Неприязнь-связь/ отвращение -любовь

Лето, наступившее после того, как пыль на руинах Хогвартса улеглась, а острая боль утрат притупилась до ноющего шрама, было для Гарри странным и непривычно тихим. В доме на площади Гриммо стало просторнее — Гермиона и Рон, связанные теперь не только дружбой, но и чем-то большим, почти всё время проводили в Норе, помогая миссис Уизли и наслаждаясь своим новым статусом. Одиночество, которого он так жаждал в детстве, теперь давило тяжестью пустых комнат и эхом собственных шагов по скрипучим половицам. И в этой тишине его стали посещать мысли. Не те, что были раньше — о битвах, угрозах, о следующем шаге Волан-де-Морта. Они были выжжены из его сознания вместе с частью души в том лесу. Теперь его преследовали другие призраки. Призраки его собственных поступков, слов и… того единственного, самого сбивающего с толку и постыдного воспоминания. Воспоминания о той ночи с Северусом Снейпом. Оно всплывало неожиданно, как вспышка боли в давно зажившей ране. Чаще всего — в предрассветные часы, когда сон бежал от него, а тени в комнате казались особенно густыми. Он лежал и вновь переживал всё, до мельчайших, обжигающих подробностей. Сначала приходил стыд. Горячий, всепоглощающий, заставлявший его ворочаться и зарываться лицом в подушку. Он, Гарри Поттер, провёл ночь со своим профессором. Со Снейпом! Человеком, который годами унижал его, который, как он считал, ненавидел его больше всех на свете. Это было извращённо, неправильно, это шло вразрез со всем, что он знал о себе и о мире. Но затем, сквозь густой туман стыда, начинали проступать другие детали. Не те, что были утром — ледяной ужас в глазах Снейпа, его хриплый крик «Убирайся!». А те, что были до. Тот вечер в баре. Он вспоминал того мужчину. Не профессора Снейпа, грозу Хогвартса, а другого. Высокого, темноволосого, в кожаной куртке, с непривычно свободно ниспадающими прядями волос и… улыбкой. Да, тот мужчина улыбался. Его смех был низким, немного хриплым, но искренним. Он не был злым или саркастичным. Он был просто… человеком. Интересным, загадочным, притягательным. Гарри закрывал глаза и снова видел, как они танцуют. Как сильная, уверенная рука лежит на его талии, ведя его в такт музыке. Он не чувствовал тогда ни давления, ни унижения. Он чувствовал себя лёгким, свободным, желанным. Он смеялся — не потому что надо, а потому что ему было весело. Он говорил, и его слушали — не как героя, не как «мальчика-который-выжил», а просто как Гарри. Молодого парня, который может быть интересен сам по себе. И самое главное — он вспоминал, что ему тоже нравилось. Нравилось внимание этого мужчины. Нравилось, как тот смотрел на него — без ненависти, без страха, без благоговения. С интересом. С желанием. И да, с какой-то странной, глубокой грустью, которую Гарри тогда не понял. Он прокручивал в голове их разговор у барной стойки. Тот мужчина не пытался его поучать, унизить или выведать секреты. Он говорил о книгах, о музыке, об абсурде жизни с таким язвительным, но лишённым злобы юмором, что Гарри ловил себя на том, что смеётся над шутками человека, который в другой жизни терпеть его не мог. А потом… потом была его квартира. Поцелуи. Они не были грубыми или требовательными. Они были… исследующими. Неторопливыми. Полными какого-то неистового, накопленного годами голода, но и нежной, почти робкой осторожности. Прикосновения Снейпа — потому что это был он, Гарри уже не мог себя обманывать — не причиняли боли. Они, как это ни парадоксально, были исцеляющими. Казалось, своими шершавыми пальцами он не просто касался кожи, а снимал с него слой за слоем всю накопленную боль, страх и напряжение. В ту ночь Гарри впервые за долгие годы чувствовал себя не солдатом, не оружием, не символом. Он чувствовал себя просто молодым человеком, который любит и любим. И именно это осознание было самым шокирующим. Он лежал в темноте и по крупицам собирал образ того Снейпа, которого увидел тогда. Не того, кого знал. А того, кто скрывался под маской. Умного, одинокого, израненного человека с горьким чувством юмора и невероятно пылкими, преданными чувствами, которые он хоронил за стеной сарказма. И тогда пришло другое понимание. Понимание, что он, Гарри, не был невинной жертвой в этой истории. Да, он не знал, с кем был. Но он позволил этому случиться. Более того, он желал этого. Он жаждал этой связи, этого признания, этой… близости с кем-то, кто видел в мире ту же тьму, что и он. Мысль о том, что Снейп, должно быть, чувствовал себя после этого ещё хуже, ещё более виноватым и раздавленным, заставляла Гарри сжиматься от новой, странной боли — боли сочувствия. Он вспоминал его лицо утром — не злое, а абсолютно испуганное. Искажённое не ненавистью, а чистым ужасом. Ужасом перед тем, что он натворил. Ужасом перед тем, что Гарри его узнает и воспользуется этим. Ужасом перед самим собой и своими чувствами. Гарри всегда видел в Снейпе силу. Пусть и тёмную, извращённую, но силу. А тот человек утром был… сломлен. И Гарри, сам того не желая, стал причиной этого. Его собственная закрытость, его неспособность говорить о чувствах, его привычка всё носить в себе мешали ему поделиться этим даже с Роном и Гермионой. Это была его тайна. Его рана. Его незаживающий шрам, который болел иначе, чем от проклятия. Он начал по-другому смотреть на их прошлое. На все эти годы взаимной ненависти. Он видел теперь не просто злого профессора и дерзкого ученика. Он видел двух самых защищённых людей в мире, которые по какой-то невероятной, извращённой иронии судьбы нашли друг в друге что-то родственное. Что-то, что притягивало их, как магниты, даже сквозь стену взаимных оскорблений и обид. И он понял самую главную, самую сложную вещь: никто из них не был виноват в том, что случилось. Они были просто двумя одинокими, израненными душами, которые в один момент смогли отбросить свои маски и увидеть друг в друге не врага, а… понимание. И эта ночь, такая болезненная и постыдная в воспоминаниях, была одновременно и самой честной, самой реальной во всей их истории. Он не знал, что будет дальше. Не знал, смогут ли они когда-нибудь говорить об этом. Смогут ли даже смотреть друг другу в глаза. Но тяжёлый камень вины, который он носил в груди всё это время, наконец сдвинулся с места. Он больше не винил себя. И, что удивительнее всего, он больше не винил Снейпа. Он просто скучал по тому мужчине из бара. По тому, кто заставил его почувствовать себя живым, нормальным и желанным. И в глубине души, в самом потаённом её уголке, теплилась крошечная, безумная надежда, что где-то там, за стенами Хогвартса, Северус Снейп тоже иногда вспоминал не своего ученика, а того парня с зелёными глазами, с которым ему было так легко и так по-человечески хорошо.