Официальный партнёр во времени или юридическая сила прошлого.

Поезд на Киото был тихим, почти пустым. За окном мелькали безымянные городки, рисовые поля, подёрнутые утренней дымкой, затем тоннели. Такемичи сидел у окна, прижав лоб к холодному стеклу, и чувствовал, как вибрация состава проникает в кости, растворяя остатки напряжения. Риндо, уткнувшись в телефон, что-то печатал — его лицо в отражении окна казалось отстранённым и острым, как всегда. Ничего не выдавало. Пересадка на подземной парковке прошла как в шпионском триллере: бесшумный чёрный фургон с тонированными стёклами, водитель-невидимка, молчание. Они ехали несколько часов, и Такемичи почти задремал под монотонный гул двигателя, пока Риндо не толкнул его ботинком в голень. — Проснись, старичок. Готовь лицо для туристов. Они переоделись в тесной раздевалке у общественных туалетов в парке. Простые футболки, потёртые шорты, рюкзаки с бутылками воды. Риндо натянул бейсболку, скрыв характерные пряди, и на мгновение Такемичи увидел в нём не короля Роппонги, а просто уставшего парня на экскурсии. Сам он чувствовал себя манекеном — чужие одежды, чужая роль. Они выехали из Роппонги, а после и из Токио, прошлой ночью, дрехали до Йокогамы, и круг. Хайтани не стал вдаваться в подробности, лишь бросил: «Нужно» — и всё. Киото встретил их зноем и запахом речной сырости, смешанным с ароматом жареных моти. Они брели по узким улочкам, и Такемичи машинально отмечал детали: трещины на старых стенах, горшки с геранью на окнах, смех детей из открытой двери школы. Мир жил своей жизнью. Обычной. Без драк, без смертей. Цветочный магазин оказался в тихом переулке, затерянном между чайными лавками. Колокольчик над дверью звякнул наивно и громко. Воздух внутри был густым, влажным и пьянящим — смесь земли, зелени и тысяч ароматов. Такемичи замер на пороге, ослеплённый буйством красок. И тогда он увидел её. У прилавка, спиной к полкам с удобрениями, стояла женщина. Чёрные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, поблёскивающие на свету. Загорелая шея, майка с выгоревшим рисунком. Руки, опущенные в ведро с водой, — пальцы с мозолями, но движения были точными, бережными. Она что-то перебирала, шептала про себя, и профиль её, прямой нос, пухлые, но обветренные губы, показался Такемичи смутно знакомым. Как эхо из очень далёкого сна. Она обернулась на звонок, вытерла руки о фартук. Карие глаза, чуть раскосые, с лёгкими лучиками морщинок у уголков. Взгляд был спокойным, усталым, но живым. Такемичи почувствовал, как у него перехватывает дыхание. В этой незнакомке было что-то родное. Не в смысле «семья». А в смысле «из той же глины, что и ты». Из той же боли. Но отшлифованное временем, принявшее другую форму. — Здравствуйте, — голос у неё был низким, немного хрипловатым, как после долгого молчания. — Желаете чего-то? Такемичи не смог вымолвить ни слова. Он просто смотрел, и мир вокруг потерял чёткость. Риндо, не моргнув глазом, шагнул вперёд, своей лёгкой улыбкой «вежливого парня» заполнив пространство. — Белых лилий, пожалуйста. Дюжину. Он расплатился наличными, взял аккуратный свёрток, кивнул женщине. Та улыбнулась в ответ — обычная, дежурная улыбка продавца. Ничто в её взгляде не дрогнуло при виде Такемичи. Ни искры узнавания. Ничего. — Хорошего дня. Они вышли, и колокольчик звякнул им вслед. Солнце ударило в лицо — резкое, чужое. Такемичи шёл за Риндо как автомат, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. Дальше был маршрут, выверенный до минуты. Библиотека в старом западном стиле, где за стойкой, погружённый в каталог, сидел худощавый парень в очках. Его пальцы листали карточки с сосредоточенной, почти болезненной аккуратностью. Он поднял глаза — и в линии его бровей Ханагаки узнал Ямагаси. Но не тот, что сыпал сплетнями и размахивал руками. Этот был тихим, собранным, его взгляд из-за стёкол очков был острым и безрадостным. Он сделал замечание двум студентам, те, извиняясь, притихли. Риндо взял карту города, библиотекарь молча помог, соблюдая профессиональную дистанцию. Они пошли дальше, медленно, тихо. Риндо сунул в руки Такемичи букет, открыл карту, будто пытался что-то вспомнить. И тут они вышли на светлую главную улицу. Пекарня, откуда пахло ванилью и горячим маслом. За прилавком — два парня. Один, с собранными русыми волосами, с веснушками на носу (Такуя?), взвешивал булочки. Другой, обмякший, с тенью былой дерзости в скулах и наглости в улыбке (Макото?), вытирал стойку. Они перебрасывались короткими фразами, и в их движениях была слаженность людей, которые давно работают вместе и научились не тратить лишние силы. Такемичи приоткрыл рот от удивления, от запаха еды и голода рот наполнился слюной. Макото, как понял Ханагаки, встал у кассы, вежливо улыбнувшись. В пекарню забежали два мальчика лет шести или семи. — Дядя пекарь, можно булочек с пастой? С бобовой! Такуя кивнул, достал из-под марли ещё горячие булочки, упаковал их в бумажный пакетик. Мальчишки сунули деньги Макото, тот кивнул детям и, отсчитав сдачу, отпустил их. После сам Риндо купил им по несколько солёных булочек, оставив сдачу: «На чаевые», — сказал он. Парикмахерская же оказалась в другом конце города, куда Риндо настойчиво подталкивал Ханагаки. Внутри всё было... обычно. Простое кресло, зеркало. Мастер — мужчина лет двадцати пяти со спокойными руками и внимательным взглядом. Он молча подстриг Такемичи, убрав отросшие, неопрятные пряди. В зеркале отразилось лицо, которое Ханагаки почти забыл — молодое, без глубоких морщин отчаяния, но с глазами, в которых поселилась чужая, старая тоска. Мастер кивнул, удовлетворённый работой. И в этом кивке, в профессиональной сдержанности, Такемичи с ужасом узнал манеры Аккуна. Да, точно он. Тот самый, что всегда был голосом разума и поддержки, кто был готов убить за своих друзей. Теперь он резал и укладывал волосы. Они вышли, и Риндо направился в небольшой парк. Они сели на скамейку. Булочки пахли отменно — по пути они немного остыли, но от этого вкус будто бы стал только приятнее. — Узнал кого-то? — спросил Риндо, разворачивая бумажную салфетку. Его голос был ровным, беззлобным. — В смысле? — пробормотал Такемичи, ещё не в силах собрать мысли воедино. Он откусил, по телу прошла приятная дрожь. — Парикмахерская — это Аккун. Пекарня — Макото и Такуя. Библиотекарь — Ямагаси. Имена прозвучали как удар колокола в тишине. Такемичи сжал кулаки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я спас их, как смог. И проверил. Даже увидев тебя, они не подали вида. Молодцы. Привыкли. — Зачем... белые лилии? — выдавил Такемичи, перебивая, потому что иначе он закричал бы. Такемичи сглотнул, глядя, как Риндо рассматривает начинку. Его пальцы медленно провели по конденсату на пакете. — На могилу Мицуи. Скоро годовщина. Я... подвёл в этом. Тишина стала густой, липкой. Такемичи смотрел на него — на это каменное, бесстрастное лицо, за которым скрывалась чёрная, бездонная яма вины. Не столько из-за грусти по Такаси, сколько за то, что не справился со своим заданием. Оплошал, что его планы подвели его самого и цель была... уничтожена. И что-то в Ханагаки надорвалось. — Рин... Риндо, ты с ума сошёл! — его шёпот был резким, срывающимся. — Ты не подвёл, ты... ТЫ! Ты спас! Ты вытащил их из той помойки! Ты мог просто пройти мимо! Но ты не прошёл! — Выбросите мусор в урну, пожалуйста, — голос дворника, безличный и вежливый, разрезал пространство. Такемичи резко откинулся на спинку скамейки, щёки пылали. Он судорожно глотнул воздух. Ханагаки немо кивнул. Риндо принял просьбу, тоже кивнул. Когда они остались одни, он сказал, не поднимая глаз: — Я не герой, Такемичи. Я не спасал. Я убирал проблему, которая могла привлечь внимание к моему брату. И то, что для тебя — спасение, для меня было... техническим выполнением моей части контракта. Я же сказал, я припрятал, не спас. А потом я недосмотрел. И его убили. Потому что я был занят другими играми. Так что лилии — это не дань памяти. Это напоминание. Они ели молча. Такемичи старался сдержать слёзы горечи и облегчения. Он смотрел в пакет, и в голове роились обрывки мыслей, острые, как осколки. Они здесь. Живые. Дышат. Аккун стрижёт волосы, а не выполняет приказы якудза. Ямагаси листает каталоги, а не сводки криминальных новостей. Они живы. Без боли. Без Томана. Они построили эту тихую, маленькую жизнь на обломках всего, что он пытался спасти. И они даже не узнали его. Он для них — просто ещё один клиент, прохожий. Призрак. А Риндо... Он носит свою вину, как эти чёрные перчатки, — привычно, не снимая. Он не просит прощения. Он просто констатирует: «Я подвёл». Как будто речь идёт о проваленной сделке. Но он купил лилии. Он помнит дату. Он привёл Ханагаки сюда, чтобы показать: мир идёт дальше. Жизнь, даже сломанная, продолжается. И, может, в этом есть своя, кривая справедливость. Они не сражаются. Они просто живут. Может, это и есть та победа, которую искал Такемичи? Но тогда зачем он всё это затеял? Чтобы снова всех втянуть в эту мясорубку? Чтобы Хината снова держала его окровавленную руку? Чтобы Ямагаси снова дрожал от страха? Нет. Не может быть. Он должен спасти Рана. Спасти Майки, Дракена... Но глядя на них, на эту тихую жизнь... Чёрт... Такемичи запутался. Он устал. Поднял глаза. Риндо доедал, его лицо было пустым, как чистая доска. В нём не было ни самоедства, ни сожалений. Только тяжесть. Он облизнул губы и выбросил, как и просили, мусор в урну. Когда они вышли, солнце уже клонилось к закату. Такемичи глубоко вдохнул тёплый воздух, пытаясь очистить лёгкие от тяжести. И тут из двери библиотеки вышел он — Ямагаси. Тот самый, бывший знаток уличных сплетен, а ныне — тихий библиотекарь. Он нёс стопку книг, увидел Такемичи, и их взгляды встретились на секунду. Ямагаси прошёл мимо, почти поравнявшись. И тогда, так тихо, что звук почти потерялся в шуме улицы, но так чётко, что каждое слово врезалось в сознание как нож, он прошептал, не поворачивая головы: — Дракена убил... И шагнул дальше, растворившись в потоке людей, как тень, как только Риндо вышел навстречу. Такемичи застыл на месте. Мир вокруг — звуки, краски, запахи — на мгновение спрессовался в одну точку, в эту фразу. Он медленно, очень медленно повернул голову к Риндо, который стоял в двух шагах, закуривая, и смотрел куда-то вдаль, на гряду холмов. Его профиль был спокоен. Совершенно спокоен. И в этой спокойной, почти безмятежной позе, в свете заходящего солнца было что-то невыразимо ужасное. В ушах гудело от тишины, нарушаемой лишь отдалёнными звуками города. Такемичи, с его сотней неудачных попыток, с его грудой мёртвых друзей, понимал это. Понимал и чувствовал, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается. Не вера в добро. А вера в то, что спасение может быть чистым. Дракена мёртв, но они живы — значит, нужно стараться лучше. Он медленно сполз по стене, даже не заметив как облакотился об неё, опустив голову на колени. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синий, пепельный цвет. Цвет скорби и расчёта. Такемичи не поднял головы. Его слова вышли из темноты, тихие, но отчеканенные, как приговор самому себе: — Дай мне вернуться в прошлое. Я смог продлить жизнь Рана на два года. В этот раз сделаю на три. А после... дойдём до того, что он будет жить. Он поднял лицо. В последнем свете зари оно было мокрым от слёз, но глаза горели сухим, нечеловеческим огнём. Огнём человека, который прошёл через все круги ада и нашёл на дне не смирение, а новую, страшную решимость. Риндо, уже почти растворившийся в тени сумерек, остановился. Он обернулся медленно, будто против воли. Его лицо в полумраке было неразличимо, лишь сигарета тлела яркой точкой. — Это сделает хуже тебе, — голос Риндо звучал ..насторожено. — Отдохни немного. Ты трещишь по швам, старичок. Такемичи поднялся. Движение было резким, почти механическим. Он стряхнул пыль с колен и сделал шаг вперёд, навстречу Риндо. Теперь их разделяло всего пара метров. — Нет, Хайтани, — сказал Такемичи, и в его голосе впервые зазвучали нотки, отдалённо напоминающие интонации самого Риндо: холодные, лишённые колебаний. Но в глубине дрожала истерика— Это сантименты. Теперь вспоминай свои условия. Первое: «Никаких сантиментов. Мы не друзья. Мы временные союзники». Цель — Ран. Всё остальное — в сторону. Ты вложился в моих друзей, я вложусь ещё. Он протянул руку. Ладонь была чистой, в заживших царапинах, но вытянута она была твёрдо, без дрожи. Жест не просьбы, а требования. — Пожми мою руку. Сейчас. Риндо замер. Тлеющий кончик сигареты завис в воздухе. Он смотрел на эту руку, потом на лицо Такемичи — на это искажённое усталостью, горем и новой, чудовищной ясностью лицо. В его фиалковых глазах что-то пробежало — молниеносная вспышка чего-то, что могло бы быть удивлением, или уважением, или ледяным ужасом перед тем, во что он сам превратил этого вечного мученика. Он бросил сигарету, раздавил её каблуком на асфальте с тихим, влажным звуком. Потом медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, снял с правой руки тонкую чёрную перчатку. Костяшки пальцев были в свежих ссадинах. Он протянул свою руку навстречу руке Такемичи. Их ладони встретились в полумраке. Хватка Риндо была, как всегда, твёрдой, холодной. Хватка Такемичи — такой же твёрдой, но обжигающе горячей, будто в нём горел тот самый огонь отчаяния, превращённый в топливо. — Не подведи, путешественник, — прошептал Риндо, и в его голосе не было насмешки. Была только усталая тяжесть соучастника. — Не подведу, — без интонации ответил Такемичи. И мир — переулок, гаснущее небо, далёкие огни Киото — дрогнул и поплыл. Сознание Такемичи сорвалось с якоря, уносясь вспять по течению времени, увлекая за собой всю тяжесть нового, только что приобретённого знания. Он не закрыл глаза. Он смотрел в лицо Риндо, пока оно не растворилось в темноте, унося с собой последний образ настоящего — короля Роппонги, стоящего в переулке тихого Киото. --- Такемичи очнулся. Его первое ощущение — тугая верёвка, впивающаяся в запястья и щиколотки. Он был привязан к собственной кровати крест-накрест, как опасный сумасшедший или ценный груз. Запах пыли, старого белья и... мяты. Рядом, развалясь на стуле и балансируя им на двух ножках, сидел Риндо. Настоящий Риндо, с карамельными волосами и линзами. Его фиалковые глаза смотрели на Такемичи с выражением глубокого, искреннего раздражения. В руке он крутил банку с содовой — банка мелькала в полосе света от уличного фонаря с гипнотической ловкостью. — Не пищи, пожалуйста, — сказал Риндо, не прекращая вращать напиток. Его голос был ровным, усталым. — Соседи подумают, я тебя насильно режу. Хотя, — он приостановил игру, жидкость внутри замерла, — учитывая твою позу, вопросы уже могли возникнуть. Подопытный кролик..если что это для театрального кружка. Такемичи не закричал. Он просто лежал и смотрел, широко раскрыв глаза, имитируя чистый, неразбавленный животный ужас. Он задышал чаще, грудь вздымалась под футболкой. — К-кто ты? Отпусти! Мама! — Твоя мама в ночную смену, я проверил, — отрезал Риндо, с лёгким щелчком смяв банку и сунув её в карман. Он поднялся, подошёл к кровати и наклонился. Его тень накрыла Такемичи. — Такемичи, ты мой или не мой — вот понять не могу. Только что трясся как осиновый лист и звал маму, а в глазах... — он прищурился, вглядываясь. — В глазах сейчас нет страха. Есть... оценка. Или мне кажется? Такемичи продолжал играть. Он дёрнулся против верёвок, сделал вид, что пытается вырваться. Он пытался выдавить слезы, но истерика и какой-то смех подступил к горлу, мешая. — Отпусти! Я ничего тебе не сделал! — Ага, — протянул Риндо, и в его голосе вдруг прозвучала лёгкая, язвительная догадка. Он сел на край кровати, пружины жалобно скрипнули. — Знаешь, что я сейчас понял? Ты слишком плохо играешь испуганного подростка. Настоящий четырнадцатилетний Такемичи Ханагаки, если бы очнулся связанным в присутствии незнакомого парня с такими глазами, — он ткнул пальцем себе в веко, — либо бы обосрался, либо начал истерично рыдать. А ты... ты пытаешься не заржать. И смотришь на меня не как на монстра, точнее страха в тебе ноль. Тебя каждую ночь связывает красивый незнакомец? Он помолчал, давая словам повиснуть в воздухе. — Взрослый вернулся, да, старичок? И решил меня... протестировать? Узнать, как я обращаюсь с твоим юным телом, пока твоя душа летала? Или просто захотел поиграть? Такемичи перестал дёргаться. Мгновение он лежал неподвижно, а потом его лицо, искажённое наигранным страхом, расслабилось. Напряжение ушло из плеч. Он перевёл взгляд с потолка на Риндо, и в его голубых глазах появилось то самое, знакомое Хайтани сочетание — усталая горечь и теперь, сверху, тонкий, едва уловимый слой иронии. — Ты быстро сообразил, — сказал Такемичи. Его голос больше не срывался на писк. Он звучал спокойно, даже слегка насмешливо. Но из глаз медлунно потекли слезы, он начал сбрасывать напряжение. Да, Риндо тот же, пока все под контролем.— Нарушил весь план. Я хотел посмотреть, будешь ли ты меня кормить с ложечки и читать сказки на ночь. Или, может, решишь, что тело без души — лишняя обуза, и избавишься от него. Было интересно. Риндо замер. На его обычно бесстрастном лице промелькнула целая гамма чувств: сначала вспышка чистой ярости за то, что его провели, затем ледяное восхищение дерзостью, и, наконец, привычная, усталая раздражённость. Он медленно, с преувеличенной театральностью, провёл рукой по лицу. — Блять, — выдохнул он с чувством. — Я, Риндо Хайтани, которого вся Роппонги боится как чумы, тут сижу, нянькаюсь с трупом, а он... а он меня, выходит, подколол. Используя мои же методы. Браво, Ханагаки. Настоящий ученик. — Я хороший ученик, когда учитель того стоит, — парировал Такемичи, пытаясь приподняться на локтях, но верёвки не давали. — А теперь, раз уж раскрыл карты, отвяжи. Неудобно. — А почему я должен? — Риндо склонил голову набок, и в его глазах снова заиграли опасные искорки. — Может, мне нравится, как ты тут лежишь. Безопасно. Контролируемо. И не лезешь со своими прыжками во времени и моральными дилеммами. — Потому что, — сказал Такемичи, глядя ему прямо в глаза, — если ты меня сейчас не отвяжешь, я начну орать так громко, что сюда сбегутся не только соседи. И тогда твоей легенде «старшего брата Рюсэя» настанет конец. И заодно всем твоим планам по внедрению в Томан. Нянька, связавшая своего младшего брата, — не лучшая рекомендация. Наступила пауза. Риндо смотрел на него, его челюсть слегка двигалась, будто он пережёвывал слова. Потом он тихо, беззлобно рассмеялся. — Чёрт тебя дери, старикашка. Научился шантажировать. Ладно. Он достал из кармана нож, щёлкнул, и лезвие блеснуло. Быстрыми, точными движениями он перерезал верёвки на запястьях и лодыжках. Такемичи сел, потирая затёкшие, покрасневшие места. — Ну? — спросил Риндо, отступая на шаг и снова закидывая ногу на ногу. Он наблюдал, как Такемичи разминает конечности. — Удовлетворил своё любопытство? Узнал, что я не съел твоё тело и даже не покалечил? Я, кстати, ему бутерброд оставил в холодильнике. На всякий случай. Ладно, спектакль окончен. Я пошёл. Тебе отдыхать, телу восстанавливаться. А мне.... Он направился к двери. — Риндо, — окликнул его Такемичи. Тот обернулся, брови вопросительно поползли вверх. — В следующий раз, — сказал Такемичи с лёгкой, почти невидимой улыбкой, — просто оставь мне записку. И сэндвич. Без театра. Риндо задержался на секунду, потом кивнул, коротко и почти незаметно. — Потребуешь ещё и чай в постель. Нет уж, старичок. Условия есть условия. Никаких сантиментов. И он вышел, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Такемичи остался стоять посреди комнаты, всё ещё потирая запястья. Завтра они булут обсуждать Томан, спорить, кричать. А сегодня..сегодня он просто хочет поспать и рад, что риндо понял это.