Revolution der herzen

1855 год.

      В комнате, где сырость въелась в обои, воздух был густым и неподвижным, и только огонь в камине освещал комнату неровным светом, будто споря с тишиной.       

«Мне претит зверство, творимое моим другом… Мы сделали ошибку и уже не сможем её исправить.»

      Леви упёрся взглядом в пол. Саша внимала строкам, которые произносила вслух Эбигейл:       

«Кенни Аккермана казнили в возрасте двадцати четырех лет. Смит даже не заступился за сына своего друга…»

      Христ нервно поправлял очки. Эбигейл перелистнула страницу:       

«1832 год. Нам готовят гильотину… Эрен, надеюсь, ты исправишь этот кровавый путь… Прости, что не стану тебе отцом…»

      Эбигейл умолкла.       — Это смешно, — бросила Саша. — Дай посмотреть.       Эбигейл молча вручила ей дневник.       — Кенни… — выдохнула она.       Леви резко вскинул голову.       — Кенни? — протянул Христ. — Тот самый, что строил кутузки для несогласных? Забавное совпадение.       В комнате стало душно. Леви не шевельнулся, но его холодный взгляд впился в Христа.       — Повтори.       В его голосе не было угрозы. Христ благоразумно отвёл глаза.       — Не боишься оказаться в тех же тюрьмах, что строил твой дядя?       — Кенни Аккерман? — спокойно откликнулась Саша. — Но вы же носите девичью фамилию матери, верно?       — Да, это фамилия его мамы, — сказала Эбигейл. — Моя мама — младшая сестра его отца. — Она замолкала, встретившись взглядом с Леви.       — Кенни? Глупец. Полез не в своё дело и сдох. Всё.       Внезапно Саша задала вопрос, заставив улыбку Христа исчезнуть за секунду:       — А тебе нравится выпытывать прошлое у других? Любишь осуждать чужой выбор? Ну так какое у тебя прошлое, Христ?       Тот едко рассмеялся:       — Выбор? У меня диплом лекаря пылится на полке, потому что для таких, как я, нужна не квалификация, а статус при рождении. А на что сёстрам есть? На «спасибо» от благородных господ? У меня в отличие от вас нет привилегии устроиться на работу по диплому. Диплом для таких, как я, — просто бумажка. В этой системе наш статус решает всё ещё до нашего первого вздоха.       Саша присмотрелась к Христу:       — Нет привилегии на работу? — её горло сжалось от знакомой горечи. Она-то знала цену каждой вырванной с трудом копейке. И ведь тоже клюнула на посулы Стукача, поверила, что сможет выбиться из вечной нужды.       Взгляд Леви скользнул по Христу, затем по Эбигейл.       Наглая высокорослая девица, вломившаяся в его жизнь с криком «Брат!». Он терпел её наглость, этот дневник, её семейные тайны. Эта дура умудрилась избежать насильного замужества после того, как стала взрослой, и отравить своего несостоявшегося мужа, тем самым обрекая себя на статус вдовы без наследства. Леви практически сразу сказал, что она сама виновата в этом, и то, что она явилась в его жизнь с трепетанием родства, не означало, что он примет её с распростёртыми объятиями.       Рука так и тянулась швырнуть дневник в камин, но её отчаянный шепот остановил: «Если ты не согласишься, Стукач превратит мою жизнь в ад». И главное — он знал, что у неё руки по локоть в крови. И не чьей-то, а крови высшего сословия.       Ему было всё равно, кто являлся родным по линии отца. Постоянные воспоминания про эту не самую яркую встречу заставляли Леви хмуриться сильнее… пока голос Христа не выдернул его из раздумий.       — Несостыковок больше, чем моих ошибок в первом любовном письме. Он что, единственный лекарь здесь, как и Смит — учитель? — Христ развернулся к Эбигейл, поджавшей под себя ноги.       — Больше всего пугает вычурное оформление, будто он пытался вписать себя в историю. — Эбигейл не отрывала взгляд от Саши, которая резко замолчала, но продолжала читать про себя. — Где ты научилась так хорошо читать?       Леви взглянул на Сашу, когда вопрос прозвучал вслух. Он заметил, как Браус удивлённо оторвалась от дневника и съёжилась от глупого вопроса.       — Мама научила. И брат… пока был жив, — сквозь зубы процедила Саша.       Аккерман раскрыл свои усталые глаза. Вот как. Саша умела выплёскивать яд, когда задавали глупые вопросы.       — Не понимаю. Если Гришу и Зика казнили через год после коронации Эрвина, то кто это писал? — Саша провела рукой по дневнику. — Как он мог знать, что ощущали другие?       — Что это за кавычки? — усмехнулся Христ, искривив губы. — Как будто писали для издательства.       — Ты хоть слышал, что я читала, Леви? — голос Эбигейл зазвучал грубо. — Стукач торопит. Оружие будет через полгода. Лучше бы сдались Марлии тогда!       — Эбигейл, — прогремел Леви устало. — Прежде чем нести такой бред, учебник в руки возьми. Марлийцы вырезали бы всех. История — не сказка.       — Теперь полгода говорить не будет, — фыркнул Христ, потирая плечо. — Леви, а ты, оказывается, умеешь поддерживать беседу.       — В отличие от тебя, я умный и умею держаться в обществе.       Саша провела пальцами по обложке, снова не в силах определить цвет, и вздохнула.       — А мы точно сможем сделать всё, что хочет этот Стукач? — Эбигейл вмешалась в разговор мужчин. — Кто сказал, что Эрен Йегер достоин короны?       — Время покажет, Эбигейл, — проговорил Христ, облизнув губу. — Мы не первые, кто читал этот дневник. Стукач возлагает надежды не только на нас. Мы всего лишь разменные монетки.       Леви наблюдал, как Саша кивнула. В её глазах читалась решимость. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать. Леви резко прервал её. Сухо, чётко:       — Собрание окончено. Не забудьте вещи. — Он резко встал. — Надеюсь, Христ, ты не говорил хозяйке своё настоящее имя?       Его взгляд, холодный и оценивающий, ощупал их, прикидывая, кто первым отправится на виселицу. Задержавшись на Эбигейл и бросив взгляд на Сашу, он отвернулся.       — Да, да… Встречаемся по адресу. Не светимся… — залепетал Христ, провожая глазами его спину. — Кто не умеет стрелять — научим…       Дверь грохнула за его спиной, отрезав их от его ледяного присутствия. В наступившей тишине Христ недоумённо уставился на девушек.       — Он ушёл и так и не дослушал?       — Как видишь, — проскрежетала Эбигейл, ничуть не удивлённая. Она натянуто улыбнулась оставшимся «коллегам», вскочила с дивана и понеслась за братом, оставив в комнате лишь недосказанность.       

***

      Леви шёл к назначенному месту, машинально перебирая в пальцах ту самую марку. Он нашёл её сегодня утром у своего рабочего стола — лежала на самом виду, будто кто-то только что её положил. На марке — женщина с тёмными, скрывающими лицо локонами, она держит меч остриём вверх, что символизирует гибель Тем Смит. Леви всё понял без слов. Это был знак. Приглашение, от которого нельзя отказаться.       Его взгляд упёрся в стоящую на улице Сашу. Одета она была более чем прилично по сравнению с их первой встречей — то ли старалась, то ли скрывала свой статус от посторонних глаз. Саша задумчиво смотрела на парадную, нервно теребя в пальцах тот же крошечный бумажный квадратик, что и он. Тёмные локоны, меч… Её сегодняшнее утро тоже началось с этого безмолвного приказа, найденного на табуретке у двери.       Леви прокашлялся, привлекая её внимание.       — Зачем его таскаешь с собой? — кивнул он на дневник, торчащий из её сумки.       Саша повернулась к нему, криво улыбнулась. Видимо, рабочая неделя выбила из неё всякую доброту.       — Чтобы читать, — кратко ответила она, переводя взгляд обратно на парадную.       Она не выпускала дневник из рук, будто боялась, что единственная нить к правде оборвётся, если она хоть на минуту его выпустит.       — Не веди себя как дура. Не бери с собой его. Если кто-то увидит, ты сдашь нас всех, — отчеканил Леви, злясь на её глупость.       Неделю назад он сам сглупил, решив, что у Стукача нет глаз и ушей, раз он общается письмами. Ослушался и сделал всё наоборот, но почувствовал на себе взгляды незнакомых людей. Торговец, что стругал рыбу, женщина с ребёнком, что шла к швее, повар на его работе, что любезно под тарелку супа сложил клочок бумаги, где было написано:       «Ненужных игрушек ломают быстрее и выкидывают куда охотнее. Будь послушной игрушкой».       Леви ошибся, думая, что из этой игры революционеров можно выйти. Что можно прижать повара, который ничего стоящего так и не сказал.       Разговор не задался, впрочем, как и в течение последующих тридцати минут. Они просто стояли и ждали, пока Христ наконец-то соизволит прийти. Леви мысленно осудил непунктуальность очкарика. Саша лишь спокойно встретила его кивком, как и Эбигейл, что пришла позже всех.       Шагая к снятой комнате, Леви презрительно напомнил о необходимости строгого расписания и осторожности. Это означало только одно: он их всех достанет. Научит приходить вовремя, чётко передавать информацию, ловко уворачиваться от вопросов посторонних и наводить порядок после своего появления.       Саша видела, как Эбигейл дёрнулась от его слов, и взглянула на затылок Леви. Христ смотрел на потрескавшийся потолок, молясь, чтобы нравоучения поскорее закончились. Но Леви был прав. Осторожность — главное правило для них. Если кого-то арестуют, полетит вся их «команда».       Первый урок Леви преподал Христу. Саша наблюдала, как они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда, как Леви задавал вопросы — от лёгких до сложных. Как уверенность Христа пошатнулась, как он путался в своих словах.       — Не сдал, — отчеканил Леви, взглянув на Эбигейл.       Девушка затрясла головой, зная, что не выдержит его взгляд. С Эбигейл всё началось так же. Снисходительность сменилась жёстким допросом, выкорчёвывающим её неуверенность. Через час тишину разрывали лишь её сдавленные всхлипы. Христ не смотрел на них, а Саша, стиснув зубы, наблюдала.       — В следующий раз проверим вашу стойкость к физической боли, — спокойно сказал Леви, отпуская сестру, и ладонью указал Саше сесть напротив.       Браус неуклюже села в кресло, поставила локти на подлокотники и заглянула ему в глаза. Его взгляд будто выворачивал её наизнанку с самых первых секунд. Леви смотрел на её усталые, но такие добродушные глаза. В ответ на некоторые вопросы в её взгляде загорался огонёк, вспыхивал азарт. Ему это не нравилось. Если Саша так и будет продолжать наивно относиться к серьёзному делу, даже из-за шантажа Стукача она первая попадёт в лапы закона.       Леви общался с ней так же, как и с Христом: гасил её наивность, перечёркивал детский трепет, пока не дошло до сути — зачем она здесь.       Её взгляд изменился, губы дёрнулись. Саша напряглась: опять её выставляют наивной дурой. Леви видел, как её брови нахмурились, как огонь в глазах превратился в тайфун, как изменилась интонация в голосе. Она выдержала. Не проронила ни слезинки. Ухмылка Леви заставила Эбигейл толкнуть Христа, который всё ещё приходил в себя после их разговора.       — Не сдала, — сделал вывод Леви. — Но чрезмерная эмоциональность сыграет с тобой злую шутку.       — Теперь наша очередь, — Саша впервые произнесла это с усмешкой, стараясь задеть его.       — Уверена? — Леви приподнял бровь.       — Если ты такой серьёзный и крепкий, как камень, то почему поддался Стукачу? Он знает, куда тебя бить, и поэтому ты здесь, — нарушив весь этикет, которого старалась придерживаться, Саша почувствовала на себе тяжесть его взгляда.       — Ты цепляешься за информацию, которая известна вам всем.       — Так же, как и ты, — Саша встала с кресла.       Христ напряжённо улыбнулся, стараясь подобрать слова, как вдруг Эбигейл спросила, кто умеет стрелять. Саша спокойно ответила, что с двенадцати лет её обучала мать.       — О! — удивилась Эбигейл, но с сомнением посмотрела на неё. — И с чего это?       — Мама тайком охотилась в лесу, денег на пропитание не хватало. Убивала мелкую дичь, пока отец всё это время работал.       — Неплохо. Надо будет найти место для стрельбы.       Леви наблюдал за ними, видел, как заплаканные глаза Эбигейл смотрели на всех, кроме него. Он перегнул палку. Но она и сама понимает, что это не шутки. Леви резко хлопнул в ладоши, привлекая внимание всех.       Они вновь договорились, на чём будут учиться стрелять, пока партия оружия не будет привезена. Христ предлагал тренироваться камнями, чтобы отточить точность. Эбигейл предлагала для начала научиться принимать позу, правильно дышать. Леви молча выслушал их, потом кивнул Саше.       — Ножами, стрелами… если думаете, что не сможете точно попасть в цель. Патроны ограничены, — сообщила она, взглянув на Леви.       Он согласился. Саша слабо улыбнулась. После работы надо было собираться не кучками. Они долго решали, кто с кем будет заниматься и в какие дни. Эбигейл выбрала субботу. Христ безразлично пожал плечами, говоря, что долго наблюдал за военными. Леви сообщил, что возьмёт среду, предупредив, что для Эбигейл будет дополнительная проверка. Саша видела, как Эбигейл чуть не отправилась к праотцам от такой «заботы».       ***       Прошло три месяца с появления четверых революционеров. Леви надел чёрную перчатку, и Эбигейл сжалась, понимая, что сейчас её будут бить. Это повторилось несколько раз. Их оставили в комнате одних. Христ, побитый, дрожащими руками пил чай, пока Саша прислоняла к разбитой губе холодную тряпку. Вердикт для Саши от Леви «справилась» оказался самым лучшим в тот момент, когда он её методично избивал. Бил, таскал, впечатывал в стены. Христ не сопротивлялся, в отличие от Саши. Она, лёжа на полу, дрожащая, со всей дури ударила ногой Леви в промежность.       Его это не просто разозлило. На его лице на долю секунды промелькнуло нечто иное — короткая вспышка уважения, мгновенно задавленная холодной яростью. Она дала ему понять: вместо того чтобы терпеть «учебное» избиение, они должны уметь ещё и противиться этому, давать сдачу. Учиться драться.       Саша с трудом открыла рот, лизнула побитое место. Христ наклонил голову к чаю, пока из носа не потекла кровь.       — Ублюдок, — простонал он, затыкая нос.       — Он нас учит. Лучше страдать сейчас, чем потом, — Саша проговорила спокойно, слыша, как Эбигейл просила его остановиться. Её голос был тихим, но в нём не было ни страха, ни подобострастия. Была усталая констатация факта.       — Бьёт нас, будто у него воспитание Червя, — выплюнул Христ, задрав голову наверх. — Ублюдок, но… всё равно ублюдок, — не найдя оправдания Леви, Христ старался не слушать мольбы Эбигейл перестать её бить.       Пока не услышал оглушительный удар.       — Интересно, она его кочергой ударила или подносом?       Саша привстала, стараясь прислушиваться к открывающейся двери. В коридор вышла Эбигейл, тяжело дыша, откидывая поднос в сторону обуви.       — Ублюдок, — вспылила она, наблюдая, как Леви вышел следом за ней, трогая окровавленный затылок.       Эбигейл надышалась. Саша видела, как она начала его толкать.       — Ты должен меня защищать как старший брат! Не избивать, как щенка поганого! Понравилось, да?! — крикнула она, продолжая толкать его от себя. Дрожащие руки упёрлись в его грудь.       Леви спокойно посмотрел на Сашу и Христа. Его взгляд задержался на Саше на секунду дольше. Он не считал её наивной фанатичкой или обиженной на власть женщиной. В ней он начал видеть человека, который анализировал его подходы и делал выводы. Эбигейл продолжала пытаться его оттолкнуть. Видимо, всплеск адреналина иссяк, сменившись немощной дрожью и истерикой.       — Перегнул, — ответил он, удивив всех. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Все справились отлично. Даже очень.       Его взгляд, затуманенный и рассеянный, остановился на Эбигейл. Она вовремя подхватила его, когда он начал терять равновесие. В мутном калейдоскопе чувств он уловил: испуганное прикосновение к затылку, её прерывистый вздох где-то над собой, неловкую попытку удержать его тело. Леви не отрываясь смотрел на неё, и в этом взгляде, обращённом к сестре, была не просьба о помощи, а молчаливое признание её силы. А затем он перевёл его на Сашу, и в его прищуренных глазах читалось нечто новое — оценка. Расчёт.       — Ублюдок, — сквозь улыбку проговорила Саша, видя, как Эбигейл прислонила его голову к своей груди. Но в её голосе теперь звучала не только злорадная усталость, а нечто вроде понимания правил его игры.       — Да, да, — протараторил Христ, медленно поднимаясь на ноги. Он потер сведённую мышцу, и на его губах на мгновение заплясала кривая, уставшая улыбка. Казалось, он свыкся. Хоть тело ныло, а руки чесались вцепиться Леви в глотку, Христ лишь покачал головой и поплёлся к остальным. Ублюдок. Но их ублюдок.       

***

      

1857 год.

      Время не пощадило это заведение, где раньше собирались «отцы-проказники». Леви сидел, попивая воду, и неотрывно следил за меценатом Дариусом Закклаем. Притворяться «Базилем» ради денег на революцию было последним, на что он надеялся. Стукач, конечно, знал толк в унижениях. Леви моргнул, с трудом скрывая отвращение, пока Дариус, отвлёкшись от их разговора, грубо задрал юбку сидевшей с ним девушки.       Этот пьяный развратник, эта клоунада… Как далеко это было от высоких идеалов революции, о которых твердил Стукач. Саша внимательно слушала картавящую речь Закклая. Непрошенное воспоминание кольнуло её — так же картавил брат. Она резко отвела глаза, чувствуя, как сжимается горло.       — Что с тобой? — бросил Леви, уловив её напряжение.       — Ничего. Дым от сигар, — буркнула она, отводя взгляд.       Леви бросил на неё короткий, брезгливый взгляд. Бросил на стол платок и развернулся к Дариусу. Услышав, как она громко сморкается, он, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Свинья.       Саша сжала платок под столом. Её взгляд скользнул по профилю Леви к Дариусу. Пьяный меценат пытался встать, а его спутница ловко запустила руку в его нагрудный карман.       — Твою, — ругнулся Леви, резко вставая.       Он изящно отозвал Дариуса, железной хваткой заблокировал руку воровки и заставил её сесть. Закклай забормотал, пытаясь собрать воедино расплывающийся образ.       — Как твои дела, Базиль? — еле выговорил Дариус, пока Леви уводил протестующую девицу в сторону.       Проходя мимо Саши, он одними губами беззвучно бросил: «Отвлекай». Саша кивнула. Взяв бокал с дешёвым вином, она неуклюже подошла к креслу Дариуса и с размаху выплеснула ему в лицо содержимое.       — Простите, господин! — вскрикнула она с наигранным ужасом, хватая со стола салфетку. Пока она вытирала ему лицо, её пальцы быстро и ловко вытащили сложенные бумаги из его кармана. — Я такая неуклюжая!       Уловив начало храпа, она бросила салфетку на его лицо и быстрыми шагами направилась к выходу, сунув бумаги в складки платья. Леви, тем временем, под дружелюбные похлопывания по плечу проводил карманницу к столику с рабочими — ровно настолько жёстко, чтобы отбить у неё всякое желание жаловаться. Увидев, как Саша выходит, он тут же последовал за ней.       На улице Саша почти бежала. Леви, прибавив шаг, нагнал её и резко схватил за локоть. Она дёрнулась, но не стала вырываться. Задание было выполнено. Но несвойственное для характера Саши поведение напрягло Леви.       Позже, в комнатке, Саша сидела на диване, уставившись в дневник. Леви, заваривая чай, изредка бросал на неё взгляд.       — Что на неё нашло? — тихо спросила Эбигейл.       Христ, разложив на столе добытые бумаги, попытался вернуть всех к действию:       — Саша! Мы не сможем быть в тот день. Только заказчик.       — Точнее, самоубийца? — безжалостно уточнила она, поднимая на него глаза.       — Мы должны увидеть, что будет, если кто-то осмелится напасть на Смита при всём народе.       — И кто это будет? Червь? Стукач сказал?       — Нет.       Эбигейл, натянуто улыбаясь, внесла поднос с чаем, пытаясь разрядить обстановку.       — А Эрена-то нашли? Где он сейчас? — резко встряла Саша. — Долго мы будем делать вид, что у нас всё идёт по плану?       Леви громко захлопнул дверцу печи. Христ устало снял очки.       — Он может скрываться под другим именем… Наши люди ищут.       — И что? Найдём и вручим ему корону со словами «разбирайся с этим бардаком сам»?       — Примерно так.       — Не смешно. — Саша резко поднялась. — Ты правая рука Стукача. Где ясность? Где план, а не этот набор авантюр? — Она накинула шаль. — Мне пора. И вам не стоит засиживаться.       Её взгляд случайно встретился с взглядом Леви, и в нём на мгновение мелькнула та же пустота, что и в пабе.       — Я тебя провожу, — неожиданно для себя сказал он.       Без вариантов отказаться. На улице напряжение между ними висело в воздухе, пока Леви не разрядил его вопросом:       — Что заставило тебя прослезиться в том пабе?       Саша резко остановилась.       — Он картавил, как мой брат. Его убили полицейские, когда он попытался заступиться за отца. Всё.       Горькая усмешка тронула её губы.       — Ты меня не поймёшь. Так что можешь забыть.       Она пошла дальше, но Леви догнал её.       — Пойму. Не полностью, но пойму. У меня тоже есть свои причины быть здесь. Не такие трагичные, но не менее веские.       Он впервые признался в этом вслух. Саша посмотрела на него с удивлением. Из заносчивого чистоплюя он на секунду превратился в кого-то другого.       Они шли молча. Леви наблюдал за её прямой спиной. Что-то между ними сломалось в тот вечер. И что-то новое, колючее и непонятное, начало прорастать на руинах старого недопонимания. Возможно, впервые он разглядывал её не как проблему или инструмент, а как человека, и это открытие было тревожным и неизбежным. Когда они остановились возле дома, где она снимала комнату, Саша неожиданно для себя спросила:       — Зайдешь на чай? — и сразу же пожалела, вспомнив о состоянии своего жилища. — Только предупреждаю, у меня не музей.       — Я в аду не был, но представляю, — пробурчал он, уже направляясь к парадной. Его собственное согласие удивило его не меньше, чем её.       Саша, мысленно ругнувшись, двинулась за ним. Однокомнатная клетушка действительно была крошечной, особенно по сравнению с его скромной, но чистой квартирой. Леви, скрипя зубами, переступил порог. Его взгляд автоматически выхватил разбросанные вещи, пыль на единственной тумбочке, груду книг на полу.       — Сколько платишь? — спросил он, больше чтобы разрядить обстановку, чем из реального интереса.       Саша назвала сумму. Он лишь коротко кивнул: за эту дыру это было ещё дорого. Она сбросила шаль на потрёпанное кресло и, спотыкаясь о разбросанные сапоги, пробиралась к крошечной кухоньке. Леви, заставив себя не комментировать бардак, заметил, как она аккуратно, почти благоговейно, положила дневник Йегера на единственную свободную полку.       Его взгляд скользнул по комнате, выхватывая детали. Да, беспорядок. Но беспорядок выживания: чистая, но мятая блуза на полу, аккуратно заштопанные штаны, потрёпанные, но ухоженные книги. Не лень, а хаос бедности, где всему есть цена.       Он поймал себя на том, что машинально расправляет складки на её одежде, и резко разжал пальцы. Что за дурацкая привычка — наводить порядок везде, даже в чужой жизни. Сдерживая вздох, он опустился на край кровати, игнорируя внутренний голос, вопивший о нарушении всех правил гигиены. Мягкий пружинный скрип прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.       Саша вернулась с двумя потёртыми кружками и жестяным чайником.       — Держи. Только не жди чудес, — она протянула ему одну из кружек. Аромат был травяным, горьковатым и дешёвым.       Они пили молча. Напряжение медленно таяло, сменяясь усталым, странно комфортным спокойствием. Леви первым нарушил тишину, кивнув на стопку книг.       — Всё это прочла?       — Ага. Особенно вот эту, — она ткнула пальцем в потрёпанный том наверху, и в её голосе впервые прозвучали нотки живого интереса. — Наверное, тебе тут невыносимо. В этой грязи.       — С чего ты взяла? — он отрезал резко, по привычке. — То, что ты из низшего сословия, не делает тебя грязнее других. Грязь — это не там, где пыль. Грязь — здесь, — он ткнул себя пальцем в висок. — А у тебя её нет.       Саша замерла с кружкой в руках, не зная, что сказать на такую неожиданную прямоту. Чтобы скрыть смущение, она потянулась к выключателю. Лампочка, поморгав, зажглась тусклым жёлтым светом.       Леви, щурясь, посмотрел на потолок.       — Надо поменять. Мелькает.       — Ага. Только руки не доходят, — она села на пол, прислонившись спиной к кровати рядом с его ногами.       Тишина снова повисла в воздухе, но на этот раз она не была неловкой. Он смотрел на её затылок, на непослушные пряди, выбившиеся из неудачной причёски. Она слушала его ровное дыхание у себя за спиной. Их взгляды не пересекались, но впервые за всё время остро чувствовали присутствие друг друга.       — Так что за книга? — снова начал он, и его голос прозвучал чуть тише обычного.       — Про географию. Про земли за стенами. Бесполезная ерунда, наверное, — она пожала плечами.       — Принесу тебе на днях другую. Без карт. С интригой. — Он сказал это так, будто объявлял приговор, а не предлагал одолжение.       Саша повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. При тусклом свете его черты казались менее острыми.       — А я тебя научу, как из этой бурды, — она постучала пальцем по своей кружке, — сделать что-то терпимое. Не благодари.       Уголок его рта дёрнулся. Почти улыбка.       — Посмотрим. Сомневаюсь.       Они снова замолчали. Но теперь тишина была обжигающе красноречивой. Они сидели в грязной комнате, пили дешёвый чай и чувствовали, как между ними натянулась тонкая, невидимая нить взаимного интереса — колкая, неудобная и невероятно живучая.       ***       1858 год.       Августовский зной пёк лицо. Леви стоял, опустив голову, стараясь не выделяться в толпе, очарованной визгливой музыкой и поднимающимся флагом империи. Скрипачи выводили мелодию, которая не могла перекрыть ни топот копыт, ни стоны несчастных. Леви смотрел, как загнанные худые лошади метались по раскалённому кругу, волоча за собой измученных, привязанных к сёдлам людей. А в самом центре этого ада, на низком каменном постаменте, сидела белокурая девушка. Она не была восковой фигурой или памятником — она была живой. Сидела под невыносимой жарой, а вокруг вздымались и оседали клубы пыли, поднятые копытами. Её нежное платье пропиталось пылью и потом. Она опустила голову, но в ослабевшей руке по-прежнему сжимала тяжёлый меч.       — Эта дань настолько отвратна, что противно смотреть, — Христ подошёл к Леви, оттянул воротник своей рубашки от шеи.       Ему удалось пробраться сюда по фальшивым документам, что на днях делали Саша и Эбигейл.       — Дань? Кажется, насмешка, что повторяет историю, — Леви сощурился, видя, как горячий воздух искажал черты незнакомки.       Его грудь тяжело вздымалась, и он на секунду приподнял голову. Деревянные балки с трудом скрывали от палящего солнца, и даже это для трибуны среднего класса считалось роскошью. Христ проследил за взглядом Леви и тоже уставился на возвышенную трибуну, где Джон Смит что-то оживлённо доказывал своим советникам, тыча пальцем в сторону арены.       — Стукач подбросил наживку. Посмотрим, клюнет ли наш уважаемый монарх, — бросил Христ, не глядя на Леви. — Ежегодная дань матери Смита. Воссоздают её последний подвиг. Выживешь под солнцем с мечом в руках — получишь свой грош. Романтично, да? Напоминает, кого именно они когда-то принесли в жертву ради этой короны.       — Заткнись, — Леви с силой облокотился на деревянный балкончик, впиваясь взглядом в арену.       Деньги превращали Червей в ходячую приманку для таких извращённых «скачек». Леви не желал быть здесь, но письмо Стукача, сулившее информацию о предстоящем нападении на Джона, заставило его. Он должен был увидеть. Громкий, пересохший хрип негодных кляч порой заставлял Леви отводить взгляд. Леви перевёл взгляд на трибуны, на пухлые, довольные лица аристократов. Леви сжал кулаки. Глоток раскалённого воздуха обжёг горло. Теперь он понимал ту ярость, что видел в глазах Саши. Этот ад нужно было уничтожить.       Леви вздохнул и снова взглянул на скачки. Тучи медленно наползали на арену. Христ стоял возле него, нервно убирал свою кудрявую челку назад, продолжая смотреть за несчастной. Из-за резкого щелчка посреди зрителей Леви и Христ одновременно повернулись в сторону толпы и увидели, как Джона Смита поспешно уводили в безопасное место. Монарх, которого уже уводила охрана, успел помахать рукой человеку, пытавшемуся убить его секунду назад, и что-то крикнуть ему, пока нападавшего скручивали.       Охрана среагировала мгновенно, щитом сомкнувшись вокруг монарха — видно было, что уроки прошлых покушений пошли впрок. Леви наблюдал, как нападавшего поволокли к людям, сдерживавшим лошадей у конюшни. Христ прищурился, стараясь разглядеть лицо несчастного, который пытался вырваться, пытался хоть до кого-то докричаться.       — Стукач подсунул им Червя. Расходный материал, — сухо прошептал Христ, на секунду переглянувшись с Леви.       Леви нахмурился. А что если бы на месте этого несчастного Стукач отослал Сашу… Мысль его ошарашила. Он проводил взглядом Червя, видел, как того заталкивали в седло, как кровь капала на песок. Леви медленно повернулся в сторону монарха. Того, как стервятники, окружали напряжённые члены совета, а сам он, тридцатилетний мужчина, вёл себя как ребёнок. Будто покушения и не было. Он вставал на носочки, несмотря на свой высокий рост, капризничал, когда один из советников умолял не высовываться, твердя, что на него только что случилось покушение.       Но Джон продолжал вести себя как ненормальный. Ребёнок во взрослом теле. Нет, Леви бы понял обычного избалованного аристократа — с такими он часто встречался, — но эта безучастная весёлость после только что случившегося покушения была пугающей. Внезапно их взгляды встретились. Леви замер, но рука короля уже добродушно махала в сторону толпы, в его сторону, словно он приветствовал старого знакомого.       

***

      

1859 год.

      Леви наблюдал, как Саша натянула тетиву. Её поза была непринуждённой, почти расслабленной. Выпущенная стрела рассекла воздух и попала в цель. Саша улыбнулась и услышала хлопки от Христа, который сидел на траве. Шуточно поклонившись его аплодисментам, она передала лук в руки Эбигейл. Леви заметил, что сломанный палец сестры ещё не зажил. Нахмурившись, он позволил Саше сесть рядом и лечь на траву.       — Поднатаскай Христа, из-за своего зрения он косит, — сказал Леви, рассматривая Сашу.       — Да, я заметила. А одолжишь одну книгу из твоей коллекции? — протянула она, увидев, как он упёрся в неё взглядом. Оторванная от блузки пуговица приоткрывала бюстгальтер. Леви машинально схватился за висячую пуговицу, заставив Сашу дёрнуться и приподнять голову. — Я её пришивала!       — Как видишь, нет.       Христ поднял бровь, удивляясь их спокойному общению. Леви заставил Сашу приподняться с травы и пройти в хижину. Саша быстро вошла в дом и принялась разбирать оставшиеся вещи матери. Вдруг она услышала, как Леви попросил её снять блузку, когда нашёл иголку с нитками. Саша согласилась; ткань соскользнула с её плеч. Синяки были на стадии исчезновения, но до сих пор красовались на спине. Саша, не поворачиваясь, протянула вещь. Леви быстро приступил к шитью.       — Какую именно книгу? — переспросил он, прислоняясь к деревянному столу.       — Ну эта с серой обложкой, там ещё роза красуется, — Саша попыталась объяснить, пока Леви её не поправил.       — Фиолетовая обложка, — он увидел, как Саша театрально вздохнула. — И как ты поняла, что не видишь фиолетовые и синие тона?       — Когда вцепилась в подол платья учительницы, что нас учила рисовать. Тогда что-то стряслось, мало того что я перепутала маму, так и подумала, что это она. — Саша через плечо посмотрела на Леви, что кивнул её словам.       — Солдаты, приближенные к монарху, имеют синюю форму, но не думаю, что для тебя будет проблемой различить, кто враг, а кто нет.       — Верно.       Леви встретился с её взглядом, продолжая зашивать пуговицу. Сколько времени он провёл с ней, не сосчитать. Сам же купил ей лампочку, сменил, пока хозяйка комнаты не выселила её из квартирки. Помог родителям Саши перебраться в снятую Стукачём комнату. Познакомился с ними, даже стал для них самым дорогим гостем. Леви было странно ощущать доброту от семейства Браус. В принципе, Кушель тоже приняла Сашу и других ребят спокойной добротой. Постаревшая матушка также нашла общий язык с Христом, иногда называя его по ошибке Кенни. За это время они действительно сблизились. Леви навестил с Эбигейл могилку Сьюзи, названной тётки, старался глазами найти могилу отца, но не нашёл. Время действительно связало их туже, чем могло показаться.       — Будь аккуратнее, — бросил Леви, — в назначенный день, будь аккуратнее. Я дал обещание твоей матери, — сухо добавил он.       — Обещание?       — Чтобы история не повторилась. Твоя матушка сразу поняла, что изменения происходят не просто так.       Саша сгорбилась от слов Леви и тяжело вздохнула.       — А они будут в безопасности, если что-то случится с нами?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неминуемый, как приговор. Леви замер с иглой в руке, его взгляд, обычно такой острый и отстранённый, увяз в её глазах. Видел в них то же, что чувствовал сам — леденящий страх не за себя, а за тех, кого оставили позади. Отложил блузку. Движение было медленным, почти механическим. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Перед его глазами промелькнула страшная картина: а что, если Стукач вскоре кинет её в качестве мишени? Что будет, если невидимый кукловод посчитает Сашу ненужной игрушкой? Сделав последний шаг, Леви почти упёрся в неё, и его охватила такая паника, что он едва не отступил. Но остался стоять. Саша не отпрянула, но плечи напряглись, его взгляд теперь упирался куда-то в уровень её ключиц. Она инстинктивно выпрямилась, и разница в росте стала ещё ощутимее.       Его поднятая рука остановилась, Саша прикрыла глаза, будто ожидая удара. Но его пальцы лишь грубо, почти неловко коснулись её щеки, и ему пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с её взглядом. Впервые он так бесцеремонно дотронулся до её лица, даже грубее, чем ожидал от самого себя. Тлеющий страх, что засел внутри него, несвойственным ему образом превратился в отчаянный огонь. Потерять кого-то из них — то же самое, что потерять осколки нового себя. Выкинуть все невзгоды и удачи, вернуть старого несносного себя. Леви претерпел изменения по отношению к ним, претерпел внезапное желание коснуться её губ.       Он потянулся вверх. Движение было резким, лишённым всякой грации, вымученным. Его рука на затылке притянула её лицо вниз, к себе. Их губы встретились неловко, сначала лишь краешком, и Саша непроизвольно вздрогнула от неожиданности и неудобного угла. Леви почувствовал это и замер, его дыхание стало резким и горячим у её подбородка. Казалось, он вот-вот отпрянет, отругает себя за слабость и нелепое положение.       Но Саша сама наклонилась ниже, смягчив неудобный изгиб. Её губы приоткрылись в тихом, сдавленном вздохе, и это стало знаком. Его вторая рука вцепилась в складки её юбки на бедре, чтобы удержать равновесие. Поцелуй стал глубже, страстнее, но в нём не было ни капли умелой нежности — только грубая, отчаянная искренность, сломанная пополам страхом и долгом. Он был резким, немного влажным и бесконечно нелепым — высокую девушку, склонившуюся к низкорослому и уже немолодому мужчине, который вцепился в неё, будто в якорь. Его рука сжала оголённый бок Саши.       Леви оторвался так же внезапно, как и начал, отступив на шаг и опустив руки. Его грудь тяжело вздымалась — остановился вовремя. На губах Саши осталось ощущение его небрежной, обветренной кожи. Она ничего не сказала. Просто стояла, чувствуя, как горит лицо, и, пытаясь перевести дух, всё ещё склонялась над ним. Леви отвернулся первым, сжав кулаки. Он снова взял со стола её блузку, его движения снова стали резкими и точными, маскируя непривычное возбуждение. Саша опустила взгляд на брюки, с удивлением всматриваясь в видневшийся бугорок — такая реакция на обычный поцелуй, — но Леви её отвлёк.       — Надень, — буркнул он, подавая ей уже зашитую вещь и глядя куда-то в сторону её плеча. — Прохладно становится.       Саша приняла блузку, пальцы её чуть дрожали. Она натянула ткань на плечи, и запах хижины — дерева, пыли и его одежды — на мгновение окружил её.       Прошло четыре года, за которые Леви потратил на тренировки с Сашей столько же сил, сколько она — на то, чтобы не сгибаться в три погибели, разговаривая с ним. И вот теперь, в хижине, ему пришлось тянуться вверх, чтобы дотянуться до её губ, — возможно, это было единственное унижение, на которое он был готов пойти добровольно.       Он уже стоял у двери, спиной к ней, глядя на товарищей через щель в косяке.       — Иди к ним, — сказал он, и его голос снова приобрёл привычные стальные нотки.       Саша быстро вышла. Леви видел, как Эбигейл накинулась на неё после удачного выстрела по мишени, повалила на землю, радуясь слишком громко и буйно. Леви глубоко выдохнул, стараясь успокоить свою ненужную возбуждённость. Прошла пара минут, и Леви вернулся к ним.       

***

      

Февраль.

      

1860 год.

      Пиксис, небрежно покуривая сигару, шарил по столам в конторе завода. За ним по пятам семенил бледный от страха старший по смене.       — Ваши люди любят болтать, — безразлично бросил Пиксис, швыряя на пол стопку идеально сложенных бумаг. — А болтуны мне не нравятся. Особенно те, что дружат с неблагонадёжными.       Он резко заглянул под один из столов, и по его губам скользнула усмешка. Вбежавший стражник что-то прошептал ему на ухо. Пиксис медленно выпрямился.       — Письмо доставлено? Отлично. Пора наносить визит.       Леви шагал по обледеневшей мостовой, снег мерзко лип к подошвам. Он направлялся к трёхэтажному дому на окраине, где его ждали остальные. Христ уже стоял внизу, у парадной, его лицо было бледным, без привычной насмешливости.       — Он пропал, — прошептал Христ, избегая взгляда Леви. — Обыскал все ящики, всё… Письма нет.       — Пропал? Когда? — голос Леви прозвучал низко и опасно.       — Перед арестом Закклая… хотя письмо должно было прийти! — Христ замолчал, словно разрывался внутри, и с его лица наконец слетела вся язвительность. Он боялся. Боялся повторить участь Гриши.       Леви взглянул на фасад здания. Переносица свелась.       — Значит, когда Закклая арестовали, ты скрыл, что Он исчез? — голос Леви был низким и опасным. — Странно, что Он не удосужился снять квартиру в каком-нибудь малолюдном месте, особенно в такой день. Что с другими подгруппами, где они? Обошли, проверили здания? — Леви остро чувствовал: что-то здесь не так.       Его грызла мысль: Стукач — не аристократ. Хитёр, но наивен.       — Да, похоже на то, — нервы Христа сдали. — С другими подгруппами всё хорошо, вроде как, — Христ засомневался, рука нервно коснулась кармана. — Нет, планировка та же, что и в других зданиях, даже если что-то стрясётся, мы будем знать, куда бежать… — Голос Христа был подавлен, он отвёл взгляд от Леви и запустил свои красные пальцы в карман.       — Слишком глупо, Он всегда снимал квартиру с быстрым доступом отхода, а сейчас второй этаж… — Леви насторожился, обвёл взглядом близлежащие улочки, дома, заметив обычный ритм жизни гражданских.       Леви посмотрел сквозь Христа и, не удостоив его более чем секундой своего внимания, толкнул дверь парадной, стал подниматься по лестнице. Подъём давался тяжело, в горле стоял ком отвращения, предчувствие давило с новой силой. Нога наступила на последнюю ступеньку, взгляд упёрся в дверь квартиры. Услышав за ней приглушённый голос Саши, он схватился за ручку. Леви вошёл в квартиру, остро чувствуя каждый звук. Возможно, он ошибается. Возможно, паника Христа беспочвенна, и всё еще можно исправить. Тепло обдало лицо, он сразу услышал на кухне голос Эбигейл, увидел, как она выглянула в коридор и улыбнулась ему.       — Где Христ? Вторая группа скоро будет готова, — предупредила Эбигейл.       В кухне, у стола, Саша проверяла оружие. Риск бракованной партии был высок. Когда их взгляды встретились, Леви почувствовал вкус её губ. После той ночи они не избегали друг друга, признавая, что между ними стало что-то большее. Саша приподняла брови, уставившись на Леви, который не снял обувь и не разделся. Чёрное пальто было местами посветлевшим от времени, что заставило её улыбнуться. Всё же Леви тоже бывал неряшлив. В вопросах особенно.       — Здесь я, — мрачно отозвался Христ, снимая пальто в коридоре. В последний раз надеясь, что просто ошибся. Несколько суток без сна дались ему тяжело. Память подводила. Нырнув рукой в правый карман, Христ начал говорить: — Всё пропало. Стукач исчез. Письма нет.       — Что? — Эбигейл замерла.       — Мы не пойдём туда, — отчеканил Леви.       — Постойте… — нащупав дырку в пальто, Христ испуганно нырнул туда, схватив за угол конверт. — Я в панике забыл... я вроде нашёл. Простите, пожалуйста. — Он вытащил смятый конверт и быстро пробежался глазами по записке. — Да, вот. Он пишет, что всё в деле.       Христ скомкал бумагу и сунул её в карман. Саша и Эбигейл застыли, не понимая, кому верить.       — Да ничего, все на взводе, — скомкано бросила Эбигейл, сама не веря своим словам, но стараясь его поддержать. — Я же говорила, чтобы ты на себя много ответственности не брал, Христ, — буркнула она , заметив его усталую улыбку и стеклянные глаза.       Пока Христ отвлёкся, дверь содрогнулась от удара. Ещё один удар. Дерево треснуло. Леви жестом показал на окно. Эбигейл кивнула и начала его тихо открывать. Саша, увидев, как Леви крадётся в коридор навстречу опасности, инстинктивно сжала в руке приклад. В этот момент дверь с треском поддалась, и Леви крикнул: «Бежать!». Саша вскочила, подбежала к окну и откинула засов. Эбигейл дрожащими руками попыталась приподнять тяжёлую створку.       — Двигай! — прошипела Саша, вцепляясь пальцами в щель рамы и изо всех сил дёргая створку на себя. Дерево скрипнуло, и окно распахнулось. — Лезь первой! — подтолкнула она Эбигейл.       Спрыгнуть со второго этажа казалось меньшим злом, чем попасть в руки полиции. Эбигейл забралась на подоконник, ветер противно ударил в лицо, а взгляд самопроизвольно сорвался вниз.       — Я сломаю себе ноги! — истерично прокричала она, вцепившись в раму и дрожа от ужаса. — Саша, я ноги сломаю!       У Саши перехватило дыхание, сердце заколотилось где-то в горле. Холодная волна страха пробежала по спине. За спиной рванула ругань и грохот борьбы. Саша изо всех сил вцепилась в руку Эбигейл. Леви, увернувшись от пули, уже валил одного полицейского. Второму целиться помешала кочерга Христа.       — Обвели вокруг пальца, — нервно проговорил он, глядя, как Леви одним точным ударом оглушает мужчину.       — Обманули? — ледяным тоном переспросил Леви. — Они нас подставили. Как?       Христ напрягся, не выпустил кочергу из рук — чувствовал с ней хоть какую-то безопасность.       — Нас сдали, Леви. Закклай не выдержал первого допроса, — нервно проговорил он, увидев, как девушки выбежали в коридор.       — Живо, убираемся, — скомандовал Леви, поднимаясь с тела полицейского. Саша судорожно поймала на лету своё пальто, которое кинула ей Эбигейл.       — А оружие?! — в панике крикнул Христ, вбежав на кухню, схватив пару дробовиков и набросив на себя. Саша натянула пальто и пропустила Эбигейл, которая последовала за Леви, и стала ждать Христа.       — Быстрее! — прикрикнула она, видя, как на лестничной площадке Леви прислушивался к приближавшимся снизу шагам.       Он махнул на самый верхний этаж. Христ, успевший выбежать к ним, схватил Сашу за руку, и они ринулись вверх по последнему пролёту. Дрожащие ноги подвели Эбигейл: она споткнулась о порожек и рухнула вперёд. Леви грубо схватил сестру за локоть, поднял на ноги. Их взгляды встретились на секунду. Испуганные глазёнки Эбигейл заставили его лишь крепче сжать её локоть и рвануть за собой к невысокой, покрашенной тёмной краской двери в торце коридора — типичному входу на чердак.       — Христ, оружие! — рявкнул Леви, на ходу выбивая плечом старый, но крепкий замок.       Дверь с скрипом поддалась, распахнувшись в чёрную пасть неизвестности. Леви втолкнул Эбигейл внутрь, пропустил Христа с Сашей и вбежал последним, захлопнув дверь за спиной. Но вместо спасительного выхода на свежий воздух их встретила спёртая, пыльная темнота.       Скудный свет едва пробивался сквозь пыльное слуховое окно, выхватывая очертания груд хлама. Под сводами гулял ледяной воздух.       — Где выход на крышу? — в панике прошептала Эбигейл, вглядываясь в темноту.       Леви уже понял их ошибку и метнулся к дальнему концу чердака, где должен был быть выход на парапет. Его взгляд упал на небольшую, почти игрушечную дверцу, встроенную в скат крыши. Она была завалена старыми ящиками. Сердце у него упало.       С грохотом отшвырнув хлам, он распахнул эту калитку. Перед ними открылся узкий выход на саму крышу, накрытую слоем снега. Саша, выскочив первой, поскользнулась на тонком льду, припорошённом снегом, и едва удержалась на ногах.       Одного взгляда хватило: ловушка. Соседние крыши были смертельно далеки и покаты. Бежать было некуда. Каменный мешок.       Христ, испуганно озираясь на соседние крыши, впихнул Саше дробовик.       — Мы не циркачи! Кто-нибудь шею сломает!       Эбигейл, выглянув за край, сдавленно прошептала:       — Они нас ведь не убьют, если сдадимся?       — Нет, Эбигейл. Погладят по головке, как самых послушных революционеров, — язвительно ответил Христ, получив неодобрительный взгляд от Саши. — Что? Пусть хоть так отвлечётся.       — Заткнись, — отчаянно выдохнула Саша, разворачиваясь к двери на крышу и вскидывая дробовик.       Дверь распахнулась, но на пороге стояли не полицейские. Два испуганных мальчишки, лет по десять-двенадцать, замерли в ужасе. Один, постарше, инстинктивно толкнул младшего за спину, сам заслоняя его. Их рты были завязаны грязными тряпками. Глаза, расширенные от страха, смотрели прямо на ствол ружья.       — Саша, опусти оружие! — резко скомандовал Леви, его мозг молниеносно проанализировал ситуацию. Живой щит.       Младший мальчик, увидев вооружённых людей, забился в истерике, его сдавленные рыки прорывались сквозь кляп. По его замёрзшим, красным щекам текли слёзы. Старший, сам трясясь от страха, прижался к нему. В этот миг из-за спины детей, из темноты лестничной клетки раздался спокойный, металлический голос:       — Бросьте оружие. Или следующий залп будет в спины этих ублюдков.       На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами младшего мальчика. Леви видел, как Саша замерла, её палец ослабел на спусковом крючке. Он видел расчёт в глазах Христа и нарастающую панику Эбигейл.       Именно в эту секунду из-за двери, поверх голов детей, брызнули огненные язычки дульных вспышек. Приглушённый выстрел, потом еще один. Тела мальчишек дёрнулись и рухнули на порог, сбив дверь до конца. Кровь растеклась по обледенелому камню.       — Вперёд! Брать живьём! — прогремела команда.       Вслед за выстрелами, заполняя проём двери, хлынули фигуры в шинелях. Эбигейл закричала. Леви, отшатнувшись от края крыши, увидел, как Саша внезапно дёрнулась и с подавленным стоном схватилась за бок. Между её пальцами тут же выступила и стала растекаться по пальто кровь.       — Сволочи… — прошипел Христ.       Полицейские, пользуясь шоком группы, уже высыпали на крышу, окружая их. Эбигейл, с искажённым от ужаса лицом, судорожно выхватила револьвер и наставила его на ближайшего стражника. Она в панике смотрела, как Саша упала, завалилась на бок, как мёртвые, ни в чём не повинные дети лежали на пути. Она видела, как Леви умолял взглядом не глупить. Не стараться стать той, кем никогда не была.       — Эбигейл, нет!       — Опусти оружие! Немедленно! — раздался новый, властный голос.       В проёме двери, переступив через маленькие тела, возник человек в мундире — повыше рангом. Дот Пиксис, небрежно держа сигару, окинул взглядом всю сцену: своих людей, трупы детей, раненую Сашу, отчаявшуюся Эбигейл с дрожащим револьвером.       Его взгляд упал на одного из стражников, стоявшего ближе всех к Эбигейл. Тот был бледен как полотно.       — А вы, Сельва, почему допустили ранения заложника? Кто вас, ублюдка, в мою команду принял?       Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, Пиксис почти небрежным движением выхватил пистолет и выстрелил своему подчинённому в голову. Тот рухнул рядом с мальчишками.       — Чтобы ни одна пуля не тронула виновных, — уже обращаясь к остальным, произнёс Пиксис, и в его голосе прозвучала ледяная угроза. — Остальных — в карету. Раненую — перевязать, чтобы не сдохла по дороге. Протокол допроса должен быть соблюдён.       Тяжело дыша, борясь с жаром, Саша слышала голос Христа: «Помогите ей!». В глазах потемнело, и на секунду леденящий холод камня под щекой стал шершавыми, в кровяных подтёках половицами родной хижины. Не она сжимала рану на боку — она была маленькой, прижавшейся к стене, и смотрела, как отец, сам весь в крови, давит тряпку на развороченный бок брата.       Тот, захлёбываясь, хрипел горлом, полным крови: «Холодно, так холодно…» — и его глаза стекленели с каждым хриплым, клокочущим вздохом. Этот ужасный, булькающий звук она слышала сейчас в собственном горле. Та же липкая теплота разливалась по ребрам, тот же железный вкус крови на языке. Та же беспомощность.       «Я умру сейчас. Вот так же. Одиноко».       Прошлое наложилось на настоящее. В прорехах сознания она увидела, как её поднимает Леви, окружённый дулами. Сквозь боль и гул в ушах слышала приказы Пиксиса. Тело холоднело, но боль от его прикосновения говорила — она ещё жива.