Двоедушник

Синий вечер, долгий сон Шире, чем плечи, небосклон И несёт из лесов в пригород река Тело классового врага. © Shortparis «Двадцать»       После тихого и прохладного балкона глазастый зал, прокуренный благовониями, ощущается совсем неприветливо и беспокойно. Боков сразу вклинивается в толпу, останавливается почти в центре, смотрит открыто на тех, кто бросает на него короткие заинтересованные взгляды. Непринужденно изучает обстановку. Ваня же отстает, прислушивается к одному из сектантов на сцене.       «Душа будет жить, даже отделенная от тела», — заканчивает он свою речь. — «Поэтому не стоит бояться смерти, друзья».       Слова его повисают в воздухе, заставляя слушателей задержать дыхание. На лицах многих «друзей» отражается удивительное для Вани благоговейное смирение. Как будто по всем официальным источникам информации: от газет до новостей на первом канале — объявили, что завтра наступит Судный день, а присутствующим здесь пообещали места с лучшим видом.       Но, пожалуй, в финальном умозаключении Ваня с ним согласится — бояться действительно не стоит. Просто однажды смерть заберет того, кого простить ей никак не получится, и тогда на месте страха родится самая обычная, ни черта не поэтичная злость. Но о ней и ее последствиях проповеди почему-то не читают.       — Цирк, — раздраженно бубнит Ваня, догнав Бокова.       Не для него — для себя, чисто яд сплюнуть, потому что больше нет сил сдерживаться, наблюдая за главными циркачами, что спустились к народу и теперь расставляют свои снасти тет-а-тет: кому-то на ушко, другим в глаза и приторные улыбки. Дина на их крючки вылавливается сама и продолжает с одним из них явно когда-то начатый диалог. Сектант порой внимательно к ней прислушивается и с напускным пониманием кивает.       — Ага, — вдруг соглашается Женя, — смерти-то настоящей не видали, вот и разводят демагогию. Чай, и в морге ни разу не были. — Как море, что никогда не наблюдало лесного пожара, отрицает огонь, так и все они. Никто из них. — Ну, как грится, кесарево Кес-рю.       Последняя фраза, настолько странная и непривычная, заставляет Ваню приподнять брови и перевести на него растерянный взгляд, застыв в полуобороте. Прямая фигура Бокова в мрачных отсветах, плавающих по залу, выглядит настолько естественно, что Ваня понимает: если бы лекции читал он, поверил бы каждый. Впервые ощущение реальности притупляется не от подкатывающей тошнотой жути, а от чего-то, кажется, не очень плохого даже.       — Че ты на меня лупишь, Ванюшка? Лучше погляди, кто им не подпевает, — он еле заметным движением головы указывает куда-то себе за спину.       Ваня давно проследил украдкой, как воодушевленная публика его, открыто несогласного, побрезговав принимать, выплюнула в один из углов этого закругленного дома. Брат подпирает собой стену, скрестив руки на груди, и с постным выражением на лице наблюдает за ними. Дождавшись, наконец, внимания в свою сторону, кивает и спрашивает, не раскрывая губ:       «Что-то важное обсуждали?»       «Ничего», — Ваня слегка качает головой. Он щурится, не верит: «Если не важное, то что тогда?», но в незримую линию связи врывается неприглашенный Боков, замечает переглядки, расшифровывает непроизнесенные предложения по кусочкам телодвижений. Делает вроде бы случайный шаг вбок, перекрыв Ивану обзор, говорит тише обычного:       — Если это он, — впервые его слова не звучат как предположение, впервые как допущение, — тебе после отвода придется свидетельствовать. Сможешь?       — А если нет… — усмехается Ваня и смотрит Жене прямо в глаза. — Если нет, куда мне тогда?       Как будто если произойдет лучший из вариантов, где брата берут под следствие, а тот раскаивается и решает не тянуть за собой, раскрыв пособничество, Ваня может просто сказать всем «Гудбай», а потом с чистой совестью уехать загорать под холодным зимним солнцем на любом из пляжей черноморского побережья.       Совесть наебать-то можно, договориться с собой и пятьдесят первой статьей свежей Конституции тоже можно. Но это обычным людям разрешено, а не представителям карательного аппарата.       ФИО свое из кровавого родства не вымарать. Проходили уже.       За условку брата в академии МВД долго не знали, что с ним делать. Отчислять в начале второго курса пожалели, только пообещали, что дальше следственного отдела в каком-нибудь захудалом городе ему не выбраться. Ни одну проверку в случае повышения не пройдет.       Но это в старой стране пугали, а в новой могли и забыть. До недавнего времени даже смутная надежда была, что когда-нибудь призрачное и невозможное повышение случится. Ни в прокуратуру, ни в Москву, и, конечно, ни в КГБ, так, погоны другие по официальным дням носить, да получать на пару рублей больше.       И на том можно было бы сказать спасибо.       — Решим, — вдруг говорит уверенно. И очень хочется надеяться. Надеяться, что следак советской закалки действительно решит: первый прикроет законодательством и не будет проводить свидетелем.       Уловка, с горечью догадывается Ваня и уводит взгляд в столпотворение людей у сцены, наткнувшись случайно на подглядывающего из-за чужих голов Островского. Всем обещают помочь, всех клянутся не трогать. И тогда родственники-свидетели подпишут любую бумажку только для того, чтобы от них отъебались и оставили с постоянным теперь горем в одиночестве. Но горе, как правило, приходится переживать где-то под дверьми бесконечных судов и допросных камер.       Место за роялем занимает приглашенный исполнитель и в ту же минуту заполняет пространство вокруг молчаливыми звуками живой мелодии. Гости расходятся за шампанским и вином, поминать, наверное, бессмертные души, и, не чокаясь, пить. Смеяться, игриво пожимать плечами, болтать о своем насущном, а не слушать о надоевшем загробном.       Может, и стоит в чушь сектантскую посильнее вслушаться, легче жить будет. Потому что если через призму хоть какого-нибудь истового культа брат перестанет видится чудовищем, то Ваня с радостью уверует и в журнально-глянцевую астрологию, и в пришельцев в мировом правительстве, и в третий глаз. Первым адептом станет. Не простит, но оправдает высшим замыслом.       — Пойду-ка я с шаромыжниками этими поболтаю. Чую, хотят чет мне сказать, но стесняются. И ты поболтай, да?       Соглашаться приходится уже с его затылком, потому что Боков, как всегда, не дожидается ни протеста, ни согласия. Приказы у него вновь не подлежат обсуждению.       Брат, потерянный из виду лишь на пару минут, сразу подходит со спины с зажатым в пальцах бокалом вина, незаметно проскользнув в тенях даже среди сотен глаз. Ваня чувствует, как по спине быстро скользит капля холодного пота, ведь в отличие от него, Ивана на охоту отец никогда не брал. Ругался, что топает слишком громко и косит, по цели попадая через раз. Поэтому из-за отсутствия «боевого» опыта до армии тихие и незаметные дела были исключительно на Ване. Иван же всегда бил в лоб.       Так когда он научился уходить из прицела?       Не охотником стал, тот в конце концов человек. Зверем, от появления которого затихает лес. И сейчас каждым обостренным органом чувств ощущается, что убавляется громкость окружающего их мира. Как на болоте, ватная тишина забивает уши. И как на болоте теперь нужно смотреть, куда наступать.       — Кто подозреваемые? — спрашивает он с дежурной улыбкой, раскручивая красное по граненым стенкам.       — Сектанты, — смотреть в до боли надоевшее лицо — не говоря уже о глазах — невыносимо, поэтому Ваня следит за хаотичными передвижениями Жени между учеными и гостями. С его прямой спиной разговаривать куда проще.       — Как и планировалось, — шире улыбается Иван и делает глоток. — На, — всучивает в руки Ване бокал. — Расслабься.       С виду можно принять за обычный светско-братский разговор.       — Что ты собираешься делать? — также Жениной спине задает вопрос Ваня.       — Для начала ебнуть Бокова. Мешает. Поможешь?       Приходится на него посмотреть. Найти зрачками зрачки и в сотый раз убедиться, что ни черта он не улыбается, а только скалится. Но теперь же брат нарочно слепнет и взглядом шарит по сторонам. В отместку. Не простил даже такой маленький проступок.       Хотя, может, и хорошо. Потому что сведенные спазмом мышцы и перекошенное гневом выражение на лице сдержать не удается.       Цепенеет, хотя надо говорить. Надо соглашаться ради его доверия. Надо. Надо. Надо.       Иван ждет, и чем дольше Ваня медлит, тем сильнее сомневается, и тем сильнее у него ходят желваки на скулах.       Натянув закостеневшие жилы в шее, Ваня кивает и разжимает зубы, чтобы ответить, а не стоять, как струсивший жених в загсе, но видит: Женя меняет курс и быстро выруливает в их сторону.       — У меня щас ебало треснет всем тут лыбиться, — вклинивается между ними, как еще один участник светского разговора. Явно заметил что-то не то. Вот у кого точно есть третий глаз на затылке.       — Поддерживаю, Евгений Афанасьевич, — первым соглашается брат. Очень заметно, что хочет он Бокову понравиться, заслужить благосклонности напоследок, тогда и легче, и приятнее убивать будет. — Полный бред тут происходит.       Чтобы не ляпнуть лишнего, Ваня занимает наблюдающую позицию и непроизвольно, но очень схоже крутит вино по бокалу. Только в сердце бордовой воронки дно рассмотреть не получается.       — А жене твоей, гляжу, хорошо на уши присели, — Боков смотрит на Дину, до сих пор болтающую с сектантом, с каким-то выраженным сожалением. Иван же — из них троих именно он стоит к ней спиной — не оборачивается даже на секунду.       — Она… такая, да, — плавно и почти расслабленно пожимает плечами он. Снисходительно улыбается вдобавок. Наступает на совершенно сухой и твердый участок суши посреди топкой трясины. — Любит заумные слова и высокие теории.       Боков ничего не говорит, лишь поджимает губы с застывшей полуулыбкой. Иван воспринимает это как знак согласия и добавляет победно:       — Я не одобряю.       — Так запрети, — предлагает Женя ровно. — Не пускай.       Сначала Ваня решает, что нет в его фразе ничего необычного. Боков, если задуматься, действительно выглядит как человек, способный кому-то что-то запретить, и в парадигме которого есть только два вида мнений: собственное и неправильное.       Или нет?       Провокация, ой, какая наглая провокация, понимает Ваня и пытается стянуть с губ непроизвольную ухмылку. Иван замечает сразу, чувствует подвох и не сдерживается:       — Своей и запрещайте, — огрызается он.       И вот Ваня почти видит брата, который, как и много лет назад, уходит с головой в трясину. Только в этот раз никто, ценой своих сапог, не вытащит. Не в последнем слове ошибся, а во всем предложении в целом.       — Будь моя жена здесь, — медленно начинает Боков, — я бы с ней в первых рядах любой хуйни стоял, если бы ей это нравилось. А не ехидничал за спиной.       Хлоп! Сомкнулась черная вода над макушкой.       Ничему он не научился.       — Вы не подумайте, — осекается Иван. — Я же не со зла. Это я так, с любовью.       — Чет второй раз я от тебя это слышу.       — Ну, — брат пытается рассмеяться добродушно, но получается настолько плохо, что смех больше напоминает истерическую конвульсию. — Видите, выходит, люблю всех.       — А тебя-то кто любит, Злобин? — опять провоцирует Боков, наблюдая за ним в упор.       — Бра-тик, — выдавливает по слогам. — Куда он от меня денется?       — Ты же, насколько я в курсах, ради него сюда переехал?       — Ну, да, — теряется Иван, приподняв бровь, и Ваня тоже на секунду отстает за ходом мысли Бокова.       Нарочито неспешно Женя переводит взгляд на булькающее нечто, уже слабо напоминающее алкоголь, в руках у Вани, забирает бокал, опрокидывает в себя за один глоток. Кривится, вытирает рот рукавом пиджака.       — А если я его в Москву заберу? Как перспективного сотрудника. А то че-то спиваются у нас все. Тоже за ним поедешь?       — Конечно, — брат вскидывает запястье, нервно поправляет ремешок на часах. — В Москве и возможностей больше.       — Ну, если получится, да? — смеется Боков, словно услышал лучшую в жизни шутку, хлопает Ивана по плечу и отходит к столику с наполненными фужерами.       Лицо брата не выражает ни единой эмоции, только дергается нерв на щеке.       — Тварь, — шипит он точно так же, как Ваня накануне вечером. — Сдохнет сегодня.       Боков цепляет бокал, чокается с несколькими гостями рядом и выпивает залпом, а затем берет следующий.       — Ты со мной? — требует ответа брат, но Женя возвращается быстрее, чем Ваня успевает воспроизвести хоть какой-нибудь звук.       — Бадяжат даже эту байду, — морщится он, осушив шампанское до дна.       — Да эта вонь любой вкус перебьет, — опять отвечает Иван, будто Боков разговаривает исключительно с ним. — Что они жгут?       — Ладан, — подает голос Ваня. — Хороший галлюциноген, кстати.       — Не удивлюсь, если в конце вечера кто-то из них левитировать начнет, — усмехается брат просто. Как мальчишка, что сидел за соседней партой и шепотом травил анекдоты про Штирлица.       «Штирлиц вел двойную жизнь и очень надеялся, что хоть одна из них сложится удачно», — вспоминает Ваня совсем не к месту.       — Или почивших призовут, — вдруг поддерживает Боков. — Шоб дел у нас поменьше было, да, Вань?       — Рад, что вы о нас такого мнения, но — увы — подобного не обещаем, — говорит внезапный Островский, вынырнувший из-за спин гостей. Разводит руки и виновато улыбается: — Прошу меня извинить, невольно подслушал ваш разговор.       Вольно.       Умудрился же свой двухметровый рост спрятать так, чтобы никто из них, людей с обостренным по разным причинам чутьем, не заметил.       — Беда, — громко выдыхает Женя с деланной досадой. — Я же за этим и пришел.       — Кое-что мы действительно можем продемонстрировать, — Островский переводит взгляд с одного лица на другое, поправляя квадратные очки, пытается уловить хоть небольшую долю заинтересованности. — Пройдете со мной?       Женя слегка подается к нему и спрашивает, понизив голос:       — Неужели и ментам чудеса показываете?       — Евгений Афанасьевич, — сдержанно улыбается сектант. — Не чудеса, а возможности сознания.       — Ну тогда вперед, — Боков приглашающе ведет рукой ладонью вверх. — Демонстрируйте ваши не-чудеса.       Островский смотрит на Ваню, на удивление точно определяя знакомого ему близнеца.       — Иван? Вы с нами?       — Мы в материю больше верим, — отвечает Иван за Ваню. — Надежнее.       — И это лишь показывает, что вы на первой ступени принятия, — соглашается Островский с тем же видом снисходительности, с которым другой сектант кивал Дине.       Если эти ступени образуют лестницу к виселице, то, скорее, последней.       Остается только беспомощно смотреть вслед Островскому, который уводит Бокова за собой через лабиринты бесполезных многочисленных комнат без дверей. Женя перед тем, как полностью скрыться из виду, останавливается в высокой арке, оборачивается на долю секунды — если бы не следил так пристально, то ни за что бы не заметил — и бросает на него короткий взгляд, выражающий, наверное, «Не проеби тут всё».       Верит, получается, что Ваня способен брата сдержать, раз оставил с ним наедине. Но по-прежнему не верит ученым. Потому что, с его слов, секта остается сектой и в долгосрочной перспективе может быть даже опаснее. Это сейчас они устраивают обычные приемы, а через год к ним будут стекаться паломники со всей страны, чтобы устроить массовое прощание души с телом.       Несколько долгих минут Иван стоит в полном молчании, выжидает. Затем подходит к Дине, отрывает от душных душевных разговоров, кидает ей пару коротких фраз и тоже пробирается на выход из зала, махнув Ване, чтобы шел за ним.       Оказавшись в пустом коридоре, не поднимается на второй этаж, куда предположительно увели Бокова, наоборот, осмотревшись по сторонам и не найдя лишних глаз, ныряет за красную занавеску под лестницей, схватив Ваню под руку.       Дымный запах ладана сразу же перебивает подвальная вонь плесневелой воды, а ненавязчивую мелодию рояля — навязчивая каменная тишина. Длинное помещение с тусклой лампочкой под потолком тоже работает против ученых, потому что выглядит как логово для ритуальных убийств из популярных фильмов ужасов. Иван действительно выбрал отличных кандидатов в роли тех, на кого можно спихнуть свои преступления. Сами который раз косвенно подставляются. Подбрось им пару прямых улик, и Райкина с мэршей восторжествуют, объявив личности душегубов на весь город.       Оставшись наедине, брат говорит громче и нетерпеливее:       — Ну? — требует ответ он.       В последний раз Ваня смотрит на него, как на человека, который когда-то был ближе и роднее отца и матери. Мысленно прощается.       — Конечно, я с тобой, Вань, — сглотнув вязкую слюну, отвечает Ваня.       От серых стен эхом отражается облегченный вздох. Иван подается вперед, не замечая, что рука у Вани машинально дергается к пистолету за пазухой, и сгребает в подобие объятий.       — Я знал, что ты меня поймешь, — говорит он, ткнувшись лбом ему в плечо. — Думал только, что не согласишься. Вы же подружились.       Под учащенный стук его сердца с облегчением наступает понимание, что больше Ваня не испытывает к нему даже ненависти. Боялся, что за гневом опять придет сожаление, но нет. Чтобы не воскресло ни одно из чувств, убитые девушки вырвали, вытравили, а солью засыпал планируемо убиенный Боков.       — Ты дурак? Это только для дела, — отвечает Ваня резко и отрывисто дергает плечами, чтобы наконец отцепился. — Не больше.       Еще раз громко выдохнув, брат отстраняется, распускает галстук на горле.       В крышку вбит последний гвоздь. Можно закапывать.       — Правильно, все правильно. Молодец.       Прости, прощай и пошел нахуй.       — Я-то да, а ты зачем с ним пререкаться начал? — раздраженно спрашивает Ваня, входя в роль.       — Ой, какая теперь разница, — машет рукой брат. — Все равно сегодня сдохнет.       — Ну да, — кто-то сегодня точно сдохнет. — План объясни.       — Надо повесить эту суку прям у них в кабинете. Подставить блаженных.       «Повесить как одну из своих предыдущих жертв?» — очень хочет спросить Ваня. — «Повторяешься».       — Не проще пристрелить?       — Проще, — соглашается Иван. — Много чего проще будет. Но хочу, чтобы помучился. Заслужил.       «Эта сука заслужила», — произнес он несколько лет назад.       Возвращались они тогда тоже с вечера, посвященного помину: мамы не стало ровно год назад.       Он сидел рядом, смотрел на ночную дорогу, взглядом провожал проносящиеся мимо выключенные фонари. Ваня повернулся к нему, потому что прекрасно понял, про кого говорит брат. Хотя, конечно, они никогда не обсуждали ту, что осталась в памяти живой и здоровой где-то на далёком перроне.       И существовала там всё это время, в гробу ведь запоминаться совершенно не хотела. Противилась прощанию и выпадала из сознания куском разбитого стекла, притворялась, что нет у нее места на кладбище, что лежит там кто-то другой, ему незнакомый, с головой на законном месте.       Жить получалось только, пока жила она хотя бы в памяти.       С внезапным признанием же подыгрывать перестала. Выбралась, ногтями полными черной глины вцепилась в глаза из темноты заднего сидения. В его, не брата. Потому что знал, но не сказал. Потому что землю последним бросал на крышку закрытого гроба.       «Угадай кто.»       — У сектантов там, — брат кивает себе за спину, на одну из дверей, — какой-то хмырь заперт. Нарик вроде. На лечение он у них, что ли.       — Откуда знаешь? — щурится Ваня, вглядываясь в ощутимую темноту за его плечом.       — Наши друзья редко запирают все двери.       Раз у него есть доступ в их дом, значит, и раньше мог улики скинуть. Мог бы, но не стал. Решил красиво закончить сегодня смертью главного врага.       — Я его выпущу, дам дозу нужную, чтобы пободрее был. Ты в этот момент дерни Островского из кабинета, скажи, дебоширит кто-то, задержи Бокова. Там и закончим.       — Ты уверен, что справиш… справимся с ним? У него табельник с собой.       — В нормальном его состоянии, конечно, нет, — Иван опять поднимает запястье, бросает взгляд на циферблат. — Двадцать минут прошло, можно выдвигаться.       — Ты о чем? — не понимает Ваня, а сердце начинает тревожно биться в ребра.       — Иди посмотри, — улыбается брат и прижимает палец к губам. — Я за тобой через пару минут.       На виду же всегда был. Что он успел сделать?       Когда?!       Ваня выбегает в освещенный коридор, на ватных ногах поднимается по лестнице, поскальзываясь на застеленном везде ковролине. Нервные мысли рубятся, делятся надвое, вычленяется из них только самое главное. А главное сейчас — найти Бокова.       В нормальном состоянии, — повторяет про себя.       Оглядывает затемненный второй этаж: свечей здесь нет, гостей сюда тактично не приглашают, горит только пара напольных торшеров. Многие двери непредусмотрительно открыты, кроме нескольких в самом конце.       Подходит к первой, собирается сразу же дернуть на себя и, не дожидаясь приглашения, войти, но непроизвольно вслушивается в покусанные деревом голоса.       — Надо отпустить, — произносит кто-то неизвестный. — Сейчас вы бы хотели кого-нибудь защитить?       Опять мозгопромывательные беседы разводят, понимает Ваня и хочет уже идти дальше, потому что обсуждать такое сейчас возможно не с Боковым точно. Только слышит знакомый голос и начинает сомневаться в собственном слухе.       — Да, — медленно отвечает Женя.       — Кто это? Опишите.       Не выдерживает, врывается сразу. Первое, что бросается в глаза, — Островского в кабинете нет. За столом, напротив Бокова, действительно сидит другой ученый со странным устройством в руках и крутит на нем ток, с помощью протянутых по столу проводков передает через виски Жене в мозг.       Гипнотизеры херовы.       И как Боков на это согласился?       Сектант без интереса поднимает глаза на нарушителя сеанса мозгокопания и даже не задает вопросов, тактично ждет объяснений.       — Вас, — Ваня показывает рукой в коридор, сделав вид, что пытается отдышаться, потому что крайне спешил, — господин Островский зовет. Там мужчина какой-то, наркоман, видимо, крушит все в зале.       В секундной тишине в подтверждение его слов внизу полностью замолкает музыка и раздается едва различимый звук стекла, разбитого о стекло, или фужера об окно, и чуть более различимый женский вскрик.       Побледневший ученый резко поднимается на ноги, ругается себе под нос, бросает короткий взгляд на Бокова, и спешит на выход.       — П-подождите, я вернусь, выведу его из транса, — говорит он, проходя мимо, и, уже скрывшись из виду, добавляет: — Сами ничего не делайте, это опасно!       Не собираясь никого ждать, Ваня подбегает к Жене, который даже голову в их сторону не повернул, срывает провода, заглядывает в лицо и замирает, потому что видит совершенно иного человека. Как будто кто-то обтесал острые углы и снизил внутреннее напряжение до нуля.       — Жень, — зовет Ваня дрогнувшим голосом и очень надеется, что Боков просто задремал от монотонности того бреда, который нес сектант.       Но он расслаблен так, как никогда бы не расслабился следователь с преступником в одном доме. Совсем черные глаза открыты, не моргая, уставились в черное окно. Ваня встает ровно по линии потерянного взгляда, заслоняет собой все, на что можно смотреть, нагибается и щелкает пальцами перед лицом. Реакции нет.       Еще немного, и Ваня реально поверит в ебаный гипноз.       — Же-ень, — прижимает пальцы к его запястью, пытается считать затухающий пульс. — Женя!       Боков морщится, разлепляет пересохшие губы и, кажется, собирается что-то сказать, но только пьяно и очень счастливо улыбается, так, как ни разу не улыбался за прошедший вечер. Да и вообще никогда при Ване.       Мозг начинает лихорадочно искать причину, чтобы понять, с кого спрашивать. Могут ли сектанты быть к этому причастны? И если да, то откуда об этом знал брат? Работают не вместе, но преследуют общие цели? Осознают, что следователь, в лице Бокова, всем им вместе взятым встанет костью поперек глотки. Потом, это все потом. Главное сейчас — чем его накачали?       Не просто алкоголь, что-то намного хуже. Потому что с той пары бокалов, которые выпились в зале, настолько бы не развезло, если он, конечно, не всадил тут с ученым несколько бутылок водки залпом. Ваня, уже сомневаясь в собственной адекватности, обводит кабинет взглядом на предмет пустых стеклянных тар, но натыкается лишь на бесшумно вошедшего брата с веревкой в руках.       — Оставь, там свет горит, но дома никого, — он запирает за собой дверь и довольный разминает шею.       Ударив по затылку металлической трубой, доходит осознание.       Не ученые виноваты. Его ведь почерк, его отрава.       И симптомы совпадают как по учебнику: зрачки расширены, дыхание угнетено, реакции заторможены. Сознание плавает в сладко-гнилом тумане.       Двадцать минут, если через желудок, как раз хватит для наступления прихода.       — Опиум? — и сам себе не верит, потому что не мог Боков так по-идиотски попасться. Он же неубиваемый, блядь. Переоценил одних, недооценил второго: не просчитал каждый шаг наперед и просчитался.       Издевательски медленно Иван закручивает навесу петлю и с усмешкой кивает, а Ваню слегка отпускает. Не страшно, если доза не превышает критическую, нужно просто подождать, пройдет само, как и любое другое опьянение. Поломает, возможно, потом, но уж Евгений Афанасьевич переживет. Иван проходит вперед и нагибается к его плечу.       — Че? — передразнивает он. — Думал, самый умный? Как видишь, у меня получилось. А у тебя, а?       Вместо ответа Боков начинает смеяться, обнажая зубы и запрокинув голову, только зрачками, что сожрали радужку, зацепиться ни за что и ни за кого не может.       Удавка связана, осталось затянуть. Подготовился.       И с опиумом подготовился.       Но не мог же Иван отравить всю выпивку, там бы сейчас добрая половина зала угашенная ходила. Да и не нашел бы столько опиатов, чтобы добавить в каждый бокал. А если не в каждый…       — Как?       Выпрямляется и смотрит на него, сардонически улыбаясь, будто это Ванина заслуга, будто это он Бокова в подобное состояние загнал, но решил не признаваться.       Двадцать минут назад брат тоже мельком глянул на часы, еще до того, как Женя отошел к столу с шампанским.       Кажется, что сорванные с Жени провода решили назло шарахнуть по нему. От понимания ситуации, словно от электрического заряда, начинают дрожать мышцы во всем теле.       Он. Это он дал ему тот проклятый бокал, знал же, что Ваня к алкоголю не притронется. Но сам ведь из него хлебнул. Один глоток точно был.       Или нет?       Или только сделал вид, потому что Ваня смотрел не на него?       — Возможно, с дозой я немного переборщил, так-то пациент должен быть еще в сознании. Ну, — дергано пожимает плечами Иван, — какая теперь разница. Пиздеть меньше будет.       От души бахнул, да? Чтобы точно не выкарабкался.       Опиумный бред, сначала легкий и желанный, оборачивается затаенными страхами и событиями, с которыми человеку так и не удалось смириться. Сперва обещает всё хорошее, что только может произойти, затем им же и пугает, вытаскивая на поверхность пережитый и спрятанный под кожу ужас. Счастье, как правило, постоянно ходит рука об руку со страхом. С малой дозой либо не дойдет, потому что отпустит раньше, либо удастся пережить самостоятельно, с большей же сознание погрузится в заболоченный сон без возможности проснуться.       Женя улыбается пустоте за окном, а Ваня наяву оказывается свидетелем злодеяний брата. То, что должно было сниться каждую ночь, но трусливо игнорировалось мозгом, накрыло с головой сейчас.       Брат накидывает на шею застывшего Бокова петлю. Медленно. Сука. Специально слишком медленно затягивает. Ваня отворачивается на секунду, отходит к стене, заводит руку за спину.       Горечь, одна сплошная горечь, давно осевшая на языке, захлестывает комнату до потолка формалиновой прозрачной смолой, замедлив время и схватив за горло. Чтобы Ваня осознал — он отравил человека, который ему доверился.       Знал бы Боков, где именно ошибся, не принял бы из его рук даже кофе.       Иван-дурак дураком до конца жизни останется. Смотрел во все глаза, да не туда, вот и проглядел.       Пальцами обхватывает прохладную рукоять, вытаскивает заткнутый за ремень пистолет, держится за него, как за костыль. Переводит флажок предохранителя вверх.       Раздается щелчок, и брат, резко вскинув на него глаза, напрямую попадает в наведенный черный прицел.       Любую, даже самую страшную тварь всегда можно пристрелить.       Без адвокатов и оправдательных речей.       Женя находит его лицо, в глаза расфокусированным взглядом попасть не может, и Ване кажется, что тот совсем незаметно, но отрицательно ведет подбородком в сторону.       Не на смерть, понимает, иначе сам сядет.       — Ты че…       Стреляет без предупредительного в воздух. Точнее, как раз предупредительно и щадяще. Можно в лоб, можно в грудину без сердца, можно в живот и куда-нибудь в печень, не оборачиваясь на закон. Чтобы сразу. Чтобы не мучался. Но нет. Ваня добьется, чтобы он помучился, чтобы до конца прожитых дней гнил за решеткой. А лучше каждый день на протяжении года или даже больше ждал утвержденного смертного приговора. И чтобы ему, как и Ване, очень захотелось жить. И чтобы желание это никогда не сбылось.       Пуля впивается в бедро чуть выше колена, заставляя его по инерции сделать шаг назад и выпустить из рук удавку.       Время, вдарив по перепонкам в ушах, ускоряет ход. Разжимает хват, дает возможность дышать и действовать.       Иван подкашивается, падает на пол, схватившись за простреленную ногу. Стонет сквозь зубы, корчится от боли, но сдерживается, чтобы не заорать. Пуля не прошла на вылет, значит, пока не вытечет вся злобная кровь, сможет еще функционировать. У него время есть, в отличие от Жени.       — Поднимайся, — говорит Ваня не своим, чужим рабочим голосом. Получил когда-то вместе с удостоверением. — Руки за голову.       Смотрит брат исподлобья убитым зверем. Ничего не выражает этот взгляд: ни шока, ни ненависти. Прикрывает враз выцветшие глаза и не шевелится.       «Стреляй».       «Стрельну».       И Ваня стрельнет еще раз, если понадобится.       Адреналин блокирует нервы, и брат, пережив первую болевую волну, пошатываясь, встает, опирается на целую ногу. Красное пропитывает штанину, остается каплями на ковре. Рук он не поднимает, сильно выше этого. И смотрит не на него, а на спину Бокова с досадой, жалеет, что начатое не успел закончить. Мог бы бросить сейчас тысячу оскорблений и разочарований, но зачем, если Ваня и так слышит всё, что тот хотел бы сказать. Вместо того чтобы твердить о предательстве, говорит дрогнувшим и хриплым голосом:       — Ты мне должен.       Ну, конечно. За старые долги нужно рассчитаться, хоть инфляция и назначила непомерную цену.       Ваня опускает пистолет, указывает им на выход.       — Проваливай.       Не до него сейчас. Только мешать будет. Может, не успеет дыру зашить и сдохнет, как собака, где-нибудь под забором. А не сдохнет, найдут и заставят очень об этом пожалеть.       Иван наваливается на дверь, забыв, что сам ее и запер, бросает прощальный воспаленный взгляд.       — Патрон, а? — смеется он, наконец не скрывая истеричные ноты.       — С этого момента ты в официальном розыске. Удачи.       Кажется, выплевывает неразборчивое оскорбление напоследок, но мозг достраивает то, что не услышали заложенные выстрелом уши. «И тебе». Хлопает дверь.       Всё.       Разорвалось окончательно созвездие близнецов. Взорвались сверхновыми звезды, утянув в черные дыры легенды в свою честь, и только люди, рожденные под их покровительством, остались разбираться с собственными кошмарами по одиночке.       Словно кто-то ударил под коленки, ноги отказываются стоять, но Ваня упрямо переставляет их вперед. Подходит к Жене, стаскивает не до конца затянутую веревку, повисшую на шее. Хлопает по впалым щекам, зовет и зовет по имени, по фамилии, по имени-отчеству, по всевозможным формам.       Если доза превышена, значит, до наркотической комы осталось совсем недолго, и может спасти здесь только медицинский антидот.       Нужен Островский. Но и Бокова в таком состоянии одного не оставишь, если уснет, больше не проснется.       Рывком поднимает его на ноги, схватив за плечи, собирается уже тащить волоком, но Женя ловит уплывающий баланс сам. Трясет головой, прогоняя липкий морок.       — Че тут?..       — Иди за мной. Понял? Просто иди за мной. Не думай, — произносит Ваня четкие рубленные фразы.       Женя пытается кивнуть, но голова тяжелая резко перевешивает вперед.       Осмотрев коридор на предмет засады, Ваня выходит первый. Боков, уткнувшись взглядом в землю, шагает за ним, придерживаясь рукой за стену. На лестнице опять раздается музыка, только теперь гораздо громче, оттого и тревожнее. Во всю ударную силу звучит рояль, на подпевку присоединились тонкие скрипки.       Несколько раз запнувшись, спускаются на первый этаж. Ваня заглядывает в зал, полный насторожившихся, оглушенных выстрелом гостей. Замечает Островского, который пытается успокоить «друзей», попутно загораживая плечами разбитое окно, но слишком заметно нервничает сам, оттого и остальные беспокойно вертят головами.       Стерильное общество оказалось не готово к наркоману-дебоширу из подвала и стрельбе на верхних этажах.       Схватив Бокова за локоть, Ваня идет напролом, расталкивая ватных, податливых людей, что цепляются лямками, шнурками, руками и невольно пытаются задержать. На скорости влетает в Островского, оттесняет почти вплотную к стеклу, чтобы не посмел дернуться, преграждает собой путь к отступлению. Пытается докричаться на его высоту сквозь близких музыкантов:       — У. Вас. Наркан. Есть?       Должен. Должен, сука, быть. У них же нарик в подвале сидел. Живой. Неужели ни разу откачивать не приходилось?       — Чт… — Островский видит потерянного, ссутулившегося Бокова и все прекрасно понимает, но нагло врет: — Нет! Откуда?       Ваня чудом удерживает себя, чтобы не достать пистолет. Потому что нутром чувствует: есть, не спросил ведь, что это и для чего. Прячут, твари, хотят Боковской смерти.       Нет времени просить и уговаривать. Такие, если что-то для себя решают, уже не отступятся, даже если спалить дотла их чертов дом.       Отпускает на секунду Бокова, хватает за грудки Островского, тянет на себя, вынуждая нагнуться, и объясняет на ухо, чтобы хорошенько осознал последствия пиздежа:       — Узнаю, что был, сядешь у меня. Слышишь?! Скорую вызывай! Скажи, следователь Московской прокуратуры при смерти. Быстро!       Островский отстраняется, кивает с понимающим видом и скрывается в толпе. Услышал, блядь.       Остаётся один путь — в больницу, постараться поймать по пути карету скорой помощи.       Прогнав навязчивые, но правдивые расчеты, что они физически не успеют, Ваня оборачивается к Жене и видит, как тот напряженно вглядывается в кого-то среди скопившихся вокруг людей. Осознанно ищет глазами, часто моргает. Ваня следит за этим взглядом, но никого не узнает. Да и Бокова никто не узнает. Никто на него не смотрит. Некому вдруг прояснившийся взгляд ловить. Лишь пустота среди чужих спин зовет к себе.       Эйфория закончилась, поднялся страх.       — Жень, — Ваня дергает помрачневшего Бокова за руку, а тот резко сбрасывает хват и пытается протолкаться к кому-то вперед.       Но Ваня успевает поймать и удержать, благо сил у него сейчас гораздо больше. Понимает, если отпустит, Евгений Афанасьевич утонет. Как из шторма, тащит его к выходу. Но пустота зовет. У пустоты есть имя, которое известно здесь только Бокову. У пустоты есть общая фамилия.       Он тоже упрямо зовет кого-то, орет даже. Рвется назад.       И Ваня видит помолодевшего лет на десять Бокова, не смирившегося и не отпустившего. С живым жестоким, а не просто жестким взглядом.       В неверном, приглушенном свете замечает у него на щеке влажную дорожку, спускающуюся из уголка глаза. Оставил на прощание кто-то, кого видит только Боков. Он что-то повторяет и повторяет, но Ваня не может ничего разобрать. Да и не пытается. Не по его душу — не ему и слушать.       Призраки любят приходить к человеку именно в уязвимом состоянии, делать моложе и больнее. Даже если этап выздоровления давно завершен, годы ремиссии обнулит случайный рецидив.       С этой ублюдской игрой в догонялки со смертью, они теряют драгоценное время. Ничего не остается, необходимо хоть немного прояснить затуманенный рассудок. Ваня размахивается и бьет Женю по щеке. Так, чтобы на завтра появился синяк, так, чтобы щека заплыла вместе с глазом. Так, чтобы завтра наступило.       Действует, на несколько секунд приходит в себя и тоже машинально пытается замахнуться на него, но Ваня успевает перехватить вторую руку, заламывает и ведет за собой, уже не оборачиваясь. Вытаскивает на улицу, пробившись сквозь удивленных людей, отпускает. Хватает ртом холодный воздух, но сведенные спазмом легкие дышать отказываются.       Боков успокаивается, затихает, опять уплывая в коматоз. Перестает реагировать вообще. Не здесь он сейчас. Где-то под черепной коробкой. Лучше там или хуже?       Спускаются по очередной лестнице на стоянку, на краю сознания фиксируется, что машины брата нет. Ничего, далеко не уедет. Позади раздаются дробные частые звуки, Ваня нервно оглядывается, но замечает только Островского, который приближается длинными несмелыми шагами.       — Иван, — зовет он. — Что случилось?       Ваня нашаривает в кармане брюк ключи, зажимает в пальцах. Острые железные края врезаются в кожу ладони, прорывая до крови, не дают потерять контакт с реальностью.       — Передоз, — сквозь зубы говорит он, пока заталкивает Бокова на пассажирское кресло. — Опиумный. Отравил кто-то на вашей вечеринке. Все сядете, понял? А если умрет, ты лично у меня под расстрел отправишься.       Сносит его плечом, обходит машину. Садится за руль.       От безысходности очень хочется взвыть и сорвать горло к херам.       На языке оседает это чертово «Если».       У них максимум двадцать пять минут. Двадцать пять минут и горная ветвистая дорога. Двадцать пять минут и ночь выходного дня, занимающая городскими делами скорую. И тут даже высокое звание умирающего не поможет приехать ей быстрее. Не вырвется она, когда соотношение десять к одному.       Бьет ладонью по рулю, давит педаль газа в пол. Машина, взвыв вместо него, срывается с места.       Не успеют.       Чуда не произойдет. Кому бы Ваня сейчас ни предложил в обмен на спасение свою душу.       В этот раз Боков уснет навсегда, а Ване останется только одна дорога вниз.       Бросает случайный взгляд в зеркало заднего вида, замечает машущего ему Островского. На секунду кажется, что просто издевается, но все же тормозит и открывает дверь прямо на ходу.       — Чего?!       Ученый догоняет, упирается рукой в железную крышу, наклоняется к нему.       — Иван, — говорит он, задохнувшись. — Вы должны пообещать, что выполните одно мое условие.       — Нахуя?       — Я… дам препарат.       Уверовав, что душу кто-то да принял, Ваня сразу вылетает из салона, собирается рвануть за Женей, но Островский тормозит так же, как и Ваня его несколько минут назад.       — Пообещайте, — требует он, оттесняя обратно к машине.       От самого незначительного, до самого страшного, Ваня понимает, что пообещает все.       — Что угодно. Обещаю, — Островский смотрит с сомнением и не отпускает. — Ну что еще? На крови поклясться? — Ваня поднимает руку, проткнутую ключами, размазывает красное ему по щеке. — На. Клянусь.       Ученый выходит из оцепенения, кивает:       — Пройдемте за мной.       Закинув руку Бокова себе на плечо, Ваня тащит его за Островским, который обходит дом полукругом, удачно не попадаясь никому на глаза, и отпирает дверь запасного выхода. Идет нетвердо, словно до сих пор сомневается, по совсем темному коридору, заводит в очередной скудно обставленный кабинет.       — Оставайтесь тут. Сейчас принесу.       — Быстрее! — рявкает Ваня, но добавляет тише. — Пожалуйста.       — Постараюсь, — он закрывает за собой дверь, и Ваня отчетливо слышит звук щелкнувшего замка. Доходит, что все это может быть ебаной ловушкой.       Они, конечно, не убийцы, но и не друзья следствию.       Слишком много надежд на них сейчас.       На ученых, которых они называли сектантами.       На ученых, не признающих смерть.       На ученых, с нариком в подвале.       Пока Ваня гипнотизирует дверь, Женя вырывается из его рук, опускается на одиноко стоящий у окна диван, обмякает, откидывает затылок на спинку и явно собирается заснуть.       Наступила последняя стадия.       Осталось ведь совсем немного подождать.       — Женя, — Ваня сразу подходит к нему. — Там плохо, давай поговорим. Жень!       В сером свете наступающего утра Боков с трудом разлепляет веки, с еще большим трудом фокусируется на нем. И Ваня оседает на пол. На колени. Тянет его за пиджак на себя, потому что сверху вниз удобнее смотреть, есть малая вероятность, что в таком положении зрачки не закатятся под веки. В ту пустоту, из которой уже не материализоваться.       — Шо ты хош? — Он поднимает руку, зажимает пальцами переносицу, пытается собраться, только голос уже полностью потерял присущее ему железо, плечи — выправку, а лицо — прямые несглаженные линии. Четко проявился спрятанный до этого отпечаток то ли тоски, то ли скорби. Чего-то до человечности простого и совершенно не присущего Евгению Афанасьевичу, а только Жене.       — Поговорить.       — Я спать хочу, Вань, — произносит он так мягко, что у Вани невольно разжимаются кулаки. Оказывается, и так умеет.       Пока отзывается, Ваня пытается по-хорошему. Не повышает тревожный голос, а пощечину, наверное, уже и забыл.       — Нельзя, Жень, нельзя спать. Не проснешься, — уговаривает он.       — И хорошо.       — Нет, не хорошо. Кто мне поможет брата поймать, а? Кто, кроме тебя? Я же только тебе рассказал. Потому что только ты поможешь, — звучат его слова жалко, как мольба или молитва. Но сейчас, на краю вырытой могильной ямы, Ваня будет цепляться за осыпающуюся землю до последнего.       — Я хочу спать. Всегда. Хочу. Спать, — он опускает голову на грудь, опять закрывает глаза.       Ваня обхватывает его одной рукой за шею, не дает завалиться вперед, большим пальцем поддерживает подбородок.       — Поспишь, Жень, обещаю, поспишь, только не сейчас. Тебе умирать нельзя, да? Тебя ждет же кто-то? Есть же кто-то, раньше кого умирать нельзя?       — М-м, — совсем непонятно пытается выговорить он. — Раньше… мамы нельзя.       — Мама! Конечно, нельзя раньше.       Действует, приоткрывает тяжелые веки, громко выдыхает оставшийся воздух из не умеющих теперь дышать легких. Говорит, а не отвечает:       — Давно не видел.       — Так надо навестить. Где она? В Москве?       — Дома.       — В Ростове?       Женя медленно поднимает руку, накрывает пальцы Вани своими, убирает, но не отпускает, сжимает только сильнее. Передает слабый внутренний импульс, показывает, что борется как может. Доходит: если бы он решил сдаться, давно бы заснул, и никакие глупые уговоры не помогли.       — Поехали в Ростов? Прям сейчас отвезу тебя.       Щелкает замок, заходит несмело Островский, окидывает их соболезнующим взглядом, опускает на кофейный столик поднос. Кивает больше сам себе и быстро выходит, оставляя Ваню с подступающей наркотической комой в одиночестве.       С ним остаются только ампула и одноразовый импортный шприц в бумажном конверте. Бутылек со спиртом и никаких вторых попыток.       Ваня высвобождает руку, также на коленях стягивает с одного его плеча пиджак, закатывает до упора рукав водолазки и дает отклониться наконец назад.       Приказывает онемевшим пальцам не дрожать.       — Дай мне сил, — просит Ваня, поднимаясь. У бабки просит. Она давным-давно научила ставить уколы любых видов. Как знала.       Механическими движениями рвет упаковку, вскрывает ампулу. Заряжает.       Садится рядом на диван. Льет на оголенную кожу спирт. Определяет дельтовидную мышцу в верхней трети плеча. Вводит толстую иглу, удачно попадая в нужное место: не рвутся с хрустом ткани, не брызжет кровь. Надавливает на поршень, вводит препарат.       Вынимает, откидывает на пол.       Следит за ним так, как никогда и ни за кем не следил.       В проклятой безвоздушной тишине отсчитывает прошедшие минуты. Женя не шевелится, и Ваня готовится опять хватать его за грудки, бить, тормошить, только чтобы пришел уже в себя. Обещать ему, ученым, миру абсолютно что угодно в обмен на шанс исправить свои ошибки.       Но вдруг Бокова начинает бить крупная дрожь, и он судорожно хватает ртом воздух.       Закашливается.       Зажимает голову руками, наклонившись вперед.       Спал приход, и началось самое обычное похмелье.       Теперь отпускает Ваню, выдыхает державшее на ногах напряжение, откидывает затылок на спинку, смотрит в темный потолок. Накрывает странная волна благодарности. В первую очередь к Бокову и Островскому. Что не умер. Что не дал умереть и помог, хотя не признает смерть и даже рот не открыл в сторону: «Отпусти, ему там будет лучше». Понимает, видимо, что ни одна вера не заменит живого человека.       Клянется про себя, что теперь никогда не будет называть ученых «сектантами». В знак признательности.       Может, не так уж все и мрачно впереди.