Официальный партнёр во времени или юридическая сила прошлого.

«Что? ...Что он сказал? ...? ЛЮБЛЮ? МЕНЯ?!» «СТОП. А ХИНАТА? Она же... они же... БЛЯДЬ. ХИНАТА УБЬЕТ МЕНЯ. Они же.. сахарная вата, поцелуйка, за ручку, свадьба. Там семпай, возлюбленный, герой..!» «НЕЕЕТ! РАН МЕНЯ УБЬЕТ. Если узнает... он не поймет. Он решит, что это игра, что я его предал. Что я изменил нашему дуэту. ... БЛЯДЬ. Это страшнее. Меня запрут дома, привяжут к батарее и будут выпускать на поводке!» «Почему он такой ЛЁГКИЙ? Он вообще ест?» «А ЕСТЬ-то как хочется! Онигири... с лососем... Мы же не ужинали. С утра ничего не ели. БЛЯДЬ, ПОЧЕМУ Я ДУМАЮ О ЕДЕ В ТАКОЙ МОМЕНТ?» «И ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? Сказать что-то? Промолчать? Сбросить его? Не сбрасывать? Если скажу не то — обидится. Если промолчу — подумает, что мне плевать. А мне... МНЕ... БЛЯДЬ. А МНЕ НЕ ПЛЕВАТЬ. Если он обидится, начнутся проблемы, он перестанет доверять!» «Черт. Черт. Черт. НЕТ. НЕ ДУМАТЬ. У нас цель. У нас план. Мы временные союзники. Я сам так сказал. НИКАКИХ СЕНТИМЕНТОВ, МАТЬ ТВОЮ!»

***

А снаружи — ничего. Риндо просто стоит. Как статуя. Не двигается. Не говорит. Сердце колотится, но поднять и оттолкнуть нет сил. Где-то вдалеке лает собака. Ветер шелестит пожухлыми листьями, гоняет по асфальту пустую банку из-под газировки. Звуки такие обычные, мирные, словно и не было сегодня нескольких литров пролитой крови. Такемичи чувствует, как под его щекой, через ткань толстовки, бьется сердце Рюсея. Слишком быстро для того, кто притворяется спокойным. Такемичи на минуту остановился, замер, будто только начал осознавать, что сделал. — Прости! — он отпрыгнул, чуть не упав в лужу. Они ещё не успели высохнуть. — Я.. не хотел? — Заткнись, Ханагаки — рявкнул Хайтани, голос его получился резким, слишком резким, чем он хотел. Риндо вздохнул, чувствуя, как рука дрогнула. Он повернулся к Такемичи, видя его растерянное лицо. — Мы устали. И ночь смыкается вокруг них, прячет в своей темноте двоих идиотов, которые понятия не имеют, что делать дальше.

***

И с чего же это началось? А началось всё часами раньше. На парковке, где решалась судьба Томана. Где воздух уже через пять минут после начала стал таким густым, что его можно было резать ножом. Воздух на парковке был густым от пота, крови и выхлопных газов. Крики, лязг металла, хруст костей — всё смешалось в один сплошной кошмар, от которого закладывало уши. Кто-то орал «Томан!», кто-то «Мебиус!», но в основном слышался просто нечленораздельный вой боли и ярости. Дракен стоял в центре, как скала, раздавая удары направо и налево. Его кулаки работали, как поршни, с каждым ударом отправляя очередного противника в нокаут. Пот заливал глаза, смешиваясь с чужой кровью на скулах, и своей собственной на висках и шее, но он даже не моргал — просто бил, бил, бил, прикрывая спины младших. Мицуя держал оборону с фланга. Его техника разительно отличалась от дракеновской мясорубки — он двигался точно, каждый удар достигал цели, но без лишней боли, просто драка, бой. Краем глаза он следил за Хаккаем, который завяз в схватке с тремя противниками сразу. Рюсей, который только что влетел на парковку, первым оказался рядом. Он пробился куда-то вглубь бойни, увидев Майки (тот и привёл подмогу в нужный момент) и Пачина. Второй уже стоял напротив Осаная. Слов не было, только ярость. Первый выпад и атаку мстителя заблокировали, какое-то время Осанай просто прикрывался и парировал удары, и стоило Пачину дать слабину, как пошел в контратаку. Набутака бил в лицо, живот, цель была просто – прибить. Рюсей сделал шаг вперед, готовый оттащить Пачина, но Манджиро остановил его: — Это его бой, Ханагаки. Рюсей сжал руки в кулаки, но вмешиваться не стал. Пачин налетел вновь, и тут его удар попал прямо в челюсть Осаная, и после, не давая перевести дух, ударил куда-то в область солнечного сплетения. Бой превратился в бойню, Пачин занёс руку для удара. Один. Ещё два. Кровь заливала подбородок, Осанаю кажется разбили нос и губа лопнула, но мститель не останавливался, пока рука Сано не остановила его. — Достаточно, Пачин — спокойно сказал Майки. — Он не двигается, ты отомстил. Они стояли так, пока командир третьего отряда Томана не отошел в сторону. Да, Майки прав, Пачин лучше их, выше. Рюсей же драматичного конца не увидел, убедившись, что с мстителем всё нормально, тот помчался к старичку. А Такемичи... Такемичи чувствовал только одно – нож. Кто-то из Мебиуса, воспользовавшись суматохой, прорывался к Дракену со спины. Лезвие блеснуло в свете фар припаркованных машин — холодный, хищный огонек. Лицо нападавшего было перекошено ненавистью и, кажется, страхом. — ДРАКЕН! — заорал Такемичи, бросаясь вперед, но было поздно. Расстояние было слишком большим, время слишком малым. Он видел, как лезвие приближается к спине Кена, и внутри всё оборвалось. В этот момент в бой ворвались новые люди. Кисаки со своими тридцатью бойцами врезался в ряды Мебиуса, как нож в масло. Крики, хруст, лязг — всё смешалось в одну кровавую кашу. На секунду все отвлеклись. На секунду внимание сместилось. Такемичи потерял из виду свою цель, люди Тетты мешали пробиваться вперёд, помогая оттеснить Мебиус. И когда пыль и внезапная суматоха улеглась, Такемичи услышал. Такемичи обернулся на звук — это был не крик даже, а сдавленный, удивленный выдох — и замер. Пачин стоял на коленях, прижимая руки к боку. Между пальцев текла кровь. Много крови. Слишком много. Она пропитала его форму, капала на асфальт, растекалась темной лужей. А перед ним, заслоняя его собой, стоял Дракен. Живой. Целый. С окровавленными кулаками и белым, как мел, лицом. Пачин прикрыл его. Пачин спас Дракена. — НЕТ! — Пэян рванул к ним, раскидывая врагов, как кегли. Его обычно отстранённое, даже иногда глуповатое лицо исказилось такой дикой яростью, что даже мебиусовцы шарахались в стороны, не рискуя попасть под руку. — ПАЧИН!

***

Дальше было как в тумане. Рюсей рванул в сторону раненого, подхватил Пачина под мышки, пытаясь приподнять. Неужели тот так быстро рванул в сторону Дракена? Как? Но с другой стороны расстояние от Дракена до лежащего на земле Осаная не так велико, тот, кстати, уже поднимается, покачиваясь. Дракен, бледный как смерть, прижимал руки к ране, пытаясь остановить кровь. Его пальцы тоже были в красном, и они дрожали — впервые на памяти Такемичи. Ханагаки-младший не стал отставать, он готов был позвонить. Скорая, нужно звонить, как его отвлекло. — Сюда! — голос Эммы разрезал шум битвы, как сирена. Она бежала к ним, размахивая руками. Она вызвала их. Она успела. Да как она успела? Когда она успела? Такемичи не знал, но сейчас это было неважно. — Живой! — кричала она, и в ее голосе были слезы. — Он будет живой! Я успела! Рюсей на секунду встретился с ней взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? злость? — но он уже тащил Пачина дальше, в сторону, откуда должна показаться машина помощи. — Помогай! — рявкнул он на Такемичи, и тот рванул вперед, подхватывая друга с другой стороны. Пачин был тяжелым. Ожидаемо тяжелым для своего телосложения — или это просто адреналин отключил мышцы, сделав тело неподъемным мешком с костями? Такемичи пыхтел, переставлял ноги, чувствуя, как кровь друга пропитывает его собственную одежду, липкая, горячая, пахнущая железом. — Терпи, — бормотал он, сам не зная, кому это говорит — Пачину или себе. — Терпи, слышишь? Мы почти. И тут из темноты выступили фигуры. Те самые парни, что были с Пэяном. Но теперь их лица были искажены не злобой, а насмешкой. И за их спинами маячил Киёмаса, собственной персоной. — А вот и наши герои, — протянул он, поигрывая бейсбольной битой. — Тащат раненого, такие заботливые. А ну, стоять. Он вышел на свет фар, и стало видно его лицо — какое-то кукольное, неживое. Глаза блестели холодно. Он смотрел на своего прошлого командира. — Киёмаса... — выдохнул Такемичи, чувствуя, как ноги становятся ватными. Только не сейчас. Только не здесь. Пачин истечет кровью, пока они будут выяснять отношения. — Отдайте мне пацана, командир, — усмехнулся тот. Рюсей закатил глаза, уже готовясь перевалить ношу на младшего брата и попытаться отвлечь их. — Мы приносили вам деньги, и вы были хороши. Моей целью был этот гребанный замглавы. Поэтому валите. Или... Он не договорил. Потому что из темноты, как разъяренный зверь, вылетел Пэян. — НЕ ТРОГАЙ ИХ! Он был страшен. Пэян превратился в машину для убийства. Его кулак влетел в лицо первому парню с такой силой, что тот отлетел на несколько метров и рухнул без сознания. Нога отправила в полет второго, который неудачно подвернулся под руку. Третий попытался ударить в ответ, но Пэян просто перехватил его руку, удар головой прямо в нос нападающему. Киёмаса попытался замахнуться битой, но Пэян перехватил её, вырвал из рук и сломал о колено, глядя ему прямо в глаза. — Бегом! — рявкнул Пэян, и Рюсей с Такемичи, не оглядываясь, рванули к скорой. Такемичи бежал и чувствовал, как по лицу текут слезы. Он не знал, от чего — от страха, от облегчения, от адреналина. Пачин был живым грузом на их плечах, и это было самое главное. А за спиной уже слышались новые звуки драки — Пэян разбирался с оставшимися, чтобы дать им эти драгоценные секунды. --- Двери скорой захлопнулись, отрезая их от криков, от крови, от всего этого кошмара. Внутри было тесно, пахло лекарствами и стерильной чистотой — так резко контрастирующей с уличной грязью, что у Такемичи закружилась голова. Пачин лежал на носилках, его лицо было белым, как мел, но грудь поднималась — он дышал. Ритмично пищал кардиомонитор. Первые минуты. Внезапно фельдшеры начали работать над капельницей. Двери захлопнулись, включились мигалки, и скорая помчалась по ночным котлам Токио.

***

Больница. Ночь. Запах хлорки, лекарств и еще чего-то неуловимого, что бывает только в больницах — запах тревоги и надежды одновременно. Лампы дневного света гудели ровно, противно, заливая все вокруг мертвенным белым светом. Пластиковые стулья в коридоре были неудобными, холодными, но никто не обращал на это внимания. Эмма сидела на корточках у стенки приемного покоя, обхватив себя руками. Ее плечи вздрагивали. Рюсей, прислонившись к стене рядом, смотрел на нее. — А ты... — прошептала она, смотря на Рюсея. — Ты почему вернулся? Там же опасно... ты мог пострадать... Рюсей усмехнулся. Коротко, беззлобно. Убрал руку с ее плеча, снова сунул в карман. — Потому что мой брат, идиот, поперся туда сам. А я за ним приглядываю, — добавил он тише, рука легла на девичью макушку, неуклюже потрепав. Такемичи на это покосился как-то.. напряженно. Видно, что Ханагаки в принципе напрягает, что Эмма так привязывается к Рюсею. — Спасибо, — прошептала она. — Рюсей... Но никто не отреагировал. Такемичи, Рюсей, Пэян — все сидели мрачные как тучи. Они видели тело Пачина, то, как его увезли в реанимацию, как грудь едва вздымалась. Через два часа вышла медсестра, новости были не оптимистичными. Кома, если не проснется до утра, шансов выжить равны нулю, благо жизненно важные органы не пострадали, был задет кишечник, потерял много крови. Никто не сомкнул глаз. Пэян дрожал, обнял себя руками и покачивался, шепча что-то себе под нос. Он не плакал. Честно, не плачет. Просто сердце разрывается от страха и ярости. Дракен на улице бил стену, виня себя. Он должен был быть внимательнее. Вина подкралась стремительно, зарываясь глубже в сердце. Если Пачин.. если он не выживет.. в этом будет вина его, Дракена. А Такемичи.. Такемичи сидел на стуле, когда рядом сел Рюсей, тот вздрогнул. Он перевел взгляд на своего брата, тот .. не боялся, конечно, для Рюсея Пачин — цель. Такемичи хмыкнул, он не плакал.. успеет поплакать. Ой, блин, о чем он думает? В смысле поплакать успеет?! Пачин выживет! Он должен! Он обязан, они ведь с Риндо сделали всё ради него.. Часы показывали начало шестого часа утра. Пачина оставили в реанимации, но врачи, наконец, дали хоть один лучик надежды: сердце бьется без помощи мониторов, у пациента истощение, и к вечеру его состояние должно улучшиться. Дракен остался дежурить у палаты, костяшки пальцев разбиты — сидел на стуле, уронив голову на сложенные руки, и, кажется, даже не моргал. Пэян — тоже, молча, у стены, напротив двери. Он так и не смыл с себя кровь, и в полумраке больничного коридора напоминал статую воина-защитника. Эмму еле уговорили поехать домой. Дракен лично позвонил дедушке Сано, что-то коротко объяснил, и за ней приехало такси, знакомый дела. Рюсей и Такемичи вышли вместе — просто потому, что им было в одну сторону. Улицы были пусты. Фонари горели тускло, желто, отбрасывая длинные тени. Воздух после больничной духоты казался невероятно свежим, почти хрустальным. Где-то вдалеке проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту — видимо, ночью прошел дождь, а они и не заметили. Рюсей шел впереди, руки в карманах, плечи чуть напряжены. Его кеды мерно шлепали по лужам, но он не обращал внимания на воду. Такемичи плелся сзади, уставший, вымотанный, с ногами, которые гудели, как после марафона. Но внутри — странное, теплое, пузырящееся чувство. Пачин жив. Они справились. Несмотря ни на что, они вытащили его. Он смотрел на спину Рюсея. На его карамельные волосы, растрепанные ветром и больничной духотой. На то, как он идет — уверенно, но с какой-то скрытой усталостью в каждом движении. На то, как его тень удлиняется и изгибается в свете фонарей. И вдруг что-то щелкнуло в голове у Такемичи. Может быть, адреналин все еще бурлил в крови. Может быть, близость смерти Пачина напомнила, как хрупка жизнь. Может быть, просто ноги перестали держать, и единственным желанием было упасть на что-то теплое и живое. Он разгоняется, прыгает. Рюсей от неожиданности чуть не падает — инерция толчка заставляет его сделать шаг вперед, чтобы удержать равновесие. Он застывает, чувствуя, как чужие руки обхватывают его за талию, а чужой подбородок утыкается в спину. — Твою мать, Ханагаки! — голос сдавленный, от неожиданности и от того, что ему перекрыли дыхание. — Ты сдурел?! Слезь, придурок! Но Такемичи не слезает. Только сильнее прижимается щекой к его спине, чувствуя, как под тонкой тканью толстовки бьется сердце. Живое. Теплое. Его. Пахнет от Рюсея потом, больницей и чем-то странно родным, от чего сжимается сердце. Мята и кедр. Точно. — Риндо... Рюсей застывает. Это имя. Настоящее имя. Которое никто не использует просто так. Которое звучит как признание. — Слезь. Сейчас же. На нас люди смотрят. — Плевать. Пауза. Рюсей стоит, как статуя, не зная, что делать. Его руки все еще в карманах, он даже не пытается сбросить Такемичи. А ведь мог бы. Мог бы просто дернуться, и тот бы упал. Но он не двигается. Совсем. — Ты просто не представляешь... — шепчет Такемичи в ткань толстовки. Голос у него вибрирует, ломается. — ...как я испугался. Там, на парковке. Когда Пачин упал. Я думал... я думал, что сейчас начнут падать все. И ты... ты тоже мог... Он не договаривает. Ком в горле мешает. — ...как я тебя люблю. Последние слова звучат почти беззвучно, но Рюсей слышит. Каждое. Чертово. Слово. У Рюсея в голове — взрыв. Калейдоскоп мыслей, эмоций, которые он не умеет обрабатывать. Мозг плавится, пытаясь осознать услышанное. И тишина... Долгая. Тягучая. Звенящая.