Неприязнь-связь/ отвращение -любовь

Следующий месяц стал для Северуса Снейпа изощренной и мучительной пыткой, превосходящей все, что он мог себе представить. Он, мастер скрытности и окклюменции, превратился в тень, в безмолвного призрака, обреченного день за днем наблюдать за объектом своего самого жгучего стыда и смятения. Он занимал позицию в зарослях напротив дома №4 на Тисовой улице, зачаровывая пространство вокруг себя на незаметность. Он видел все. Он видел, как тетка Поттера, Петунья, вонзала в мальчика свой острый, как шило, взгляд, когда тот пытался взять лишнюю порцию за столом. Слышал ее шипящие, ядовитые упреки: «Нахлебник!», «Дармоед!», «Надоел хуже горькой редьки!». Он наблюдал, как толстяк Вернон Дурсль своим ревом заставлял вздрагивать посуду в буфете, а его пурпурное от ярости лицо становилось угрозой для самого воздуха в доме. И их сын, эта туша сала с мозгом мокрицы, Дудли, который лишь тупо ухмылялся, получая новые дорогие игрушки, в то время как Гарри перешивал себе старые носки. Но самое страшное было не в этом. Самые страшные были не громкие скандалы, а тихие, будничные унижения. То, как дверь в его каморку , что даже комнатой можно было назвать с натяжкой всегда была приоткрыта, будто он и не заслуживал права на уединение. Как ему поручали самую грязную работу по дому с таким видом, будто оказывали милость. Как его игнорировали, делая вид, что его не существует, пока он не становился удобной мишенью для вымещения злобы. Северус, годами лелеявший в себе ненависть к сыну Джеймса Поттера, ждал, что это зрелище будет доставлять ему садистское удовольствие. Он ждал, что будет с наслаждением наблюдать, как зазнайка-Поттер получает по заслугам. Но ожидаемого злорадства не приходило. Вместо этого в его душе, холодной и выжженной, стало происходить нечто странное и пугающее. Сначала это была лишь сухая констатация факта: мальчик живет в условиях, унизительных даже для дворового пса. Потом — щемящее чувство чего-то знакомого, давно забытого: он ведь тоже вырос в подобной атмосфере безнадежности и презрения. А затем… затем пришло нечто иное. Он начал замечать не только боль, но и тихое, упрямое достоинство, с которым Гарри все это переносил. Как он, стиснув зубы, выполнял бесконечные поручения, не опуская головы. Как он находил утешение в книгах, зачитываясь при свете фонаря украдкой, и на его лице появлялось выражение глубокой, сосредоточенной мысли, так не похожее на ту пустую маску, что он носил в Хогвартсе. Северус видел, как он иногда останавливался в саду, подставляя лицо редкому солнцу, и в его глазах на мгновение вспыхивала не надежда — нет, это было скорее тихое, горькое упрямство, решимость выжить вопреки всему. И однажды, когда толстяк Дурсль за что-то отшлепал Гарри по затылку, заставив его вздрогнуть и прикусить губу, чтобы не вскрикнуть, Северус почувствовал не знакомый привкус злости, а нечто иное. Горячую, почти физическую волну ярости, направленную не на мальчика, а на его мучителей. Рука его сама потянулась к палочке, и ему потребовалось все его самообладание, чтобы не наслать на Вернона Дурсля что-нибудь очень болезненное и унизительное. Это было ошеломляюще. Немыслимо. Он, Северус Снейп, испытывал… жалость? Сочувствие? Желание защитить? Ночью, возвращаясь в свой холодный, пустой дом в Спиннете, он снова вдыхал запах с тех простыней, что теперь хранились не в углу, а в его комоде, тщательно сложенные. И этот запах — запах молодости, несправедливости и тихой стойкости — больше не вызывал отвращения. Он согревал его изнутри, вызывая странное, щемящее чувство вины и… нежности. Он начал ловить себя на том, что ищет в окнах дома Дурслей не признаки опасности, а просто его — читающего, спящим на подоконнике, просто живущего. И каждый раз, застав себя на этом, он яростно ругал себя, пытаясь вернуть прежнюю ненависть, вспоминая Джеймса, его наглую ухмылку, его насмешки. Но образ надменного задиры мерк, растворяясь в силуэте худого, незаметного юноши, который был не похож на своего отца. Совсем не похож. И самое ужасное было в том, что Северусу начало этого… нравиться. Эта тайная опека, это молчаливое присутствие рядом. Он чувствовал себя perverted stalker, подлецом, но не мог остановиться. Он начал испытывать к Гарри Поттеру те самые теплые, странные и абсолютно запретные чувства, которых боялся больше всего на свете. Они прорастали сквозь толщу льда в его душе, как первые хрупкие ростки, и он был бессилен перед ними. Осознание пришло не внезапным озарением, а медленным, коварным отравлением. Как действует редкий, не имеющий противоядия яд — сначала легкое недомогание, потом ломота в костях, а затем — необратимая перестройка всего организма. Северус Снейп, человек, возведший контроль над своими эмоциями в абсолют, с ужасом наблюдал, как знакомый ему мир рушится, замещаясь новой, пугающей реальностью. Его наблюдения за домом Дурслей из добровольно-принудительной обязанности превратились в навязчивую потребность. Он ловил себя на том, что приходит на свой пост раньше и уходит позже, что его взгляд сам ищет в окнах знакомый силуэт, а когда не находит — им овладевает тревожное, глупое беспокойство. Он начал замечать мелочи. То, как Гарри морщит нос, когда читает особенно сложное место в книге. Как он потирает левое плечо, на котором до сих пор, должно быть, болит шрам от укуса загрифа. Как он иногда, оставшись один в саду, закрывает глаза и просто слушает пение птиц, и на его лице на мгновение появляется выражение такого беззащитного, чистого покоя, что у Северуса перехватывало дыхание. И ненависть — та самая, годами лелеемая, питаемая памятью о Джеймсе Поттере, — начала таять. Она не исчезла, нет. Она отступила, уступив место чему-то гораздо более сложному и опасному. Он больше не видел в Гарри зеркальное отражение своего мучителя. Он видел мальчика, изуродованного славой, которую он не просил. Сироту, выросшего без любви. Юношу, несущего на своих плечах неподъемную ношу ожиданий всего волшебного мира. И в котором, вопреки всему этому, теплился неугасимый внутренний свет. Однажды вечером, когда Гарри, закончив мыть посуду, присел на корточки на заднем дворе, чтобы покормить старого тощего кота, прибившегося к дому, Северус почувствовал нечто, от чего его сердце сжалось с непривычной болью. Это была острая, пронзительная нежность. Он смотрел, как Гарри что-то шепчет коту, гладя его грязную шерстку, и в его глазах не было отвращения, лишь тихая жалость и понимание. И Северус понял: он больше не наблюдает за Поттером. Он наблюдает за Гарри. За тем самым юношей из бара, с которым он смеялся и танцевал. За тем, чей запах теперь ассоциировался у него не с паникой и стыдом, а с теплотой и… домом. Это осознание обрушилось на него с сокрушительной силой. Он, Северус Снейп, холодный и циничный мужчина, испытывал нечто к семнадцатилетнему парню. Не просто влечение — это было бы проще, с этим можно было бы бороться. Это было нечто гораздо более глубокое и пугающее. Это было желание оберегать. Желание быть тем, кто сотрет с его лица следы унижения, кто даст ему то спокойствие и принятие, которого он был лишен всю жизнь. Он пытался бороться. Он вызывал в памяти образ Лили, пытаясь затопить новые чувства старой, вечной болью. Но боль была другой. Потеря Лили была похожа на ампутацию — острую, кровавую, навсегда оставляющую пустоту. То, что он чувствовал к Гарри, было подобно семени, прорастающему сквозь асфальт, — медленному, болезненному, но неизбежному и полному жизни. Он стоял в тени зарослей, глядя на освещенное окно каморки под лестницей, за которым маячила тень читающего Гарри, и впервые позволил себе назвать это чувство своим именем. Не одержимостью, не жалостью, не виной. Любовью. Слово прозвучало в его сознании тихо, но с силой разорвавшейся бомбы. Это было абсурдно, неправильно, порочно и опасно со всех возможных точек зрения. Он был его учителем. Он был старше. Он был… он был Северусом Снейпом. Но отрицать это было бесполезно. Это чувство жило в нем, согревая изнутри те места, которые десятилетиями были скованы льдом. Он любил его. Любил его упрямство, его тихую силу, его уязвимость, которую тот так яростно скрывал. Любил того мальчика, что смеялся в баре, и того юношу, что терпеливо кормил бездомного кота. И с этим осознанием пришел не страх, а странное, непривычное спокойствие. Принятие. Он не знал, что будет дальше. Не знал, возможно ли вообще что-то. Но он перестал бежать от этой правды. Он стоял в темноте, охраняя сон того, кого любил, и в его черных, всегда печальных глазах впервые за долгие-долгие годы мерцал не отблеск прошлого, а тихий, робкий отсвет надежды на будущее.