Неприязнь-связь/ отвращение -любовь

Северус Снейп сидел в гробовой тишине своего кабинета, и мир переворачивался с ног на голову, обретая новую, пугающую ось. Его ум, острый и аналитический, выстроил логическую цепь там, где раньше видел лишь хаос позора и отвращения. Книга лежала раскрытой на коленях, а слова «Арнос» и «Сонра» пылали в его сознании, как раскаленные руны. Он перечитал главу о зарождении связи снова, и внезапно щелчок прозвучал в его голове с почти физической силой. *«Арнос… защитник, опора, дающий импульс…»* Его воспоминания о той ночи, которые он пытался выжечь, теперь нахлынули с новой, ослепительной ясностью. Он не был пассивным участником. Он был инициатором. Это он подошел к нему в баре. Это он заказал тот напиток. Это его руки вели Гарри в танце, притягивая к себе с силой, которую он не мог объяснить. Это он, в конце концов, привез его к себе домой. Он был не Сонрой. Он был **Арносом**. Магия избрала *его* источником, защитником, тем, кто дает начало. А Гарри… Гарри был тем, кто принимал. Той глубокой, тихой гаванью, которой он, Северус Снейп, так отчаянно, сам того не ведая, искал. И эта мысль не несла облегчения. Она несла сокрушительную волну новой, всепоглощающей вины. Он, Арнос, чья роль — оберегать и поддерживать, наутро оттолкнул своего Сонру. Он выгнал его вон, орав от ужаса и стыда. Он нарушил самый sacred долг, данный ему магией. И тут, как по волшебству, воспоминания хлынули, уже не смутные и отрывочные, а яркие, тактильные, обжигающие. Он вспомнил **вкус**. Вкус его губ — сладковатый от коктейля, с горьковатым привкусом чего-то уникального, что было просто… *им*. Вкус кожи на его шее, соленый от легкой испарины танца. Он вспомнил **руки**. Тонкие, но сильные пальцы, вцепившиеся в его плечи, когда он прижал его к стене в прихожей. Шершавые ладони, скользившие по его спине под рубашкой, и его собственные, большие и неуклюжие, дрожащие, когда он касался той шелковистой кожи на его бедрах. И **стоны**. Тихие, прерывистые, вырывавшиеся из его губ, когда его поцелуи спускались ниже. Негромкие, доверчивые, полные того самого удивления и жажды, которые заставляли его, Северуса, чувствовать себя не монстром, а богом. И **тело**. Гладкое, гибкое, почти безволосое, горячее под его ладонями. Худощавое, но сильное, отзывающееся на каждое его прикосновение вздрагиванием и тихим вздохом. Он вспомнил, как оно аркой выгнулось под ним, и как он сам, завороженный, не мог оторвать от него глаз. Он не просто «провел ночь». Он *парил*. Он горел. Он был жив так, как не был жив никогда — ни до, ни после. И это было не просто физическое наслаждение. Это было… возвращение домой. К чему-то, о чем он даже не подозревал. И он сам, своим жестоким утренним отречением, все это разрушил. Снейп содрогнулся. Рука непроизвольно потянулась к горлу, словно он мог перехватить рыдание, подступавшее из самой глубины его being. Он не просто ошибся. Он осквернил самый sacred акт доверия, который только может быть. Он был избран, чтобы быть силой, защитой, опорой, а вместо этого стал источником новой боли. Он посмотрел на свои руки — те самые, что касались Гарри с такой нежностью, — и ему захотелось отрубить их. Он был Арносом, который предал своего Сонру. И от этого осознания не было спасения. Оно было горше любой ненависти, острее любого лезвия. Это была рана, которая никогда не заживет, потому что она была нанесена не врагом, а им самим. И он должен был жить с этим. Он поднялся, как марионетка, чьи нити дергает невидимая, могущественная сила. Его тело, тяжелое и неповоротливое от осознания, двигалось само, ведомое первобытным инструментом, тем самым древним зовом Арноса, который теперь звучал в его крови нестерпимо громко. Его ноги сами понесли его по темному коридору, мимо полок с зельями, чьи сложные формулы теперь казались детской забавой по сравнению с алхимией, происходившей в его собственной душе. Он толкнул дверь в спальню. Воздух здесь был неподвижным, спертым, но для него он был наполнен одним-единственным, самым опьяняющим ароматом. Он не зажег свет. Лунные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, выхватывали из мрака очертания кровати. И на ней — две сложенные стопкой святыни. Простыни, на которых они лежали. И серая, поношенная хлопковая майка, которую он, вор и безумец, украл тем летним утром. Северус замер на пороге, его грудь болезненно вздымалась. Тяга к Поттеру, которую он так яростно отрицал, обрушилась на него теперь с утроенной силой, подкрепленная не просто желанием, а глубинным, магическим *знанием*. Он был Арносом. Его место было рядом с его Сонрой. Защищать. Оберегать. И он сбежал. Словно во сне, он сделал шаг, потом другой. Он опустился на колени перед кроватью, не в силах выдержать тяжести собственного тела и вины. Его длинные, бледные пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрожали, когда он коснулся ткани. Сначала он взял майку. Он поднес ее к лицу, уткнувшись в мягкую хлопковую ткань, и сделал глубокий, сдавленный вдох. Запах ударил в ноздри, знакомый и сводящий с ума. Легкий запах пота, соли кожи, дешевого мыла… и под этим — тот самый, неуловимый, чистый аромат *него*. Аромат молодости, солнечного света и той внутренней силы, которую Северус теперь понимал как силу Сонры. Это был запах дома. Того дома, который он сам же и разрушил. Он зажмурился, и по его щекам, вопреки всем годам тренировок самоконтроля, покатились тихие, жгучие слезы. Они капали на ткань, впитываясь в нее, становясь ее частью. Потом его руки потянулись к простыням. Он сгреб их в охапку, прижимая к груди, к лицу, погружаясь в них с тем же отчаянием, с каким тонущий хватается за соломинку. Он зарывался лицом в складки, вдыхая, вдыхая, пытаясь вдохнуть в себя не просто запах, а самую суть того мгновения, того ощущения полного покоя и принадлежности, которое он испытал лишь однажды в жизни — с ним, в этой постели. Он вспоминал все. Каждый стон, вырвавшийся из тех губ. Каждый вздох. Каждое доверчивое прикосновение. Теперь эти воспоминания были не пыткой. Они были мукой и благословением одновременно. Он плакал тихо, беззвучно, его плечи содрогались от рыданий, которые он не в силах был сдержать. Он был мастером окклюменции, способным запереть свои мысли в глубочайших склепах разума. Но как запереть то, что жило не в разуме, а в крови? Как отрицать зов, который исходил из самой сердцевины его магии? Он сидел на полу в луне света, прижимая к себе украденные реликвии своего единственного счастья, и понимал, что проиграл. Он проиграл войну с самим собой. Судьбой. Магией. Он принадлежал Гарри Поттеру. Все его ненависть, его гордыня, его попытки сопротивляться — были всего лишь жалким трепетом мотылька, бьющегося о стекло, за которым сияло его солнце. И теперь ему предстояло решить, что делать с этой капитуляцией. Остаться здесь, на холодном полу, погребенным заживо под грузом своего раскаяния и тоски? Или… найти в себе силы, чтобы встать. Чтобы попытаться все исправить. Чтобы найти своего Сонру и попросить прощения не как униженный проситель, а как Арнос, нашедший, наконец, свою истинную цель. Но для этого нужна была храбрость, которой он, Северус Снейп, боялся больше, чем смерти. Изможденный внутренней бурей, Северус не нашел сил подняться с пола. Словно подкошенный, он так и остался на коленях, а потом медленно, с тихим стоном, рухнул на бок, прижимая к груди смятые простыни и зажав в кулаке у лица серую майку. Прах и слезы на его щеках смешались с тканью, но он уже не обращал на это внимания. Дыхание его, сперва прерывистое и тяжелое, постепенно выравнивалось, убаюканное единственным утешением — ее запахом. Запахом *него*. Запахом потерянного рая. И сон пришел к нему не как бегство, а как милость. Не черная, пустая пустота, в которую он обычно проваливался, а яркий, живой, ошеломляюще реальный мир. Он стоял на кухне светлого, незнакомого дома. Солнечные лучи играли в паре, поднимающемся от его кружки с утренним кофе. Аромат был насыщенный, горьковатый — именно таким, как он любил. Но это был не главный запах. Воздух был наполнен сладковатым запахом свежей выпечки, воска для мебели и… чего-то теплого, молочного, что ассоциировалось с чистотой и жизнью. И тишина была не абсолютной. Она была наполнена мягким, уютным гулом — мерным постукиванием его ложки о керамику, тихим потрескиванием огня в камине и… Снейп обернулся. У большого панорамного окна, залитого светом, стоял диван. И на нем, уткнувшись босиком в мягкий плед, сидел Гарри. Его волосы были такими же непослушными, но лицо… лицо было спокойным, умиротворенным, а на губах играла легкая, сонная улыбка. Он был одет в просторную мягкую рубашку, и его руки лежали на огромном, округлом животе. Он что-то тихо напевал, гладя ладонью по напряженной коже, и Северус с замиранием сердца увидел, как под его рукой выпячивается маленькая пяточка или локоток в ответ на прикосновение. Это было так естественно, так правильно, что у Северуса перехватило дыхание. Никакого ужаса, никакого стыда. Только глубокая, всепоглощающая нежность и чувство такого покоя, которого он не знал за всю свою жизнь. И тут мимо него, визжа от восторга, пронесся на игрушечной метле маленький ураган с черными, непослушными волосами и сияющими зелеными глазами. Мальчик. Их мальчик. Их первенец. — Папа! Смотри, как быстро! — закричал он, и его звонкий смех заполнил комнату. Северус не удержался и улыбнулся. Не саркастической усмешкой, а настоящей, широкой, непривычной улыбкой, от которой щеки заболели. — Помедленнее, сорванец, — сказал он, и его собственный голос прозвучал непривычно тепло и спокойно. — Ты разбудишь своего брата или сестру. Мальчик затормозил, оставив на полированном полу воображаемый след, и подбежал к дивану, старательно забираясь к Гарри на колени, обходя большой живот. — Он уже проснулся! — объявил он важно, прикладывая ухо к животу. — Он стучит ножкой! Привет, малыш! Я твой старший брат! Гарри рассмеялся, этот звук был самым прекрасной музыкой для Северуса, и обнял мальчика одной рукой, другой продолжая гладить живот. — Он очень рад тебя слышать, — сказал он, и его взгляд встретился со взглядом Северуса через комнату. В этих изумрудных глазах не было и тени былой боли или недоверия. Только любовь. Полное, абсолютное доверие и безмятежное счастье. Он улыбнулся Северусу, и тот почувствовал, как что-то теплое и огромное распирает его изнутри. Это был не сон. Это было воспоминание из будущего. Предвкушение. Обетование. Он сделал глоток кофе, наслаждаясь горьковатым вкусом и этой идеальной картиной перед ним — его любимый, вынашивающий их ребенка, их сын, такой живой и счастливый. Его семья. Его дом. Его истинное предназначение, данное ему магией. Он хотел, чтобы этот сон длился вечно. Резкий скрип пролетавшей за окном совы вырвал его из объятий утопии. Он открыл глаза. Холодный пол. Мрак. Давящая тишина его настоящей спальни в Спиннете. И в ноздрях — слабый, уже почти угасший запах на простынях, который теперь казался не утешением, а жестокой насмешкой. Он лежал, не двигаясь, пытаясь удержать в себе остатки того тепла, того абсолютного счастья. По щекам снова текли слезы, но на этот раз — тихие, безнадежные. Он знал, что должен сделать. Он не мог больше жить в этом холодном кошмаре, когда видел, каким может быть его настоящее. Даже если его ждет отвращение и ненависть. Даже если его выставят вон. Он должен был попытаться. Ради того мальчика на метле. Ради того света в зеленых глазах. Ради того, чтобы однажды испить свой утренний кофе в лучах настоящего солнца.