Двоедушник

Но дальность взгляда пилота Зависит не от самолета А от того, любит ли его кто-то Да, да, да Слова должны разрывать ткань бытия Под стук молотка мне сказала судья Но мама всегда говорила молчать Кто ей судья? Я слушался мать Да, да, да Shortparis «Муж начальницы»       На плече у него остался размазанный красный след от шприца — оболочка оказалась, на удивление, уязвимой. Ваня скользит взглядом открыто по все еще закатанному рукаву, пока Боков сидит молча, наклонившись вперед и уперев локти в колени.       Серый предутренний свет мажет тени и контуры, но Ваня прекрасно видит, как мышцы время от времени у него сокращаются судорогами. Подавив внутреннее желание встряхнуть, снова не дать уснуть, Ваня только выдергивает подрагивающими пальцами из черной ткани выбившуюся нить. Зажимает в кулаке.       Внизу подозрительно быстро затихли голоса и музыка, воздух вокруг успокоился, лёг потревоженной пылью обратно на древние книжные полки. Будто весь дом замер в ожидании оглашения вынесенного приговора.       Давит недвижимое пространство, дышать становится тяжелее, поэтому Ваня поднимается с дивана, подходит к окну, распутав длинные занавески, открывает форточку. Вдыхает тихо, уперевшись лбом в холодную раму. За стеклом вид открывается на уже надоевший пейзаж из безжизненных горных откосов, только сейчас, кроме апатии, ощущение угрозы они вызывают почти на физическом уровне. Потому что жизнь там есть, притаилась в каком-нибудь заброшенном колодце и зализывает раны, в этом Ваня практически уверен.       Переводит взгляд на опустевшую враз парковку. Хотя не совсем — женский силуэт замер растерянно у его машины. Ну конечно. Пробивает нервный глупый смех. Вряд ли Иван хотя бы вспомнил о ней.       Какого черта с чужой женой объясняться ему? Признаваться даже не в своих грехах? Сообщать, что Ваня не дома и гулять не выйдет очень долго. Возможно, никогда.       Застывает на несколько секунд, высчитывая чуть ли не математически, что он может ей рассказать: что она вправе знать, а что для ее же эмоциональной стабильности лучше оставить за кадром. Так и не придя к окончательному выводу, все же отлепляется от оконного проема и направляется к выходу.       — Жень, я отойду, скоро вернусь.       Прочистив горло, Боков говорит хрипло:       — Воды у этих попроси. Нормальной.       В пустых коридорах пялятся на него открытые двери пустых комнат и кабинетов. И больше никого на пути не попадается.       На первом этаже в импровизированной гардеробной остаются висеть в ближайшем углу два черных пальто рядом, в другом на одной вешалке — женское серое вместе с коричневой курткой, накинутой поверх. Забирает свое, вытаскивает Динино аккуратно, чтобы не коснуться одежды брата. Решает оставить сектантам напоминанием об их возможной, но несостоявшейся смерти сегодня. Потом в любом случае как улику изымут.       В коридоре однако замечает Островского, тот приближается нехотя медленным приставным шагом, спиной прижимаясь к стене. Отправили переговорщика.       — Как Евгений Афанасьевич? — на довольно большом расстоянии спрашивает учёный и останавливается. Потому что Ваня вроде как уходит, а Бокова с ним нет.       Боятся, что опять психанет, если пациент не выкарабкался? И правильно делают.       — Скорее жив, чем мертв, — усмехается в ответ он.       Островский выдыхает облегчённо, приложив руку к груди, и начинает перебирать ногами быстрее.       — Это замечательно! Сейчас мы ему капельницу поставим, чтобы сразу в норму пришёл.       Ну конечно, они же прекрасно знают, как откачивать людей из подобных состояний. Скривив улыбку, Ваня не возражает, хоть и сомневается, что Женя согласится на что-то еще в этом доме:       — Лучше воды ему принесите, пожалуйста.       — Да, да, обязательно, — кивает быстро Островский и наконец останавливается точно перед ним, начинает с заминкой: — Иван, я бы хотел попросить…       А вот и обещанное пришло время отдавать. Что они могут потребовать? Почку, крышу, членство в секте?       Нет, подобные вещи так нерешительно не просят. Остается самое очевидное и простое:       — Нарика вашего, чтобы в деле не было, что ли? — догадывается Ваня и подсказывает ему.       — Хотелось бы, чтобы никто из нас в деле не фигурировал. Возможно такое?       Сообщать им, что его теперь вряд ли к следствию подпустят и договариваться надо бы не с ним, а с Евгением Афанасьевичем?       — Постараюсь, — кивает так легко, как только может согнуться задеревеневшая шея, — чтобы проходили исключительно свидетелями.       — Рад. Очень рад, — Островский протягивает руку, закрепляет обещание. — Спасибо.       На ладони остается влага — нервничал. Не подав вида, что заметил, Ваня накидывает свое пальто на плечи.       — Вам спасибо. Будьте осторожны, — Ваня отводит взгляд к выходу, делает несколько шагов, но останавливается на секунду: — И двери запирайте всегда.       На улице, как и часом ранее, — бестемпературно, лишь светлее на пару тонов стало, и ветер переместился выть на самую макушку горы. Спускается к парковке медленно, так и не решив, что он может ей сказать. Как разговаривать со свидетелями и потерпевшими, Ваня знает в теории, но не на практике. А если она еще и рыдать начнет, успокоить ее не получится точно.       Дина сидит на капоте его машины, скрестив на груди голые побелевшие руки, поднимает пустые глаза. Ваня подходит ближе, протягивает пальто, она забирает, но оставляет на коленях.       — Они всех выгнали, когда вы с Боковым вышли, — говорит ровно, будто просто констатируя факт и не уточняя, в каком именно состоянии они выходили. — А потом заперлись и не открывали.       Ваня молчит, и она продолжает также монотонно:       — Кто стрелял?       — Я. — Стоит, наверное, добавить, что вынужден был, должен и обязан, что по-другому бы ее муж не понял, но челюсть сводит, и слова так и остаются горчить на языке.       — Что теперь? — в голосе ее слышится блядская надежда. Ни в зрачках, в момент выцветших, ни в позе, ни даже в распавшейся укладке на волосах не осталась. А в голосе — пожалуйста, спряталась.       Ничего же совсем плохого не случилось? Всё же хорошо еще будет? Исправить ведь всё можно, да?       — С ним — ничего хорошего, — отвечает Ваня правильно. По уставу даже. Как мент отвечает. Как тот, кем он должен был являться изначально.       Сжав в пальцах ткань юбки, она продолжает дрогнувшим голосом:       — Я догадывалась.       — Давно? — звучит совсем плохо. Как на допросе, понимает он и сам себя одергивает.       — Нет, Вань, недавно, — Дина резко вскидывает подбородок, плакать она, кажется, и не собиралась. — После переезда. До этого его заскоки не были такими странными. — Спрыгнув с капота, угрожающе надвигается на него, отчего Ваня делает шаг назад. — А вот ты давно, да?       — Нет, — уже привычно врет он.       — Ну конечно! — зло усмехается она и вдавливает ему палец в ключицу. — Видел бы ты свое лицо, когда мы только приехали. Я думала, ты дверь у нас перед носом захлопнешь. И съехал на следующий день. Вань, себе-то не ври.       Себе Ваня не врет. Только всем окружающим. Съехал с казенной квартиры он действительно на следующий день после их внезапного и необещанного приезда. Благо за месяц до этого удачно помог одной заявительнице «оформить» ее благоверного на пятнадцать суток, чтобы она успела вынести его вещи из собственного дома. В качестве благодарности за первый месяц аренды доставшейся в наследство квартиры даже оплату не взяла.       — Мог и предупредить. Хотя бы сегодня.       Представить, как это должно было бы выглядеть, у него не получается, поэтому он просто качает головой и говорит то, в чем не сомневается:       — Не мог. Ты бы ему рассказала.       — Ну конечно! — взрывается Дина и всплескивает руками. — Я же конченная дура!       — Ты его жена.       — А ты — брат. Алло, Вань! Будем степенью родства мериться или что?       Наверное, стоит попытаться ее успокоить, смягчить как-то эту чертову правду, с которой ни у нее, ни у него не получится смириться до конца никогда, и сказать что-то ободряющее, чтобы она шла на контакт, чтобы верила ему и не верила мужу, помогала следствию, но спорить больше не получается.       — Нет, прости.       Дина качает головой, не принимая его слабых извинений. Потому что простился, но не покаялся. Плечи у нее опускаются, весь запал злости израсходовала не на того, и теперь держится на ногах, кажется, только по инерции.       — Дин, послушай меня, — глаза она не поднимает, но стоит ровно, обняв себя за плечи. — Если он выйдет на связь каким-то образом, домой заявится, звони мне или в отдел сразу, проси Бокова или Райкину. Поняла?       Кивает отрывисто, всё так же смотря в землю. Лицо его видеть не может. И вряд ли когда-то теперь получится, как и у него — прямо смотреть в зеркало.       Ваня достает ключи от своей машины, протягивает ей.       — Поезжай домой, — и делает ту ошибку, которую сам себе пообещал не совершать. — Всё хорошо будет… Когда-нибудь.       Она подцепляет их за скрепляющее кольцо, словно с ветки дерева снимает, медленными шагами идет к водительской двери. Закоченевшими пальцами тянет ручку на себя, садится и первое, что делает, это включает магнитолу, выкрутив звук на полную громкость. Из радиоэфира доносится неуместный Агутин с еще более неуместным «Ла-ла-лэй», сотрясая застоявшуюся тишину.       Ваня смотрит вслед, пока она полностью не скрывается из вида. Решает дождаться прокапанного Бокова на улице, на удачу дергает дверь мерса, и тот оказывается не заперт. Садится в холодное кресло, ткнувшись коленями в руль.       Лихорадочный тремор предательски отдается в руки, как будто рваную рану без анестезии зашили. Уже не больно, но от адреналина в крови до сих пор потряхивает.       На приборной панели замечает открытую пачку с двумя оставшимися сигаретами и вложенную в нее зажигалку. Стреляет одну, затем опускает крышку, чтобы в глаза мелкая кража сразу не бросилась, затягивается. Врут зависимые, ни черта дым в легких не помогает, только с мысли сбивает.       Он успевает докурить, обдумать дальнейшие действия, нервно пройтись кругами по всей площади парковки, вернуться обратно и почти задремать, накрывшись пальто, когда наконец подходит Боков.       — Бля, — тяжело выдыхает он. — Ты хули не вернулся? Я там умахался с ними. Опять в меня че-то влили.       Ваня проводит ладонями по лицу, прогоняя сон, но все же зевает несколько раз подряд.       — Дай за руль сяду, — говорит Женя, и он понимает, что очень не хочет спорить. Бокову сейчас нужно вернуть контроль, ему — скинуть.       Поднимается, уступая место, переходит на пассажирское.       Пока авто плавно ползет вниз, Ваня прижимается виском к стеклу, наблюдает за мелькающими черными деревьями, опутанными мхом, который безжизненно покачивается на ветру. К херам эту ебанную гору. Ничего хорошего на ней не произошло. Если и существуют проклятые места на планете, то она — явно одно из них.       — Так че, Вань, — начинает Боков бодро. — Кто виноват-то?       Рассказывает, как было, ничего не пропускает, потому что вечер почти образцовый получился, так-то. И действовал он правильно, впервые за долгое время.        — М-м, — тянет Женя, улыбается даже, поворачивает голову к нему. — Спасибо ждешь?       Ваня переводит взгляд на его руки на руле, подсвеченные туманным утром, они выглядят совсем бледными. Возвращение из мира иного тяжеловато ему далось.       — Да нет, — внутренний ток крови сбивается на секунду, предупреждая, что ничего еще не закончилось.       — Пра-льно. — Нет у него на лице улыбки. Только натянутые мышцы. Только полностью уверенный в его вине взгляд. — Я вот че думаю. Зря я тебе тогда помешал, а? Ты, походу, понял в тот момент, что никуда вам не деться, братцы, блять. Поэтому давай не ебать друг другу мозги и в отказную не ходить. Говори быстро и по делу. Укрывал? Или, может, ты детей спиздил? А, может, и женщин ты кромсал? А, оборотень? Отвечай, блять!       Пересыхает горло, в тело возвращается дрожь. Врач напиздел, прикрыв рану марлей, швы не наложены, пока только перекисью кровь лишнюю выжгли. Передохнул? Дальше осталось самое сложное.       — Единственное, — Ваня напряженно сглатывает саднящую слюну, — не вяжется, нахуя я тебя откачивал. Зачем мне так подставляться? Нет тебя — нет проблем.       Игла входит в кожу, тянет за собой нитку. Раз стежок.       — Подельника решил своего кинуть. Чистеньким остаться.       — А. Не додумался. Спасибо, что пояснил.       Шов расходится, рвется под ним слишком тонкий покров.       Боков давит тормоз, уводит мерс на ближайшую более-менее широкую обочину, вспугнув ворон с нависающих над ней веток. Выходит, хлопнув дверью, по дуге, наблюдая за ним через лобовое, обходит капот, и, чтобы его не тащили за шкирку, как нашкодившего котенка, Ваня вылезает сам. Но прокуратура всегда на работе, хватает за воротник, впечатывает в железо машины. Смотрит исподлобья, прожигает насквозь так, что лучшим решением кажется признаться в каждом грехе по порядку и вывернуться грудной клеткой наружу.       Умолять? Просить пощадить? Ну нет, второй раз за эту ночь Ваня на колени перед ним не встанет.       Кончилось желание имитировать взгляд побитой собаки, из-за которого ему охотнее верили, поэтому Ваня отвечает тем же — в упор и до конца.       — Че? Думаешь, батя отмажет?       Словно кто-то бьет в поддых, Ваня сгибается в приступе нервного смеха, лбом задевая чужое плечо.       Подполковник МВД в отставке не любит говорить по телефону, не любит поезда и — по большому секрету — боится летать.       Подполковник МВД в отставке облегчённо выдохнул, когда последний из двух его неудавшихся детей покинул родной город.       Очень узнаваемо смотрит на него Боков. Как на идиота.       — Кого ему отмазывать? Сына с условкой или сына-долбоеба? Жень, он удавится скорее на собственном ремне, чем сделает хоть один звонок за нас.       В отличие от него, Боков не идиот и прекрасно понимает, что за такое не отмазывают даже сыновей госсекретарей. Проверил, огрызнется ли Ваня в ответ? Ударит ли по уязвимому, которое узнал недавно, чтобы не одному больно было? Или потребует жизнь за жизнь?       Еще стяг, теперь шире, чтобы кожи с запасом собрать, оттого и больнее.       Боков оглядывается на пустую дорогу, цедит сквозь зубы:       — Нахуя ты его отпустил? Для вида стрелял или как?       — Я ему должен.       — Че?       — Это к делу не относится.       Одна его ладонь перемещается на шею, встряхивает. Большим пальцем давит на кадык, вынуждая приподнять подбородок.       — Ты, дорогой мой, либо говоришь мне, либо я везу тебя напрямки в отдел, а там разговаривать будут уже официально. Понял?       — Мне туда и так надо, спасибо.       Боков замахивается, но только сжимает кулак у его лица. Ваня не дергается — не страшно уже.       Один человек всего лишь, а ощущение, что в окружении десятка бойцов ОМОНа. Бежать смысла нет, драться смысла нет, а вот если признаться… В признании смысл, возможно, есть.       Хорошее когда-то на этой горе впрочем произошло: ему непроизвольно дали возможность жить. От него, оказалось, не пахнет смертью.       Она не стоит позади, она постоянно маячит перед глазами.       Выбирать всегда нужно меньшее из зол. Лучше съехать на обочину, чем врезаться в зазевавшегося пешехода.       Ваня выпрямляется полностью, дергает плечами, второй раз за сутки сбрасывая с себя чужие руки, только эти совсем не обнять хотели. Боков отходит на несколько шагов назад, но продолжает сверлить почти черными глазами.       Он сидел рядом, смотрел на ночную дорогу, взглядом провожал проносящиеся мимо выключенные фонари. Ваня повернулся к нему, потому что прекрасно понял, про кого говорит брат.       Всё как в деле указано: на темной скользкой дороге не заметил случайного пьяного бегунка.       Резкий поворот в сторону, выкрученный руль. Пешеход жив и здоров. Минутное облегчение. Решение — лучше не придумаешь.       Если бы.       Он не успел повернуть, не съехал в лесополосу, не среагировал так, как должен был. Ухнул в пропасть вместе с надеждами на будущее при погонах.       — Брат на себя вину взял за того сбитого. За рулем я был, не успел свернуть, поздно заметил. Я не просил, он не предлагал, просто признался сразу, как только наряд прибыл. Потом сказал, что у меня будущее получше должно быть, чем у него, поэтому он — меньшее из зол.       Никто не знал. Никто не спрашивал. Но по законам облегчённой впервые за столько лет совести лучше не становится. Тяжесть, что легла в тот вечер на плечи, никуда не делась.       — Поэтому и должен был всё это время. Считай, отплатил. Больше не должен. — Три года условки обменяли на оставшиеся три года учёбы, по времени вышло неприятно ровно, еще и выпустились в одно лето.       — Получается, — вдруг усмехается Боков, — тогда он тебя от тюрьмы отмазал, теперь ты его.       Получается именно так.       — Нет. Главное же, что личность установлена, а найти человека в розыске не так сложно.       — У тебя всё не сложно.       Женя смотрит в лицо, считает позвонки: дойдет до последнего, придется рассказать всю правду. И про трусливое укрывательство, и про то, что семью выше закона поставил, готовясь врать до конца, и про допущенные лишь на минуту шальные мысли о выкупе. Дойдет до последнего в шее — признается. Но в грудном отделе осталось еще двенадцать, пусть пока пересчитает их. Пусть думает, что раз сердце рядом, значит, не даст соврать.       — Ладно, — вздыхает он, отодвигая Ваню в сторону. — Это дела прошлого, на это мне вообще поебать, кто там из вас Ленька, а кто Лелька.       Опять. Опять каким-то неведомым образом наказания не наступило. Опять брат самортизировал удар.       Открыв дверь, Боков цепляет пачку, не глядя предлагает:       — Будешь?       Ваня прекрасно помнит, что стрельнул предпоследнюю, но на зло соглашается, чтобы просто посмотреть на реакцию.       Женя отодвигает крышку, хмыкнув, достает оставшуюся. Поджигает, делает затяжку, задумавшись о чем-то и уперевшись взглядом в серый надтреснутый асфальт. Выдыхает. И протягивает ему. И Ваня, смутившись на секунду, принимает, зажимает губами, втягивает дым, пропитанный чужим дыханием. Глаза предательски начинает разъедать, закрывает, отворачивает голову в сторону.       И Боков забирает сигарету из пальцев обратно.       Пустой желудок сводит нервными спазмами, третий час в кабинете бывшего начальника отдела не обещает ничего хорошего. Нынешняя ИО его почти не использует — не решается свои права заявить, поэтому половина вещей, которые мог бы бессердечно выкинуть новый нач, остались на прежних местах: отвернутая от посетителей фотка в рамке на столе, потертая куртка на стуле в дальнем углу, спрятанная за засохшим цветком бутылка водки на подоконнике.       Его не заперли, вежливо попросили оставаться здесь.       С горы спустились в тревожнй тишине сразу в отдел. Боков вызвонил Райкину, чтобы с утра пораньше обрадовать новостями. Вроде как с нужной точки зрения.       Поверил, получается, каким-то загадочным путем, с помощью продольной искренности, через оплеухи и замахи в ту ложь, что Ваня по кирпичикам выстроил.       Мерзко, опасно, и очень приятно от этого.       Но вот он здесь, ждет, пока его судьба решается где-то в менее официальных местах. После бессонной ночи сил, чтобы думать и предполагать, не остается. Всё, что мог, он уже сделал, осталось встретить последствия и надеяться, что кладка окажется прочной.       Райкина распахнув дверь, заходит первая короткими быстрыми шагами, садится за стол во главе кабинета напротив него, за ней медленно вплывает шуба, заполняя всё пространство запахом кожи и экзотических цветов. Мэрша осматривается медленно и опускается на стул рядом, проходится заинтересованным взглядом с носков ботинок до кончиков волос и хищно улыбается.       Ваня оборачивается к выходу, но больше никто не заходит. К сожалению.       — Ну что, Вань, делать-то будем? — Надежда Семеновна смотрит без издевки, устало подперев подбородок ладонью. Аккуратно действует: сочувствия не высказывает, но и обвинений не предъявляет.       — Ловить… маньяка.       — Правильно! — встревает мэрша. — Главное, сделать это правильно.       Райкина опускает руку, бросает короткий взгляд ему за плечо, на старую забытую куртку, а потом переводит на мэршу, вздыхает напряженно.       О чем-то они договорились заранее, теперь разыгрывают спектакль. Как бы только ему нужную роль занять.       — Скажи, ты хочешь дальше работать? — выпотрошить пытаются, чтобы он выложился полностью на этот ебаный начальский стол кверху животом, чтобы в селезенке смогли найти лишний грамм желчи, которой обязательно бы сообщил им, где он соврал.       — Мне еще три года отрабатывать, мне надо.       — А после этого?       Конечно, нет.       Он в продавцы пойдет, в таксисты, егеря, куда, мать его, угодно, но в этой системе не останется. Потому что нельзя оставаться там, где тебя однажды сожрали, но не переварили.       Боков, в отличие от них, с подобным заходом в виде удара в лоб каким-то образом играть не заставляет. Наоборот, скальп в тех местах снимает, в которых он и не планировал оголяться.       — Да, конечно, — говорит он и специально глаза в пол опускает. Как побитая собака.       — Понимаешь, Вань, тут только два пути остается: либо мы увольняем тебя по отрицаловке, что будет даже правильней, так как нормально работать ты все равно не сможешь после такого, — Райкина опять смотрит на мэршу, та воодушевленно продолжает за нее:       — Либо мы делаем из тебя национального героя.       Брови невольно ползут вверх.       Наверное, это последнее, что он планировал услышать. Увольнение, арест, ссылка в архивы до конца жизни. Что угодно, но не это.       — Это как? — пытается спрятать засквозившую в голосе иронию, но получается отвратительно, поэтому звучит еще хуже — издевкой.       Надежда Семеновна поднимает бровь с немым укором, раскрывает блокнот, зачитывает:       — Официальная версия будет такая: «Следователь, движимый высоким чувством долга, заподозрил неладное, провел оперативную комбинацию, изобличил и задержал родного брата, проявив мужество и беспристрастность».       — Людям сейчас свет нужен. Будешь местным героем, мы тебе еще награду выпишем «За отличие в службе», — добавляет мэрша, сняв шапку и взбив руками прическу.       Свет не людям нужен, понимает Ваня, люди и в темноте неплохо видят. А вот городу, живущему за счет туризма, герой нужен обязательно в качестве местной достопримечательности. Репортеров нагонят, сенсацию сделают, как раз перед открытием сезона, возможно, и экскурсию «По следам следствия» уже разрабатывают.       Они его даже не проверили, не удостоверились, что он никак не ввязан в преступные дела собственного брата. Ничего не сделали и сразу в герои записывают. Абсурд. Полный абсурд.       — Но ведь по нормативке…       — По нормативке ты как раз проходишь, — кивает Райкина, словно только что перечитала необходимые документы. — По закону порочащего проступка в твоих действиях нет. Ты исполнил гражданский долг. По приказу близкими родственниками считаются те, с кем ты проживаешь совместно. Ну и сообщил ты до того, как тебя вызвали на допрос в качестве свидетеля. Официально все чисто.       — Может, его сначала надо поймать? А потом шкуру делить.       Мэрша смеется громко и очень показушно, как будто камеры уже направлены на них из каждого угла.       — Нет, мальчик мой, сначала мы разделим твою шкуру, а потом его. Так что?       — А Евгений Афанасьевич не возражает? — смутное желание, чтобы он оказался против, появляется где-то в глубине, но Ваня давит его на корню. Потому что предложения лучше действительно не придумать.       — Дозволение нашей прокуратуры получено, — отмахивается Надежда Семеновна. — Не переживай за него.       Выждав несколько секунд для сохранения интриги, Ваня кивает.       — Прекрасно! — Мэрша поднимается, протягивает к нему руку, обхватывает пальцами щеки, впиваясь ногтями. — Такую мордашку грех по телевидению не показать, да?       На улице уже разгулялся безоблачный день. Ваня выходит из отдела облегченный: удостоверение и табельник сдал до особого распоряжения. Стягивает галстук с рубашки, оставляет в руках вместе с пальто, после сибирских зим такая погода кажется по-летнему теплой. Натыкается взглядом на Бокова, который облокотился на капот уже почти что своей машины, и тоже смотрит на него.       — Поехали, — говорит он ровно, — домой подкину.       Голова пухнет от последних событий, и Ваня понимает, что ему очень надо проветриться, поэтому выдавливает короткое «Спасибо, я сам» и идет вдоль по улице. Потом.       Но Женя нагоняет молча, встраивается в шаг, и все же спрашивает:       — Ну че? Согласился?       — Да.       Выворачивают к пустой набережной, у кромки воды блестит отполированная галька, надрываются в крике чайки. Хорошо, что туристический сезон закончился, у властей города есть время подготовиться к следующему.       — Будешь теперь еблом светить, пока не надоешь. Не завидую.       — Почему?       — Вся эта поебень от работы отвлекает.       Он-то это уже проходил, только с поводом, которым гордилась вся страна. А вот братом-предателем будет восхищаться отнюдь не каждый.       — Я бы ушел, но…       — Ой, блять, не оправдывайся, — перебивает Женя. — Я тебя отчитывать не собираюсь, мне-то похуй. Че эти сказали?       — Дома сидеть и не отсвечивать.       — Ну пра-льно, че. По тихой хотят решить. Поймаем, тебе на блюдечке принесем. Скажешь, сам ловил.       Совсем как на рыбалке.       Боков останавливается, Ваня делает еще несколько шагов вперед и оборачивается к нему. Лицо совсем белое, под глазами даже не тени, а мазки черной краски залегли — в больницу бы ему.       — Вань, ты это, не обессудь там, что я как-то прессанул тебя. Сам понимаешь, уверен должен быть.       Солнечный ветер гонит волны к берегу, убаюкивает прибоем.       Ваня в ответ только дергает подбородком — не важно, и идет домой.       На этом лучше закончить, потому что зашитый кое-как шов может очень легко разойтись, если в следующий раз он надавит чуть сильнее.