Неприязнь-связь/ отвращение -любовь

«Как спал?» — голос Северуса прозвучал низко, прямо над ухом Гарри, все еще хрипловатый от сна, но без привычной резкости. Его рука лежала на его боку, большой палец бессознательно водил по коже маленькими кругами. Гарри потянулся, как кот, чувствуя, как приятно ноют мышцы, и сладко замер, ощущая легкую, едва заметную боль в спине. Он крякнул, утыкаясь носом в шею Северуса. «Хорошо, — выдохнул он, и его голос был размочаленным, довольным. — Но спина…» Он не договорил, лишь немного изогнулся, давая понять, где именно. Гарри вздохнул, и это был глубокий, блаженный выдох, в котором растворилось последнее напряжение. Он почувствовал, как губы Северуса коснулись его макушки — нежно, почти благоговейно. Это был не страстный поцелуй, а печать. Тихий знак «я здесь», «все хорошо». А потом его руки. Те самые большие, шершавые ладони, что обычно сжимали стеклянные колбы или с силой впивались в складки мантии, теперь лежали на его… на его пятой точке. Той самой, что всегда была источником неприятностей, вечно втягивая его в авантюры, получая тычки от Дурслей и ушибы от падений с метлы. Но сейчас… сейчас эти ладони не шлепали и не отталкивали. Они лежали на ней с такой… обжигающей нежностью. Одна рука просто покоилась там, тяжелая и теплая, утверждая свое право на владение, а пальцы второй медленно, лениво водили по округлости, словно гладя дорогую, хрупкую вещь. Это было настолько непривычно, настолько ново, что Гарри снова почувствовал прилив смущения, смешанного с щемящей сладостью. Его «пятая точка», всегда находившая приключения сама, теперь сама была приключением. Но приключением совсем иного рода — тихим, ласковым, полным безопасности и какого-то невероятного, глубокого принятия. И он бессильно растаял в этих прикосновениях, позволяя им смыть последние следы стыда и неуверенности. Северус ухмыльнулся, и его ухмылка была слышна даже в тембре его голоса — низкого, бархатного и полного неподдельной нежности. «Тебе нравится, когда я тебя целую в макушку…» — это было не вопрос, а констатация факта, произнесенная с легким, почти хищным удовольствием. Его губы снова коснулись его волос, задерживаясь там на секунду дольше, вдыхая запах секвойи и солнца. «А вот то, что я положил руку на твою ягодицы, — он продолжил, и его пальцы слегка сжали упругую плоть под своей ладонью, — тебя смущает довольно сильно.» В его голосе звучала легкая, насмешливая нотка, но беззлобная, скорее — умиленная. Его рука не убиралась. Наоборот, она начала медленно, почти лениво двигаться, ладонь скользила по коже, ощущая каждый миллиметр, каждую дрожь, которую вызывало его прикосновение. «Но они такие мягкие… — он прошептал уже прямо в его ухо, и его дыхание стало горячее, — и теплые…» Пальцы его второй руки присоединились к первой, теперь он гладил обе ягодицы, с невероятной, почти гипнотической нежностью. «И все покрыты только моими поцелуями, — его голос стал тише, но в нем зазвучала та самая, первобытная, собственническая нота, от которой по спине у Гарри побежали мурашки, — и больше ничьими.» В этих словах не было угрозы. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность и обещание. Обещание того, что так будет всегда. Что это его территория. Его право. Его привилегия — касаться, целовать, обладать. И Гарри, несмотря на пылающие щеки, не хотел ничего другого. Понимание мелькнуло в черных глазах Северуса. Его собственная спина, привыкшая к жестким матрасам и годам напряженной осанки, тоже отзывалась легкой, приятной крепатурой. Но его забота в мгновение ока сфокусировалась на Гарри. Его рука сползла с бока на поясницу, и сильные, умелые пальцы — те самые, что так точно отмеряли ингредиенты для зелий, — легли на напряженные мышцы. Он не просто погладил. Он начал массировать — нежно, но с уверенным давлением, находя узлы напряжения и мягко разминая их. Его прикосновение было одновременно профессиональным и бесконечно нежным. «Виноват, — пробормотал он прямо в его волосы, и в его голосе слышалась тень той самой старой, вечной вины, но теперь смешанной с новой, теплой заботой. — Я… забыл о бережности.» Гарри издал тихий, блаженный стон, растекаясь под его пальцами. «Не останавливайся, — прошептал он в его кожу. — Это приятно. Напоминает…» Он замолк, слегка смутившись. «Напоминает что?» — тихо спросил Северус, не прекращая движений. «Что все по-настоящему, — выдавил наконец Гарри. — Что это не сон. Что ты здесь.» Голос Гарри прозвучал приглушенно, уткнувшегося лицом в его шею, слова были немного смазаны, но от этого не менее весомы. Они повисли в тихом утреннем воздухе, наполненном пылинками, танцующими в солнечных лучах, и запахом их общих тел. Рука Северуса на его спине замерла на секунду. Казалось, даже сама комната затаила дыхание. Затем его пальцы снова пришли в движение, но теперь их прикосновение из просто массажного стало… иным. Более осознанным. Более благоговейным. Он наклонился еще ближе, и его губы коснулись виска Гарри — не страстно, а с бесконечной, немой нежностью. «Тогда спи, — его бархатный бас пророкотал прямо у него в ухе, тихий и безоговорочный. — Я буду здесь. Всегда. Чтобы убедиться, что твой сон… наш сон… никогда не закончится.» В этих словах не было поэтической красивости. Была лишь стальная, непоколебимая уверенность. Обещание. Заклятие, произнесенное не на древнем языке, а на языке прикосновений и тишины, что была между ними. Он не просто говорил, что останется. Он заявлял, что это — их реальность, и он сделает все, чтобы ее защитить. И Гарри поверил. Полностью. Без остатка. Он расслабился в его объятиях, позволив той приятной ломоте в спине и надежным рукам, державшим его, уверить себя в этом. В том, что самое большое волшебство — это не магия в их жилах, а это право — просыпаться вот так. И желать, чтобы это длилось вечно. Голос Гарри дрогнул, пробиваясь сквозь ком в горле. Эти слова, такие простые и такие огромные, висели в воздухе, наполняя комнату тихим, щемящим светом. Северус замер. Его рука на спине Гарри перестала двигаться, просто прижалась к ней ладонью, чувствуя под собой тепло и жизнь. Он закрыл глаза, сглотнув. Благодарность Гарри обжигала его, как раскаленное железо, потому что он до сих пор не мог принять ее, не чувствуую острого жала собственной вины. «Не благодари,» — его собственный голос прозвучал хрипло, почти срываясь. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Гарри в глаза, и в его темных, бездонных глазах плескалась буря — боль, стыд и та самая, неподдельная нежность, что теперь стала его второй натурой. — «С каждым разом мне кажется, что это ты помог мне. Это я должен благодарить тебя…» Он сделал паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые никогда не давались ему легко. «…за то, что в ту ночь ты обратил на меня внимание. Такой… светлый. Настоящий. За то, что не оттолкнул потом, когда я… когда я был монстром. За то, что доверился мне, хотя я этого был недостоин.» Его пальцы сжались на спине Гарри, и он снова отвел взгляд, не в силах выдержать сияние этих изумрудных глаз. «Но мне до сих пор больно за то утро,» — выдохнул он, и в этих словах прозвучала вся горечь, вся само ненависть, что копилась в нем годами. — «За тот ужас в твоих глазах. За те слова, что я сказал… Я… Я разрушил что-то хрупкое и прекрасное одним махом. И это… это никогда не перестанет мучить меня.» Он говорил не для того, чтобы вызвать жалость. Он просто выкладывал перед ним свою старую, гноящуюся рану, признаваясь в самом своем большом провале. Потому что теперь, после всего, он был должен ему правду. Всю правду. Даже самую уродливую. Слова Гарри, тихие, но невероятно твердые, повисли в воздухе, словно рассеивая тяжелые тучи надвигающейся бури. Они были не утешением, не прощением — они были мостом, переброшенным через пропасть прошлого, прямо в настоящее. Северус замер, вслушиваясь в их тихий отзвук. Главное — это то, что сейчас, и то, что будет дальше… Он смотрел на Гарри, на его серьезное, прекрасное лицо, на глаза, в которых не было упрека, а было лишь понимание и та самая, непоколебимая воля, что всегда его характеризовала. И что-то щелкнуло внутри него. Острая, грызущая боль вины не исчезла — она, возможно, никогда не исчезнет полностью. Но она отступила, уступив место чему-то более мощному. Принятию. Принятию этого дара, который ему предлагали — возможности оставить груз прошлого там, где ему и место, и идти вперед. Он медленно выдохнул, и с этим выдохом из его плеч словно свалилась тонна камней. Его взгляд смягчился, наполнившись новой, безмерной благодарностью — не за прошлое, а за это настоящее и за обещание будущего. «Да, — его голос прозвучал чище, без прежней хрипоты. Он снова притянул Гарри к себе, прижавшись лбом к его виску, и его рука на спине снова задвигалась — уже не массажируя, а просто гладя, ощущая живое тепло под своей ладонью. — Ты прав. Всегда прав в главном.» Он замолк, вдыхая его запах — запах своего настоящего и своего будущего. «Тогда… давай смотреть вперед, — прошептал он. — Вместе.» Эти два слова — «вместе» — значили для него больше, чем все клятвы и заклинания мира. Они означали, что ему больше не нужно тащить свой груз в одиночку. Что у него есть тот, кто поможет нести его. И тот, ради кого стоит идти дальше — в то самое «дальше», которое уже не пугало, а манило бесконечными возможностями. Идилия была хрупкой, сияющей, как мыльный пузырь, и так же уязвимой. Мысль о Дамблдоре пролетела в сознании Северуса острой, холодной иглой — расчетливой, ядовитой, полной планов мести и раскрытия правды. Нужно действовать. Нужно найти рычаги, доказательства. Нужно разрушить его… Но его взгляд упал на Гарри. На его расслабленное, доверчивое лицо, прижатое к его груди. На длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки. На безмятежную улыбку, трогающую уголки губ. На его руку, лежащую на его собственная грудь с такой простой, абсолютной собственностью. И все эти ядовитые, острые мысли… испарились. Растаяли, как иней на солнце под теплом этого взгляда, под ощущением этого доверия. Месть подождет. Расплата подождет. Старый интриган в своих радужных мантиях подождет. Потому что прямо сейчас, в этой тихой комнате, в его arms, находилось нечто бесконечно более ценное и хрупкое. Его чудо. Его счастье. Его настоящее. И Северус, отбросив на время тяжелые планы и гнет прошлого, просто глубже притянул Гарри к себе, чувствуя, как тот тихо вздыхает от удовольствия. Он закрыл глаза, погрузив лицо в его волосы, и позволил себе просто быть. Быть здесь. С ним. Ради этого мгновения покоя, ради этой идиллии, которую он будет защищать до последнего вздоха. Всё остальное могло подождать. Гарри приподнялся на локте, его изумрудные глаза внимательно изучали лицо Северуса, улавливая малейшие тени на обычно непроницаемом лице. «Что-то не так?» — спросил он тихо, его брови слегка сдвинулись в легком беспокойстве. Северус встретил его взгляд, и на его губах появилась редкая, почти неуловимая улыбка. Он провел пальцами по его щеке, сметая невидимую пылинку. «Нет, все хорошо, — его голос звучал спокойно, почти лениво. — Вот думаю, может, вечером снова сходим вместе в тот бар?» Гарри фыркнул, и легкий, счастливый смешок вырвался из его груди. Он представил себе картину: они вдвоем, переступают порог «Залива». Он — уже не «местный недотрога», а Северус — уже не загадочный незнакомец в кожаной куртке. «Думаю, все удивятся, что «мальчик-недотрога», как меня прозвали, придет с тем, с кем в прошлый раз ушел, — он ухмыльнулся, и в его глазах запляшали озорные искорки. — А теперь придет в виде его парня. С длинными волосами и… — он покосился на Северуса, — с таким вот грозным и абсолютно счастливым Арносом на поводке.» Он произнес это с такой легкой, беззаботной иронией, что Северус не удержался и издал низкий, хриплый звук, что-то среднее между кашлем и смехом. Его рука обвила талию Гарри и притянула его ближе. «Поводок? — он приподнял одну угольную бровь, но в его глазах не было и тени настоящего недовольства, лишь смутная тень amusement и обжигающей нежности. — Это еще посмотрим, кто кого на поводке водит, мистер Поттер. Но идея… — он сделал паузу, как бы обдумывая, — имеет свой шарм. Пойти туда снова. Уже как мы. Без масок.» Мысль была более чем заманчивой. Вернуться на место, где все началось, но уже совсем другими людьми. Не как случайные собутыльники, а как пара. Как две половинки одного целого. Чтобы их магии, теперь сплетенные воедино, зазвучали в том самом зале в новом, совершенном аккорде. «Только на этот раз, — добавил Северус, и его голос стал низким и обволакивающим, — я буду заказывать тебе безалкогольные коктейли. С вишней. И зонтиком.» Гарри чуть покраснел, и румянец выступил на его щеках такими же алыми, как те самые вишни в безалкогольном коктейле. Он прикрыл лицо ладонью, но смех так и прорывался сквозь пальцы. «А то что-то мне кажется, если я выпью, — фыркнул он, — то моя поясница, и искусанные ноги, и засосы на пояснице могут стать еще… выразительнее.» Он закончил фразу сдавленным смехом, пряча разгоряченное лицо в плече Северуса. Тот ответил не словом, а действием. Его губы нашли то самое место на шее Гарри, где уже красовался один свежий засос, и прикоснулись к нему — нежно, но с обещанием. Губы скользнули чуть ниже, к ключице, оставляя на коже легкий, влажный след, который тут же начал розоветь. «Тогда, возможно, — его голос прозвучал низко и немного грозно, но в нем явственно читалось наслаждение ситуацией, — нам стоит остаться дома. Чтобы дать… выразительности… проявиться в более… контролируемых условиях.» Его рука скользнула под простыню, ладонь легла на ту самую, уже ноющую поясницу Гарри, и принялась медленно, снимая напряжение, разминать мышцы. Но в этом прикосновении была не только забота. Было и обещание. Обещание того, что вечер будет долгим, и «контролируемые условия» могут оказаться не такими уж и контролируемыми. «Или, — продолжил он, его дыхание горячим шепотом касалось уха Гарри, — мы можем пойти в бар. А потом… посмотрим, насколько выразительными ты захочешь стать к концу вечера.» Выбор, конечно же, был очевиден. И он не имел никакого отношения к публичным местам и коктейлям с зонтиками. Гарри еще глубже зарылся лицом в шею Северуса, как будто пытаясь спрятаться от собственной смелости и от того обжигающего взгляда, что чувствовал на своей коже. Его слова, произнесенные в складки его рубашки, были смущенным шепотом, полным искреннего изумления. «Я и не подозревал, что ты такой… ненасытный… — он сдавленно рассмеялся, и смех его был теплым и сбитым с толку. — После такого активного дня…» Он сделал паузу, собираясь с духом, чувствуя, как его щеки горят. «…я бы сходил в бар вечером… и, может быть, снова занялся… этим… — он снова замолк, смущенно мну fabric рубашки Северуса пальцами. — Но пока что… меня это только смущает. Всё это. Так… быстро. Так… интенсивно.» Он выдохнул, и в его голосе послышалась легкая, растерянная дрожь. Он не отказывался. Нет. Он просто признавался в своей уязвимости, в том, что этот водоворот чувств, эта новая, всепоглощающая реальность, в которой он оказался, немного пугала его своей силой и стремительностью. Северус не засмеялся и не стал подтрунивать. Вместо этого его объятия стали еще надежнее, еще защищеннее. Он чувствовал это смущение, эту робость под слоем смеха и откровенности. «Мы никуда не торопимся, — произнес он тихо, его губы коснулись виска Гарри. — Ни в бар, ни… ни в что другое. — Его рука продолжала медленно гладить его спину, успокаивающе, без какого-либо скрытого умысла. — Мы можем просто лежать. Или говорить. Или молчать. Всё, что захочешь.» Он давал ему пространство. Давал возможность привыкнуть, осознать, принять этот новый ритм их жизни в его собственном темпе. Потому что его «ненасытность» проистекала не из эгоизма, а из изумления и жадности к этому newfound счастью. Но он был готов сдерживать ее столько, сколько потребуется. Ради него. Гарри вздохнул, и это был глубокий, блаженный выдох, в котором растворилось последнее напряжение. Он почувствовал, как губы Северуса коснулись его макушки — нежно, почти благоговейно. Это был не страстный поцелуй, а печать. Тихий знак «я здесь», «все хорошо». А потом его руки. Те самые большие, шершавые ладони, что обычно сжимали стеклянные колбы или с силой впивались в складки мантии, теперь лежали на его… на его пятой точке. Той самой, что всегда была источником неприятностей, вечно втягивая его в авантюры, получая тычки от Дурслей и ушибы от падений с метлы. Но сейчас… сейчас эти ладони не шлепали и не отталкивали. Они лежали на ней с такой… обжигающей нежностью. Одна рука просто покоилась там, тяжелая и теплая, утверждая свое право на владение, а пальцы второй медленно, лениво водили по округлости, словно гладя дорогую, хрупкую вещь. Это было настолько непривычно, настолько ново, что Гарри снова почувствовал прилив смущения, смешанного с щемящей сладостью. Его «пятая точка», всегда находившая приключения сама, теперь сама была приключением. Но приключением совсем иного рода — тихим, ласковым, полным безопасности и какого-то невероятного, глубокого принятия. И он бессильно растаял в этих прикосновениях, позволяя им смыть последние следы стыда и неуверенности. Северус ухмыльнулся, и его ухмылка была слышна даже в тембре его голоса — низкого, бархатного и полного неподдельной нежности. «Тебе нравится, когда я тебя целую в макушку…» — это было не вопрос, а констатация факта, произнесенная с легким, почти хищным удовольствием. Его губы снова коснулись его волос, задерживаясь там на секунду дольше, вдыхая запах секвойи и солнца. «А вот то, что я положил руку на твою ягодицы, — он продолжил, и его пальцы слегка сжали упругую плоть под своей ладонью, — тебя смущает довольно сильно.» В его голосе звучала легкая, насмешливая нотка, но беззлобная, скорее — умиленная. Его рука не убиралась. Наоборот, она начала медленно, почти лениво двигаться, ладонь скользила по коже, ощущая каждый миллиметр, каждую дрожь, которую вызывало его прикосновение. «Но они такие мягкие… — он прошептал уже прямо в его ухо, и его дыхание стало горячее, — и теплые…» Пальцы его второй руки присоединились к первой, теперь он гладил обе ягодицы, с невероятной, почти гипнотической нежностью. «И все покрыты только моими поцелуями, — его голос стал тише, но в нем зазвучала та самая, первобытная, собственническая нота, от которой по спине у Гарри побежали мурашки, — и больше ничьими.» В этих словах не было угрозы. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность и обещание. Обещание того, что так будет всегда. Что это его территория. Его право. Его привилегия — касаться, целовать, обладать. И Гарри, несмотря на пылающие щеки, не хотел ничего другого. Северус снова поцеловал Гарри — уже не в макушку, а в губы, коротко, но со всей той глубиной чувств, что бушевали в нем. Это был поцелуй-печать, поцелуй-обещание и поцелуй-прощание на пару минут. «Гарри, — его голос прозвучал мягко, но с той самой старой, привычной повелительной ноткой, которая теперь, однако, была смягчена нежностью. — Иди умойся и прими ванну. А оденься. Я приготовлю завтрак.» Он произнес это не как приказ, а как заботливое предложение. Ритуал. Попытку вернуть немного привычного порядка в их новый, ослепительный и немного ошеломляющий мир. Он видел, как Гарри все еще порозовел, как его глаза блестят от смеси возбуждения и смущения, и понял, что им обоим нужна небольшая передышка — чтобы перевести дух, чтобы осознать произошедшее. Его собственное сердце все еще колотилось, а пальцы помнили тепло его кожи, но сейчас им обоим было нужно что-то… обыденное. Простой завтрак. Утренние процедуры. Чтобы закрепить это чудо в рамки повседневности, сделать его прочным, настоящим. Он легонько подтолкнул Гарри в сторону ванной, и его взгляд, полный тепла и скрытой улыбки, говорил сам за себя: «Иди. Я никуда не денусь. Я буду здесь, на кухне, буду готовить тебе еду. Как твой. Как твой муж.» Гарри кивнул, и вдруг осознание того, что он все еще абсолютно обнаженный после вчерашних… событий, ударило по нему новой волной смущения. Он ахнул, и алая краска залила его щеки и шею. Он метнулся к кровати, схватил первое, что попалось под руку — большое, мягкое одеяло, в котором они только что лежали, — и замотался в него с головой, как в саван, оставив снаружи только растерянные, горящие изумрудные глаза. «Э-э-э… я… ванная!» — выпалил он сдавленным голосом и, не глядя на Северуса, пулей выскочил из спальни, закутанный в одеяло, которое волочилось за ним по полу, как шлейф неловкости. Дверь в ванную захлопнулась с оглушительным стуком, за которым последовала тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием Гарри по ту сторону двери и… низким, сдержанным смешком Северуса, доносящимся из спальни. Тот стоял посреди комнаты, наблюдая за его побегом, и на его обычно суровом лице играла самая настоящая, беззастенчивая улыбка. Он провел рукой по лицу, смахнувая смех, но глаза его все так же светились warmth и легкой, умиленной насмешкой. «Беги, беги, «мальчик-недотрога», — прошептал он сам себе, и в его голосе не было ни капли злобы, лишь безграничная нежность. — Я все равно тебя уже поймал.» И с этим осознанием, полным глубокого, тихого счастья, он повернулся и направился на кухню — готовить завтрак для своего застенчивого, закутанного в одеяло мужа. Запах чеснока, томатов и расплавленного сыра витал на кухне, когда Гарри, наконец, появился в дверном проеме. Он выглядел помытым, свежим и все еще немного розовым, но уже более собранным. Одеяло сменилось на легкие шелковые штаны цвета темного шоколада, которые мягко облегали его бедра, и на такую же майку песочного оттенка, сквозь тонкую ткань которой угадывались очертания его torso. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по столу, где стояла дымящаяся лазанья в стеклянной форме, свежий салат с зеленью и два бокала с темным, почти черным соком. А потом его глаза встретились с взглядом Северуса, и в них мелькнуло что-то теплое и смущенное одновременно. Северус, стоявший у плиты в простом черном фартуке поверх темных же брюк, обернулся на его появление. Его черные глаза медленно, оценивающе скользнули по фигуре Гарри, задерживаясь на том, как шелк обрисовывает линии его тела. В его взгляде не было голода, как прежде, а было... тихое, глубокое удовлетворение. Признание. Мой. «Вовремя, — произнес он, и его голос был ровным, но в нем слышалась та самая, едва уловимая нота possessiveness, что звучала ранее. — Лазанья как раз дошла.» Он мотнул головой в сторону стола. «Садись.» Он снял фартук, и его собственная одежда — простая черная рубашка с закатанными до локтей рукавами — выглядела на удивление обыденно на фоне этой домашней, почти идиллической сцены. Он подошел к столу и отодвинул стул для Гарри, его движения были точными и уверенными. Они сели друг напротив друга. Стол был небольшим, и их колени почти соприкасались под столом. Северус наложил ему на тарелку большой, аппетитный кусок лазаньи, с которого стекал сыр. «Ешь, — сказал он просто, и в этом слове было больше заботы, чем в самых пафосных речах. — Ты много энергии потратил.» И они начали есть — в тишине, но уже не неловкой, а удобный, наполненной красноречивыми взглядами и случайными, легкими прикосновениями ног под столом. Это был их первый совместный завтрак. Не как случайных любовники, а как супругов. И он был совершенен. После завтрака они переместились на широкий диван в гостиной, залитый мягким послеобеденным светом. Остатки лазаньи и салата стояли на кофейном столике, а в воздухе витал умиротворяющий аромат сыра и зелени, смешанный с их общим, теплым запахом. Северус сел первым, развалившись в углу дивана, и без лишних слов потянул Гарри к себе. Тот легко устроился между его ног, прислонившись спиной к его груди. Северус обвил его руками — одна легла на его живот, прижимая его к себе, а другая — на его грудь, чуть ниже ключицы, ладонь лежала прямо над его спокойно бьющимся сердцем. Затем он опустил голову, уткнувшись лицом в шелковистые волосы на плече Гарри. Его дыхание было ровным, теплым, оно касалось кожи Гарри, вызывая легкую дрожь. Он не говорил ничего. Он просто держал его. Держал так, как будто боялся, что его отнимут — не с силой, а с той самой, тихой, непоколебимой уверенностью собственника, который знает, что его право нерушимо. Его поза говорила сама за себя: «Ты мой. Ты здесь. И это твое место — в моих объятиях.» Это было не удушающее обладание, а глубокая, оберегающая связь. Он вдыхал его запах — свежий, после ванны, но с все еще уловимыми нотами их общей страсти — и чувствовал, как окончательно отпускает последние остатки напряжения. Гарри расслабился в его объятиях, откинув голову ему на плечо. Он чувствовал тяжесть его головы, тепло его тела за спиной и надежность его рук. Это было... совершенное спокойствие. Безмолвное, полное понимание. Они не нуждались в словах. Им было достаточно просто быть. Вместе. В тишине, нарушаемой лишь их синхронным дыханием и тиканьем часов на камине. Это был их маленький, идеальный мирок, и Северус охранял его границы как самый надежный страж. Вся ситуация была пропитана идеальной, хрустальной нежностью. Она исходила не только от их тел, сплетенных воедино на диване, но и от самых их душ, нашедших, наконец, тихую гавань друг в друге. Северус не просто обнимал — он лелеял. Его большие руки, способные на точнейшие движения при варке зелий и на сокрушительную силу в бою, теперь были удивительно нежны. Он медленно водил ладонью по животу Гарри, чувствуя под пальцами ровное дыхание, а его другая рука время от времени поднималась, чтобы коснуться щеки, провести по линии челюсти, отодвинуть непослушную прядь волос с его лба. Его губы, тонкие и обычно поджатые в жесткую складку, теперь были мягкими и теплыми. Он не целовал страстно — он прикасался. Легко, как бабочка, касался его виска, где пульсировала кровь. Провился губами по линии роста волос на шее, заставляя Гарри вздрагивать и прижиматься к нему ближе. Находил его веко и оставлял на нем едва ощутимый, трепетный поцелуй. Каждое прикосновение было безмолвным словом на языке, который понимали только они двое. Словом «люблю», «мой», «спасибо». Гарри полностью растаял в этой лавине тихой, сосредоточенной нежности. Он закрыл глаза, отдавшись ощущениям. Запах Северуса — кожи, мыла и чего-то неуловимо пряного — смешивался с его собственным. Тепло его тела было самым надежным одеялом. А его поцелуи... его поцелуи стирали все границы. Мысли о Дамблдоре, о Хогвартсе, о войнах, о прошлом и будущем — все это медленно таяло, как снег под теплым солнцем, уступая место единственной, всепоглощающей реальности. Реальности под названием «сейчас». Реальности, в которой существовали только он, Северус и это бесконечное, безмятежное море любви, в котором он был готов забыться навсегда. Он был дома. Он был любим. И больше ему ничего не было нужно. Гарри вздрогнул от неожиданности, когда низкий, с легким рычащим оттенком голос Северуса прозвучал прямо у его уха. Он приоткрыл глаза, встретившись взглядом с темными, серьезными глазами, которые смотрели на него с странной смесью желания и... практической озабоченности. «Я понимаю, что ты устал после вчерашнего... — продолжил Северус, и его пальцы слегка сжали его бок, — но можно вечером мы отдохнем в постели снова...» Гарри почувствовал, как по его щекам разливается тепло, но он не отводил взгляд. В словах Северуса была не только просьба, но и какая-то неуверенность, что было для него так нехарактерно. «Просто ну.... уже скоро в Хогвартс, — Северус поморщился, словно самому ему не нравилось это напоминание, — и мы в ятли сможем этим заняться... только если....» Он замолчал, и его взгляд стал отрешенным, будто он что-то вспоминал. Его брови сдвинулись. «Стоп.... мне давно писал директор.... еще до нашей встречи в баре... — он говорил медленнее, собирая мысли воедино. — Что те, кто будут учиться на 7 курсе повторно, будут жить не в общежитиях, а в гостевых комнатах или в гостевых спальнях профессоров...» Он снова посмотрел на Гарри, и в его глазах вспыхнула новая, хитрая искорка. Вся его предыдущая неуверенность испарилась, сменившись привычной, властной уверенностью. «...У меня отдельная спальня свободна, — закончил он, и в его голосе снова зазвучал тот самый, низкий, собственнический рык, от которого по спине у Гарри побежали мурашки. — Рядом с моей. С отдельным входом, но... с connecting дверью.» Он произнес это так, как будто обсуждал план размещения ингредиентов в кладовой, но его взгляд, горячий и полный обещаний, говорил о совершенно ином. Он не просто предлагал жилье. Он предлагал продолжение. Возможность быть рядом. Каждую ночь. В обход всех правил и условностей. И Гарри понял, что дискуссии не будет. Это было не предложение. Это был план. И он был идеален. Гарри рассмеялся, легкий, счастливый звук, и, не дожидаясь ответа, решительно переместился, устроившись верхом на бедрах Северуса. Его руки обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в темные волосы на его затылке. «Ладно, давай его обсудим попозже, — выдохнул он, его губы были в сантиметре от губ Северуса, а в изумрудных глазах плясали озорные искры. — А сейчас я хочу насладиться моментом.» Северус лишь приподнял одну угольную бровь, его руки инстинктивно легли на бедра Гарри, чтобы удержать равновесие. Он посмотрел на парня, на его хитрющую, довольную улыбку, и на его собственном лице появилось выражение притворный суровости. «И кто еще тут ненасытный?» — проворчал он, но его голос звучал глухо и с явной примесью amusement. Он откинул со лба Гарри непослушную прядь волос, его пальцы задержались на его горячей коже. Гарри только шире ухмыльнулся в ответ, наклонившись еще ближе, так что их носы почти соприкоснулись. «Ты начал,— прошептал он, дразняще. — Со своей свободной спальней и connecting дверью. Это звучало как официальное приглашение к... продолжению банкета.» Северус не стал спорить. Вместо этого его руки скользнули с бедер на спину Гарри, прижимая его еще ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. «Может быть,— его губы наконец коснулись его, но не в страстный поцелуй, а в легкий, обещающий укус на его нижнюю губу. — Но, похоже, аппетит приходит во время еды, мистер Поттер. И у тебя он... волчий.» Он произнес это с такой мрачной, но абсолютно счастливой серьезностью, что Гарри рассмеялся прямо в его поцелуй, и их смех смешался воедино, пока Северус не заглушил его своим ртом, уже по-настоящему, доказывая, что его ненасытность — это не недостаток, а его величайшее достоинство. «Походу, мы оба ненасытные,» — рассмеялся Гарри, его смех был счастливым и беззаботным, смешиваясь с дыханием Северуса. Он поймал его губы в короткий, стремительный поцелуй, целуя уголок его рта, затем подбородок, затем снова возвращаясь к губам, как будто не мог решить, где вкуснее. Северус ответил на его смех низким, сдавленным рычанием, которое скорее походило на одобрение. Его руки крепче сомкнулись на спине Гарри, прижимая его так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха. «У нас есть время до открытия бара,» — прошептал Гарри прямо в его губы, его слова были горячими и немного запыхавшимися. В его глазах светился озорной, дразнящий огонек. Это было и напоминание, и предложение одновременно. Целый вечер. Целая ночь. В их распоряжении. Северус не стал тратить время на слова. Его ответ был красноречивее любых обещаний. Он перевернул их, мягко прижав Гарри к спинке дивана, и его губы нашли его шею, оставляя на коже новые, алые отметины, которые тут же начинали пылать. Его руки скользили под шелковой майкой, ощущая горячую, гладкую кожу, заставляя Гарри выгибаться под его прикосновениями. Бар, Хогвартс, Дамблдор — все это могло подождать. Сейчас существовало только это: их смех, перемешанный с прерывистым дыханием, шелк, съезжающий с плеч, и бесконечное, ненасытное море времени, растянувшееся до самого вечера, которое они собирались потратить исключительно друг на друге. Они лежали, тяжело дыша, limbs переплетены, кожа липкая от пота и покрытая свежими, алыми отметинами. Воздух в комнате был густым и сладким, наполненным запахом их страсти. Оба были полностью опустошены, доведены до предела и абсолютно счастливы. Через некоторое время Северус, собрав остатки сил, осторожно поднялся. Его движения, несмотря на усталость, были по-прежнему точными и полными заботы. Он без лишних слов подхватил Гарри на руки — тот уже почти дремал, — и отнес его в ванную. На этот раз смущение Гарри было легким, почти мимолетным. Он позволил себя мыть, лишь изредка покрываясь легким румянцем, когда руки Северуса скользили по особенно чувствительным местам. Но это было уже не то паническое смущение, что раньше. Это было скорее... смущенное удовольствие. Признание этой новой интимности, которая была одновременно и уязвимой, и невероятно безопасной. Когда они вернулись в спальню, уже чистые и в свежих, просторных одеждах, Гарри потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и посмотрел на часы. «Северус, — его голос был немного хриплым, — нужно собираться. Бар уже открылся.» Он произнес это с новой, странной смесью возбуждения и спокойной уверенности. Идти туда. В то самое место. Но уже не как тайный беглец и загадочный незнакомец, а как пара. Как они. Северус кивнул, его взгляд скользнул по Гарри — уже собранному, немного возбужденному, но все еще излучающему то послесвечение их близости, что заставляло его сердце биться чаще. «Ну, тоже одеваюсь,» — отозвался он, и в его голосе не было привычной сухости, а лишь спокойная, деловая собранность, смешанная с легким, почти неуловимым предвкушение. Он отвернулся и направился к гардеробу. Его движения были быстрыми и эффективными, без суеты. Он не сомневался в выборе. Его рука сама потянулась к знакомой черной рубашке из тонкой шерсти, но затем замерла. Вместо этого он выбрал другую — темно-бордовую, почти черную при тусклом свете, но с едва уловимым глубоким оттенком, который оживлял его бледную кожу и делал черные глаза еще более пронзительными. Она была такого же кроя, строгая и элегантная, но... немного иной. Затем темные, идеально сидящие брюки. И, наконец, он не стал надешать свою обычную профессорскую мантию или кожаную куртку. Он достал длинный черный сюртук из тончайшей ткани, который он надевал лишь в самых исключительных случаях. Он был безупречно скроен, подчеркивая его стройную, атлетическую фигуру, и придавал ему вид не школьного учителя, а скорее влиятельного и немного опасного джентльмена из другого времени. Он ловко застегнул пуговицы, поправил воротник и повернулся к Гарри. Он не говорил ни слова, но его внешний вид кричал сам за себя. Он не просто «тоже одевался». Он готовился к выходу. К их первому по-настоящему публичному появлению как пары. И он намеревался выглядеть соответственно — как мужчина, который заслуживает быть рядом с Гарри Поттером. Не как тень из прошлого, а как его настоящее и будущее. Его взгляд, которым он окинул Гарри, говорил: «Готов?» Да. Гарри сидел в своих обычных, поношенных, но чистых джинсах и простой темной футболке, на которую он набросил джинсовую куртку. Он выглядел как типичный парень, может, чуть моложе своих лет, но уже не мальчик. И вот уже через пару минут они стояли у знакомой, неприметной двери с неоновой вывеской «Залив». Охранник на входе, массивный мужчина с каменным лицом, узнал их. Его взгляд скользнул по Северусу в его безупречном, темном сюртуке, затем по Гарри, и он почти незаметно кивнул, отступая в сторону и пропуская их внутрь, даже не попросив документы. Двое других парней, явно не достигших совершеннолетия, с нагловатыми и возмущенными лицами, которых только что завернули на входе, уставились на них с откровенной завистью и злостью. —Эй, а как они прошли? — возмущенно прошипел один из них, но охранник лишь бросил на него безразличный взгляд и произнес хрипло: —У них постоянная прописка. Следующие. Северус даже не удостоил их взглядом. Он положил руку Гарри на локоть, легким, направляющим движением проводя его вглубь зала. Его осанка, его холодная, отстраненная уверенность рассекали толпу как горячий нож по маслу. Они подошли к барной стойке. Северус легко взобрался на высокий стул, его движения были полны непринужденной грации, которой он, казалось, не обладал в стенах Хогвартса. Гарри сел рядом, все еще чувствуя на себе колючие взгляды тех двоих снаружи, но странным образом защищенный присутствием Северуса. Бармен, тот самый, что когда-то с усмешкой говорил Северусу о «местном недотроге», увидел их. Его глаза округлились на секунду, затем на его лице расплылась медленная, понимающая ухмылка. Он подошел, вытирая бокал. «Мистеры,— кивнул он. — Что-то привычное? Или... празднуете?» Северус встретил его взгляд, и в его глазах промелькнула тень той самой, старой иронии, но теперь смешанной с чем-то новым — с легкой, почти счастливой усталостью. ««Бульвардье».И для моего спутника... что-нибудь легкое. С вишней.» — Он произнес это так, как будто заказывал зелье, но его пальцы лежали на запястье Гарри, и его большой палец absently проводил по его коже. Они больше не скрывались. Они были здесь. Вместе. И это было самым сладким напитком из всех возможных. Бармен кивнул, и на его обычно циничном лице появилось редкое, почти отеческое выражение. Ловко перемешивая ингредиенты для «Бульвардье» одной рукой, он другой доставал вишневый сироп для Гарри. «Я рад, — сказал он просто, без пафоса, его голос был глуховатым из-за шума музыки, но слова прозвучали четко. — Что два моих клиента, что были одиноки, стали парой. Редкое зрелище в этих стенах. Приятное.» Гарри почувствовал, как по его щекам разливается тепло, но на этот раз это была не паника, а скорее смущенная гордость. Он кивнул, его пальцы непроизвольно сцепились с пальцами Северуса на стойке. «Да, — выдохнул он, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Мы теперь пара...» Он посмотрел на Северуса, который наблюдал за ним своим непроницаемым взглядом, но в глубине его черных глаз таилось что-то теплое и одобряющее. «...Хоть и недолгое время, но пара.» Он сказал это не с сожалением, а с твердой уверенностью в том, что это «недолгое время» — это только начало. Что впереди у них — вечность. Бармен поставил перед ними бокалы — темный, крепкий напиток для Северуса и легкий, игристый, с яркой вишней на дне — для Гарри. Он щелкнул полотенцем через плечо. «Ну,за вас тогда. За пару.» — Он отступил, оставив их наедине с их напитками и с этим новым, официальным статусом, витающим в воздухе между ними. Как по сигналу, из полумрака бара к стойке приблизился тот самый мужчина. Высокий, с накачанными бицепсами, выпирающими из обтягивающей футболки, и с уверенной, немного наглой ухмылкой, которая когда-то казалась Гарри привлекательной. Его глаза скользнули по Гарри, оценивающе, как будто проверяя товар, а потом с пренебрежением — по Северусу. «Ну здравствуй, кролик, — его голос был громким, чуть хриплым от алкоголя. — Давно не виделись. Все еще играешь в недотрогу?» Он попытался положить руку на плечо Гарри, но тот инстинктивно отпрянул, прижимаясь к Северусу. Но прежде чем Гарри успел что-то сказать или сделать, Северус уже действовал. Он не встал. Не повысил голос. Он просто медленно повернул голову и уставился на мужчину. Его черные глаза, обычно скрывающие эмоции, теперь были похожи на два обсидиановых лезвия — холодные, острые и абсолютно смертоносные. В них не было ни злости, ни угрозы. Была лишь тихая, непоколебимая уверенность в том, что одно его слово — и этот человек превратится в пыль. «Рука, — произнес Северус. Его голос был тихим, но он прорезал шум бара, как раскаленный нож масло. Он даже не повысил тона. — Убери. Сейчас же.» Мужчина замер. Его ухмылка сползла с лица, сменившись на мгновение растерянностью, а затем — животным страхом. Он посмотрел на Северуса, действительно посмотрел, и что-то в этом ледяном, абсолютно спокойном взгляде заставило его кровь похолодеть. Это был не взгляд ревнивого любовника. Это был взгляд хищника, который уже определил добычу и просто выбирает момент для удара. Он резко одернул руку, как будто коснулся раскаленного железа. «Э...я... не хотел...» — пробормотал он, отступая на шаг. «Иди, — Северус не повысил голос, но это тихое слово прозвучало громче любого крика. — И не приближайся больше.» Мужчина кивнул, больше похоже на спазм, и почти побежал прочь, растворившись в толпе. Северус повернулся обратно к своей рюмке, как будто ничего не произошло. Он взял бокал, сделал небольшой глоток. Только его пальцы, все еще сцепленные с пальцами Гарри, сжались чуть крепче — не больно, а оберегающе. Гарри выдохнул, о котором не подозревал, что задерживал. Он посмотрел на профиль Северуса, на его спокойное, невозмутимое лицо, и его переполнила волна такой сильной, такой всепоглощающей благодарности и облегчения, что он не удержался. Он наклонился и быстро, смущенно поцеловал его в щеку. «Спасибо,» — прошептал он. Северус не ответил. Он лишь повернул голову и посмотрел на него. И в его взгляде, наконец, растаял лед, сменившись на ту самую, тихую, бесконечную нежность, что была предназначена только для него одного. Он поднял их сцепленные руки и легонько, почти ритуально поцеловал костяшки пальцев Гарри. Больше никаких слов не было нужно. После того как напряженная сцена растворилась в шуме бара, вечер наконец обрел свой ритм — спокойный и умиротворенный. Они сидели за стойкой, их плечи иногда соприкасались. Гарри потягивал свой безалкогольный коктейль с вишней, а Северус медпенно, смакуя, работал над коньяком — темным, выдержанным, с глубоким ароматом. Время от времени к ним подходил бармен, чтобы сменить бокалы или просто перекинуться парой слов. Его первоначальная циничная манера сменилась на почти что отеческую теплоту. Он больше не видел в них двух одиноких завсегдатаев, а видел пару, и, казалось, искренне радовался за них. «Не часто такое вижу, — как-то раз заметил он, вытирая стойку. — Чтобы надолго. Здесь люди обычно приходят, чтобы забыться, а не чтобы найти.» Он кивнул им, и в его взгляде было что-то похожее на уважение. Гарри улыбался в ответ, чувствуя странную гордость. Северус лишь слегка кивал, его выражение лица оставалось нейтральным, но он не возражал и не уходил в себя, как бывало раньше. Он был здесь. С ним. И это было важно. Когда часы над баром показали далеко за полночь, шум начал стихать, а толпа редеть. Северус поставил пустой бокал на стойку и повернулся к Гарри. «Пора, — сказал он просто. Его голос был низким и немного хриплым от коньяка, но абсолютно ясным. Гарри кивнул, допивая последние капли своего напитка. Он чувствовал приятную усталость и легкое, счастливое головокружение — не от алкоголя, а от всего вечера, от этого нового ощущения принадлежности. Они вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным и свежим после душного, наполненного запахом алкоголя и духов бара. Фонари отбрасывали на мостовую длинные, таинственные тени. Северус не предложил аппарировать сразу. Вместо этого он снова взял Гарри за локоть, и они пошли по пустынной улице неспешным шагом. Их шаги отдавались эхом от спящих фасадов домов. Они не говорили. Просто шли рядом, их плечи иногда касались друг друга, и этого было достаточно. Тишина между ними былаcomfortable, наполненной общим пониманием и усталостью после долгого, эмоционально насыщенного дня. Они шли домой. Не в убежище, не во временное пристанище. А домой. И в этом простом действии — ночной прогулке вдвоем после вечера в баре — было столько же интимность, сколько и в самых страстных их объятиях. Это была новая глава. И она только начиналась. Дверь дома закрылась за ними с тихим щелчком, отсекая прохладу ночи и оставляя их в полной, густой тишине, нарушаемой лишь их собственным дыханием. Теплый, знакомый воздух, пахнущий деревом, старыми книгами и едва уловимым ароматом их общих тел, обволакивал их, как уютное одеяло. Северус, обычно такой собранный и контролирующий каждое движение, сейчас был другим. Коньяк согрел его изнутри, сделав кожу чуть более горячей, а движения — более плавными, немного замедленными, лишенными привычной резкости. Тепло дома, безопасность этих стен и абсолютное, безоговорочное присутствие Гарри рядом окончательно растопили последние остатки его защиты. Он не стал зажигать свет. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, серебрил его профиль и выхватывал из полумрака фигуру Гарри. Он повернулся к нему и, не говоря ни слова, притянул его к себе. Его объятия были нежными, но настойчивыми. Он прижал Гарри к себе, чувствуя, как тот полностью расслабляется в его руках. А потом его губы нашли губы Гарри. Это был не страстный, требовательный поцелуй, каким он мог быть. Это было медленное, сладкое, почти ленивое исследование. Он вкушал его, как свой коньяк — смакуя каждый миг, каждое прикосновение, каждый тихий вздох, который вырывался из груди Гарри. Его руки скользили по его спине, под тонкой тканью куртки, ощущая тепло кожи, очертания лопаток, линию позвоночника. Он зарылся лицом в его шею, оставляя на ней горячие, влажные поцелуи, вдыхая его запах — смесь ночного воздуха, вишневого сиропа и чего-то неуловимого, что было просто им. «Гарри...» — его имя сорвалось с губ Северуса низким, хриплым шепотом, больше похожим на ласковый стон. Он был пьян — не столько от алкоголя, сколько от него. От этого чувства, от этой близости, от этого права наконец-то прикасаться без страха и упреков. Он не торопился. У них была вся ночь. Целая вечность. И он намеревался потратить ее на то, чтобы заново, медленно и тщательно, изучить каждую клеточку этого человека, который подарил ему не просто любовь, а целую новую вселенную. И его поцелуи, и его прикосновения говорили об этом громче любых слов. И вот они снова оказались там, где, казалось, их мир сузился до пределов спальни, до сплетения тел и прерывистого дыхания. Лунный свет уже сменился предрассветной серой дымкой, заливавшей комнату призрачным светом. Гарри лежал на Северусе, полностью обмякший, его голова покоилась на его груди, а рука бессильно свешивалась с кровати. Его кожа, еще недавно свежая после душа, снова была влажной и липкой от пота. Каждая мышца ныла приятной, изматывающей болью, а в голове стоял густой, сладкий туман полного истощения. Он был изможден до самого предела, но в этой изможденности была странная, блаженная пустота — не осталось места ни для мыслей, ни для тревог, только для ощущения тяжести тела Северуса под ним и ровного стука его сердца под ухом. А на его коже... На внутренней стороне бедер, куда он даже боялся пока touched, горели свежие, темные засосы — отметины, оставленные с новой, почти животной жаждой. И на его «пятой точке», которую Северус, казалось, открыл для себя заново и которой уделил... особенное, пристальное внимание, тоже чувствовалась легкая, пульсирующая боль — напоминание о недавней, яростной ласке. Северус лежал под ним, его дыхание также было глубоким и ровным. Одна его рука все так же лежала на спине Гарри, пальцы бессознательно водили по его позвоночнику. Другая рука покоилась на его ягодице, ладонь горячей тяжестью лежала на одной из тех самых «выразительных» отметин, будто заявляя свои права даже во сне. Они не говорили. Не двигались. Они просто были — два тела, слившиеся воедино в тихом хаосе простыней, два сердца, бьющиеся в унисон в предрассветной тишине, и море молчаливых обещаний, запечатанных поцелуями, засосами и этой абсолютной, всепоглощающей усталостью, что была слаще любого сна. Голос Гарри прозвучал тихо, хрипло и совсем рядом — прямо у него под ухом, слабый, сорванный шепот, полный настоящей, физической боли и полного, беспомощного истощения. «У меня уже там все болит... — выдохнул он, и в его словах не было игры или кокетства, только усталая, детская жалоба. — Я больше не выдержу...» Северус замер. Его собственная, приятная усталость мгновенно отступила, сменившись острой, холодной волной осознания. Его ладонь, лежавшая на его пояснице, непроизвольно сжалась, а затем ее прикосновение сразу стало невесомым, почти испуганным. Он приподнялся на локте, стараясь разглядеть его лицо в полумраке. «Прости, — его собственный голос прозвучал непривычно грубо, сорванно. — Я... я не рассчитал.» Он не оправдывался. Он констатировал факт, и в его тоне звучала искренняя, глубокая досада на самого себя. Его пальцы, только что такие властные и требовательные, теперь осторожно, с почти медицинской точностью, коснулись его поясницы, проверяя, не причиняя новой боли. «Где именно? Покажи.» Он был уже полностью собран, вся его алкогольная расслабленность испарилась, уступив место тревожной, хирургической концентрации. Он видел — не просто усталость, а настоящий перебор. И его сердце сжалось от стыда и какой-то первобытной паники, что он, его Арнос, причинил боль своему Сонре. «Ничего больше не будет, — пообещал он, и его голос был твердым, как сталь, не допускающим возражений. Он уже отодвинулся, давая ему пространство. — Никаких движений. Лежи.» Он быстро встал с кровати, его силуэт мелькнул в темноте, и через мгновение он вернулся с влажной прохладной тряпкой и небольшим пузырьком с зеленоватой жидкостью — каким-то успокаивающим, заживляющим лосьоном, который он, должно быть, достал из своего всегда готового запаса. «Перевернись на бок, — его прикосновения стали профессиональными, точными, но невероятно нежными. — Дай я... помогу.» В его действиях не было и намека на страсть. Была только забота. Глубокая, сосредоточенная, почти отчаянная забота человека, который готов был залечить каждую свою отметину, каждую причиненную им боль, и который в этот момент ненавидел себя за свою «ненасытность» больше, чем когда-либо. Гарри тихо, сдавленно фыркнул, и слабый, хриплый смешок вырвался из его пересохшего горла. Он не открывал глаз, просто повернул голову на подушке. «Сначала изматал, — просипел он, и в его голосе сквозь усталость пробивалась легкая, смиренная ирония, — а потом и успокаиваешь...» Северус, уже наносящий на его кожу прохладный, пахнущий мятой и алоэ лосьон, на секунду замер. Его губы дрогнули в чем-то, что могло бы стать улыбкой, будь он менее взволнован. «Моя обязанность, — ответил он глухо, продолжая аккуратно втирать зелье в напряженные мышцы спины, а затем, с еще большей осторожностью, и в ту самую «пятую точку». Его прикосновения были безошибочно целительными, снимая остроту боли и оставляя после себя лишь приятную, расслабляющую прохладу. — ...Исправлять последствия своей... несдержанности.» Когда он закончил, кожа Гарри уже не горела, а лишь приятно холодила, а боль сменилась глубоким, тяжелым расслаблением. Северус опустился на кровать рядом с ним, уже не прижимаясь, а просто легонько обняв его за талию, положив руку на уже успокоенное место. Гарри вздохнул — долго, глубоко, и впервые за несколько часов его тело полностью отпустило напряжение. Он перевернулся на бок, спиной к Северусу, и прижался к нему, чувствуя, как его твердая, надежная грудь становится его опорой. «Спокойной ночи, ненасытный, — прошептал он уже почти во сне. Северус притянул его чуть ближе, его губы коснулись его затылка. «Спи,— его голос был тихим и усталым, но абсолютно спокойным. — Я здесь.» И на этот раз их сон наступил мгновенно — глубокий, безмятежный, исцеляющий. Два тела, наконец нашедшие не только страсть, но и покой друг в друге.