Но побоялся, что в такой любви ступит на ту же дорожку, что и брат, когда тот еще только учился издеваться над окружающими.       Потому что они мягкие, а хотелось металлической жесткости. Они пресные, а хотелось, чтобы соль вперемешку с сахаром царапали губы. Они умели целовать, а хотелось столкнуться зубами, не ловить каждый ложный вздох, а не дышать совсем. И задыхаться, задыхаться, задыхаться. И чтобы чужие руки не ласкали, а держали, давили на больные места, чтобы чувствовать их на шее, на плечах, на груди. И впустить воздух в горящие легкие только в самом конце. Почувствовать жизнь.       Такого дать не могли, а значит, не стоило и соглашаться мучить себя и кого-то другого обещаниями «Вместе до конца». Честно, но менее травматично.       Сейчас Дина мешает как никогда. Потому что сейчас просто необходимо поговорить лично, узнать, что этот планирует делать дальше. Вчера разговор на чистоту не успел случиться. Пока Ваня забирал девочку из его машины, только на хуй успел послать, но Иван даже тогда, видимо, был уверен, что ОМОН к нему на ночь глядя не постучится. Братик не сдаст. По-другому же быть не может.       Ваня кладет локти на стол, слегка наклоняется вперед, вызывает на разговор прямым взглядом, пока Дина мельтешит на переферии, окутывая все вокруг сладким шлейфом духов. Набрызгалась так сильно, как будто тоже чувствует фантомную вонь. Брат лениво разминает шею и соглашается говорить, незаметно самодовольно кивнув: сам пришел, сам спросил. Задает беззвучный вопрос первым.       «Поможешь или сдашь?» — требует ответ, скрестив руки на груди.       Не остановится.       Дуся Волошина пропала два дня назад.       «Помогу».       А с отцом встретилась только сегодня.       Когда пиздел, что все понял, что остановится и уедет, она уже была в его лапах. Весело, наверное, было над глупыми предложениями замять дело издеваться.       Сука напротив пытается улыбнуться, но звери умеют только скалиться.       Больше не видится в нем человек, только залитое кровью животное, что влезло в знакомую оболочку и выжрало людскую душу. Может, бабка в будущее смотрела, когда говорила о бездушном братце. Ване бы старое двуствольное ружьё, с которым никакой зверь не страшен, в отличие от Макарова, не связанные законом правильные поступки, и разговор вышел бы крайне коротким.       Ни последних слов, ни оправдательных адвокатских речей, ни заключений психиатра.       Руки никак не могут отогреться после морга. Там Ваня сидел на мерзлой плитке в стороне от Бокова и Райкиной, зарывался пальцами в волосы, натягивал до больного упора. Просто дышал холодной смесью хлора и формалина, запахом, который надолго осядет в носу. Еще одна бессонная ночь притупила чувства и реакции, смешала реальность с видениями, выделила сил пережить кошмар.       Странная компания: двое мертвых, трое живых, что давно разучились оплакивать чужие смерти, но упорно пытаются соболезновать. Мертвым по мертвым тоже нужно выражать скорбь. Всего несколько минут молчания, чтобы хоть кому-нибудь из них пятерых стало легче.       Надежда Семеновна ушла первой, а Женя опустился на пол рядом с ним.       На плече еще чувствуется тяжелая рука, в ушах стучат спасающие слова:       — Ты не он, понял? Твоей вины здесь нет.       Дина ставит вазочку с конфетами перед ними, громко вздыхает и наконец садится за стол.       — Можно и вслух. — Она закидывает несколько кубиков сахара в чашку, звонко стучит ложкой по бортикам, протягивает брату.       — Что? — Иван переводит на нее похолодевший взгляд. Не успел он в своем отражение напротив найти нужную врущую нить.       Хоть Ваня и старался никогда не врать, но пиздеть всегда умел прекрасно. Даже глядя глаза в глаза тому, кого знает лучше остальных.       — Вы тут не одни, хватит переглядываться, знаю я эти ваши разговоры без слов.       А ее кто на волю выпустит? — вдруг думается Ване. Когда все закончится, кто откроет дверь ей и сообщит, что ждать больше не надо? Наверное, так и останется здесь.       — Ладно, — отмахивается она. — Вань, у тебя как дела? Что нового?       — Нового ничего, — дергает он щекой, пытаясь натянуть подобие улыбки. — Все хорошо у меня.       — Ваня тут сказал, к вам реально Боков приехал?       — Да. Реально приехал. — Ваня тоже берет чашку, делает глоток, чувствуя только привкус омерзения. Невыносимо становится прикасаться к любым вещам в этом доме. Выведенные цветочки на фарфоре водят хороводы, раскручивают перед глазами мир.       — А он такой же, как и по телеку?       — Да, такой же крутой, — непроизвольно усмехается Ваня. — Скоро всех поймает.       — Ну прям комиссар Каттани, — приподнимает бровь брат. — Смотрю, подружились вы.       Детям, играющим во дворе в войнушку, не обязательно быть для этого закадычными друзьями.       — Здорово, Вань, — искренне радуется Дина. — Когда поймаете, может, Райкина ваша наконец заметит твои усилия.       Ване на повышение только и рассчитывать.       — Мы сегодня вечером на прием к ученым идем, — перебивает ее Иван. — Давай с нами. И друга своего нового прихвати.       «Чего ты добиваешься?»       «Увидишь».

***

      Из пластиковой красной трубки доносятся прерывистые гудки — Живой сообщил, что в отделе Бокова нет, после чего сразу отключился.       Как и сутки назад, Ваня сидит рядом с этим чертовым телефоном на полу коридора, виском упирается в прохладную тумбу, с верха которой тянется закрученный к нему провод. Наблюдает, как уползает по линолеуму последнее солнце заканчивающегося дня.       Вчера ждал звонка, сегодня звонить нужно самому. Простые вычисления еще десять минут назад привели к заключению, что раз Женя не на работе, значит, отсыпается после бессонной ночи у себя в гостинице. И все эти десять минут Ваня пытается собраться с мыслями, чтобы просто набрать номер и озвучить приглашение на прием к ученым. Нужно ведь для дела: следить за братом маньяком у подозреваемых в ритуальных убийствах. Не на личную же встречу собрался его приглашать, в самом-то деле. Но находись Боков в отделе, было бы как-то официальнее и проще.       Страшно, что откажется. Страшно, что придется ехать одному и одному поступать правильно.       В тот момент, когда он подал Ване руку, он его не со склона вытащил, он его на светлую сторону вытянул. Перекрасил масть. Только на белом поле почти не оказалось людей, которые действительно могли бы помочь. Пришлось цепляться за абсолютно чужого человека.       Мимо медленно ковыляет кот, явно не собирающийся второй вечер подряд проводить в компании Вани и полутемного коридора. Коротко мяукает в его сторону, даже не повернув головы.       — Привет передать, что ли? — Ваня поднимается на затекшие ноги, кивает рыжеватой спине, которая уже перекачала в кухню. — Передам.       Вслушивается в задорные песни, что раздаются из телевизора в комнате. Никакого смысла в них нет, но хотя бы разбавляют гнетущую тишину квартиры.       Крутит номер гостиницы. Надо приглашать. Просить. Уговаривать. Приветливый голос на стойке ресепшен сразу соглашается переключить.       — Слушаю, — слишком резко и быстро раздается в динамике его голос, отчего все собранные мысли разлетаются по разным углам сознания.       — Привет еще раз. Спишь?       Блять. Закрывает глаза, сжимает пальцами переносицу. Что он, блять, такое несет.       В ответ доносится удивленное молчание, а Ваня уже собирается бросить чертову трубку на чертов телефон. Притвориться, что никуда и никогда не звонил.       — В смысле, извини, если разбудил. Это Злобин.       — Какой из? — сонно усмехается Боков. Видимо, все-таки разбудил. — Че хотел?       — Сегодня вечером сектанты собирают прием. Мой брат со своей женой идут. Тебя приглашают.       — Прелестно.       — Он что-то задумал.       — С чего ты это решил? — второй раз за день применяет к нему эту идиотскую фразу. Как будто ему необходимо удостовериться, что Ваня не взял свои домыслы с потолка.       — Подставить хочет, повесить все убийства на них. Они же фанатики, как и он. Поэтому и не любит их.       — Шизой не сходятся?       — Да, наверное, — Ваня молчит, ожидая ответа, но Боков молчит тоже. — За тобой заехать?       — Сам доеду. Там жди.       Из трубки опять доносятся обрывистые гудки. Ваня облегченно выдыхает, внутри разливается призрачное тепло просто от того, что он не будет там один.       Устало заходит в комнату, ложится на диван. Оставляет включенными и свет, и телевизор. Потому что без них невозможно будет заснуть — догонят мысли, накроет осознание критичности ситуации.       Ничего необычного, было время, когда родители с каждым днем все громче прибавляли радио на кухне, чтобы заглушать тарахтящий холодильник, пока он окончательно не потек.       Так и свою уже подтекающую крышу Ваня предпочитает игнорировать.       Заворачивается в одеяло, слушает, но не запоминает шелестящую из ящика музыку. Ждет, пока мозг просто отключится на пару часов. В ноги запрыгивает кот, топчется по нему и укладывается рядом с подушкой, ткнув хвостом в лицо. Только тогда получается заснуть.       И опять приходят сны. Слишком реальные, обязаны они быть кошмарами, чтобы игнорируемая совесть могла отыграться хотя бы на территории разума, но что-то ее перебивает и трактует свое: хорошее, оттого и подлое. Потому что от подобных снов совсем не хочется просыпаться.       Ближе к ночи на горной дороге появляются частые огни машин. Ползут друг за другом странные гости к странным хозяевам приема, ожидают какого-то чуда, наверное. Другого объяснения Ваня такому ажиотажу в полусонном Курортном найти не может.       Он паркуется в стороне, стоит на высокой каменной лестнице, не решаясь зайти внутрь. Ждет. Кивает и улыбается тем, кто с ним здоровается, проходя мимо, терпит изучающие взгляды. Новое лицо, как-никак.       Иван с Диной подъезжают почти за ним, зовут внутрь, но Ваня предпочитает ждать на улице.       Вокруг скапливается небольшая толпа, в ней все одновременно делают вид, что курят, но пристально приглядываются к нему. Они друг с другом знакомые, а вот он новая кровь. Пытаются угостить сигареткой и начать разговор о высоких материях.       Боков появляется спустя полчаса от назначенного времени. Въезжает на территорию на незнакомом черном Мерсе. Выходит из салона, выхватывает его взглядом сквозь остальных, подходит.       — Ждешь? Молодец. — Хлопает Ваню по плечу, увлекает вверх по лестнице. — Все на месте?       — Да, брат уже там. Откуда тачка?       — Моральная компенсация. Слыхал про такую?       — В обмен на колени, что ли?       — Сечешь, — хмыкает Женя. — И на них тоже.       Атмосфера в особняке изменилась, теперь больше напоминает церковную: в приглушенном душном свете свечей в нос бьет яркий запах жженого ладана. С непривычки начинает плыть голова.       Это нельзя назвать помином, хоть обстановка и соответствует, потому что на поминах не улыбаются и не ставят пустые гробы в центре зала.       Здесь же улыбаются все.       Улыбаются, встречая, сектанты, жмут руки мужчинам, целуют руки женщинам, искренне улыбается Дина. И брат… пытается. Даже Боков, по случаю сменивший кожаную куртку на серый пиджак и черную водолазку, кивает на их речи и растягивает губы. Но взгляд, как и у Ивана, остается совершенно мертвым.       Охота началась.       — Рады, что вы решили нас навестить, — в один голос вторят Островский со своей командой, — Евгений Афанасьевич.       Женя кивает, но смотрит сквозь, куда-то в тень за их спинами. Официально они не подозреваемые, а он не следователь, просто люди с интересными профессиями и увлечениями. И все же отчетливо видно, что он им не доверяет, хоть Ваня еще на входе попытался доказать ему, что они нормальные.       Насколько вообще могут быть нормальными сектанты с пустыми гробами на сцене.       Они чинно снуют между гостей с бокалами вина в руках, торжественно салютуют друг другу с разных концов комнат. Если не знать абсолютно точно, что настоящий преступник также наблюдает за ними, скрываясь за спинами гостей, то легко можно их в чем-то заподозрить.       Поэтому Ваня не выпускает брата из поля зрения, следит за каждым неспешным перемещением по главному залу. Он останавливается напротив одного из гробов, слегка улыбается, словно на трофей смотрит. Безошибочно ощущает Ванин взгляд, застывает в полуобороте. Не улыбка, а самодовольная усмешка у него сползает на одну сторону.       — Надо же, — Боков тоже чувствует его взгляд, по касательной ведь прошел, и говорит так, чтобы слышал только Ваня. — Все додики в одном месте собрались.       Один из команды Островского начинает то ли проповедь, то ли лекцию. Говорит что-то про мост к вечной свободе, и зал погружается во всеобщее мычанье. Боков, пока никто не смотрит, дергает его за рукав, кивает на балкон.       — Перекурим?       На улице горный ветер пробирается под манжеты рубашки, холодит спину, срывает плоды хурмы с деревьев полузаброшенного сада, раскинувшегося внизу, роняет с глухим редким стуком на землю. На свежем воздухе проясняется сознание, задымленное благовониями.       Ваня отворачивается от черноты впереди, лишь иногда отсвечивающей оранжевыми огоньками, наблюдает за качающимися в такт гостями в высоких окнах. Боков же, наоборот, выбирает лицезреть сад, спиной поворачивается к дому, зажигает сигарету. Делает шаг к нему, и чувствуется отчего-то в этом шаге угроза. Затягивается и спрашивает, выдыхая дым ему в лицо:       — Ты мне какого хуя не сказал, что у него три года условки было?       Быстро же пробил.       — Не успел.       Больше ничего интересного в Ване нет, поэтому Женя переводит взгляд в чернильную пустоту, выступающую лишь контурами деревьев без листвы. Молчит, хотя должна была последовать примерно тысяча вопросов. Не о чем тут говорить. Раз пробил, значит, знает детали, можно не объяснять. Так и замирают, уставившись каждый на свое.       Где-то над ними, может, на крыше, каркает ворона. Насмешливо и громко перебивает музыку из зала.       — Как же тяжело работать с идиотами, — все-таки говорит он после докуренной и запущенной в никуда сигареты.       — Я рядом был в тот момент, он не виноват. Мужик бухой прям под колеса вылетел. Ночь, туман, он бы просто не успел уйти от столкновения.       Визг тормозов.       Сырая скользкая дорога.       Тело, стукнувшееся о лобовое стекло.       Планы на будущее тогда рухнули в один момент.       Он не виноват, но он виноват.       — Повесили условку, потому что всегда вину за водителем признают. Прокурор и тот год просил.       — Допустим, даже если не виноват. Думаешь, на нем это никак не отразилось, не? — Он поднимает руку, стучит Ване пальцами по лбу. — Соображай, Вань! Принцип: посадили невиновного, выйдет виноватый, знаешь? То-то и оно.       Ваня перехватывает его руку за запястье, отводит от лица. Сжимает всего секунду, а потом отпускает.       — Я-то соображаю, Жень. Если бы я не соображал, тебе бы вообще эта информация не понадобилась.       Боков смотрит в глаза на таком коротком расстоянии, что даже ветер решает облететь стороной, задев холодным потоком спины. От его нечитаемого взгляда легкие завязываются в морские узлы, не давая дышать. Позади раскинулось бескрайнее ничто, впереди осязаемое нечто, а они замерли перед первой полоской света и последним плотным слоем темноты.       — Активнее, Вань, активнее надо соображать, чтоб мне потом с вас меньше ахуевать. Еще че-то я должен знать? Если забыл, лучше сказать сейчас.       Вот теперь точно последний шанс выложить всю правду.       — Нет.       — Очень на это надеюсь, — он кивает и отходит к стеклянным дверям, чтобы зайти обратно в зал. Там как раз закончилась проповедь. — Не разочаровывай меня.