Искусство требует...

      — Аккерман, опаздываете.       — Руководитель не опаздывает, а задерживается.       Анка Рейенберг похвалила бы его за однотонную хорошую выдержку. Музыкальную. В тонике.       — Вы не укладываетесь в положение.       — Я знаю.       Леви скользит меж рядов, и их перепалка слышна почти всему залу.       — Нет музыкального сопровождения.       — Есть.       Как корабль пересекает океан зала, стремясь к одному тому, кто стоит посередине, в проходе, и пытается быть важным для этого помещения: расправленные плечи, руки в карманах пиджака.       — Школьников на сцене получается всего половина. Не хватает еще…       — Значит я уберу кого-то из труппы, чтобы был так, как нужно.       — А еще говорят, что я тиран.       Зик выглядит все так же, как и всегда, словно этот город не нанес на него никаких наслоений, не дал никаких новых для него вводных. Серый пиджак, круглые очки в роговой оправе. Аккуратно постриженная борода. Усы, словно он их мариновал в геле или лаке. Ухмылка. И спасибо, что не курит прямо здесь. Волосы такого же цвета, что и Эрвина, и издалека это на мгновение цепляет взгляд Леви. Но поза совсем не Эрвина. И он словно бы суше и худее, чем широкоплечий Смит.       Но Зик ведет себя слишком уж осторожно здесь, при труппе, пусть и хорохорится издали. Там, в кабинете, раздавая указания, он куда смелее. Он стоит словно бы на капитанском мостике, где обычно стоит Леви, и это нормально для руководителя, но Леви совсем не хочет быть к нему так близко.       О чем он честно сожалеет, так о том, что там нет Ханджи, не будет рядом. Теперь. Ханджи сидит за ним, дальше на два ряда, сбоку. Опасливо следит то за труппой, в очевидном любопытстве разминающийся прямо на сцене, то за Моблитом где-то то ли в звуковой, то ли в световой…       Скорее в звуковой. С утра Аккерман прислал ему файл. Это очередная запись. Изабель. И то ли гусли, то ли арфа, то ли цимбала, то ли какого-то даже клавира звуки раздаются… Музыка льется и теперь Моблит уверен, что Леви пусть и не обладает музыкальным образованием, но явно знал как описать то, что чувствует, своим звуковикам.       В наушниках со своей башни он наблюдает за тремя фигурами.       Первая — Ханджи: он не видит выражения ее глаз, но он хотел бы ее поддержать. С утра перед входом в театр у нее была практически истерика. Психовала и откровенно бессовестно стреляла у растерянного Оньянкопона сигареты. Он же никак не знал какие слова придумать, чтобы ее утешить. Первым делом Йегер пожелал исключить ее и ее команду из списков на проход и выдал соответствующее распоряжение по телефону еще вчера, но Аккерман воспрепятствовал реализации этой задумки. Служба охраны все же больше слушается родного им Аккермана, чем странного им Йегера. Плюс проход на репетиции осуществляется через училище, как Леви это всегда удобно. Значит Йегер не может сунуть сюда свои руки. Но ужаса Ханджи это тоже не отменяет. Она не готова вызывать возмущение Аккермана своим «сольюсь как слабачка!», но вполне готова пойти на рожон, банально перелезая через турникеты. По крайней мере так она щебетала Оньянкопону. Моблит только слету схватил ее за руку и потащил в здание, ругаясь на нее по ходу дела. Не из злости — из неловкости. Она только кинула на него растерянный взгляд и… пошла в раздевалку, смирившись со своей судьбой.       Вторая фигура, за которой следит Моблит — Леви: с прямой спиной, скрещенными за спиной руками, расправленной грудью. Он уверен. Или делает вид, что уверен. Черная фигура поджарая в черной водолазке и черных классических брюках. Ханджи сказала, что он все же писал от следователей, значит был там. Он строг и сух, холоден, похож на какой-то маяк посреди моря хаоса. Ему известно, что труппа в шоке и сам не представляет чего ожидать. Но пока у артистов есть возможность уцепиться хотя бы за Аккермана как за островок стабильности — они будут за него цепляться, даже если придется взвалить на него все возможные проблемы. Лишь бы это были его проблемы, а не проблемы Йегера.       Моблит переводит взгляд на Йегера: нелюбимый. У Моблита совсем нет к нему никаких негативных эмоций, кроме раздражения, порожденного неудобством. Новый директор не был здесь никогда, но за ним такой информационный след, что не требуется знать многого, чтобы сложить о нем свое впечатление. Может быть он и неплох, но Моблиту проще не думать об этом и положиться на мнение Аккермана, чем составлять свое собственное.       Пока что Моблиту нужно подписать материалы о материальной ответственности за световую и звуковую. Его переводят и если Моблиту это понятно, то всем остальным — нет. Единственное, что его спасает — Кейджи, который косится на Йегера ровно так же, как и все остальные. Никто не понял маневра. Как так вышло.       Кейджи недоволен. Сидит все там же, сзади, на диванчике. Он похож на обиженного филина, хотя по сути обижаться здесь стоит самому Бернеру. Только новая должность «технача» в театре — обуза и проблема. Кейджи ежится даже в отсутствие ветра и наличие небольшой печки под пультом. Ему было комфортно работать под руководством Моблита, а не над ним. Официально они на параллельных должностях в училище и театре, но репетиции проходят в театре, а не в училище. И здесь Моблит оказывается банально в гостях.       — Эй. Я не хотел.       — Я знаю. — Бернер поворачивается. В звуковой тишина. Кейджи смотрит на него несколько виновато. — Не парься, ты справишься.       — Он сказал набирать еще людей. Тебя в совместители запретил брать.       — Ну и хорошо, может кто из знакомых нуждается в работе? — В спущенных на шею наушниках на фоне звучит мелодия. Тонкая, простая. Совсем ненасыщенная. Аккерману понравится, наверно. Если он ее слышал, конечно…       — Ммм… — Кейджи хмурится. — Нет никого.       — Выучишь, если дело в этом.       — Не хочу.       — Нужны же деньги?       И в перепалке — заминка.       — Нужны.       — Ну вот и давай, не думай даже уйти.       Моблиту некомфортно. Он столько спектаклей за пультом световой провел. А тут… Кейджи, все же подсаживась за пульт, просит объяснить, что и как происходит, но когда Бернер объясняет, то кажется, что головой ни тот, ни другой совсем не здесь.       На телефон приходит сообщение в секретный чат. Когда Кейджи отходит за водой, Бернер его открывает, словно открывает какой-то ларец с сокровищами.       «Приезжай еще сегодня».       Ханджи, но ее номер у него все еще не записан. Он помнит числа отлично, говорили, что он аутист, но только это все не настолько плохим оказалось…       «Да» — единственное, что он может ответить. В горле пересохло. Пальцы набирают сообщение:       «Поможешь нам сегодня?»       «Да» — в ответ, словно скопированное — его собственное сообщение. Словно обиделась на его сухой ответ.       Опасно.       — Что будет? — Микаса жмется к тяжелой красной портьере, не рискуя растягиваться и догреваться на сцене.       — Ничего хорошего. — Бурчит Рал. У нее щеки горят. Она знает, что Зик откровенно докапывается до Леви даже когда они тихо переговариваются в центре зала. Она уже прочувствовала напряжение вечера, на репетиции основных спектаклей. Он заявился к концу вечернего тренажа основного театрального состава в раздевалки, даже не на репетицию, где бы точно был Аккерман. Аккерман в это время вел отдельные репетиции по конкретным кускам и солистам. Поэтому Йегер просто пришел «поговорить со звездами» и знал, откровенно знал, что своим появлением — расколол состав еще больше.       Но сейчас часть труппы на сцене и ощущение такое, что в один момент между сценой и залом возникла непроницаемая стена.       Жан тянется на сцене. Сверкает глазами в полутьму зала абсолютно без какого-либо смущения. С ним — Оруо, вглядывающийся ровно так же. Эта разминка, растяжка, но это похоже на противостояние двух полюсов.       Аккерман не святой. Далеко не святой. Жесткий. Агрессивный. Но он свой. А тот, Йегер — чужой. Чужой и властный. Жана не было на театральном тренаже, но сообщение от Джина в общем чате конкурсного спектакля без руководящего состава доставило переполоха всем за одним кратким «это пиздец. Приходил новый директор».       В углу за сценой мнется Оньянкопон. С ним пока еще знакомы шапочно, знают, что суть — завлит, но никто не видел его рядом с Зое и Аккерманом близко и постоянно. Пришел позже и оказался не у дел. Не успел.       А Оньянкопон не выйдет в свет, потому что Йегер — его бывший начальник. И он знает, почему он будет в немилости с первого же появления. Никто не мог предположить, что все обернется настолько… круто.       Оруо просит свою партнершу повторить поддержку, и они захватывают часть сцены. Жан отходит на пару шагов назад и упирается прямо в пространство Эрда Джина, который бросает на него несколько снисходительный и лукавый взгляд и тоже смотрит туда, в темноту зрительного зала. У Джина тоже сердце не на месте. Вчера вечером он слышал эти восхваления основной труппе. И то, как пренебрежительно, но витиевато и цепко, как воздушные корни плюща, он высказывался о «банальных изысканиях Аккермана, лишенных творческой ценности». Раскол все глубже. Улыбка на лице Флагона все шире. Ему все еще обидно, что он остался не у дел и что Аккерман им пренебрег.       Но «новая метла по новому метет», и для части состава это отличная возможность снова выйти вперед и потешить свое самолюбие. Сумбур становится главным в упорядоченном мире Аккермана и присоединившихся к нему в творчестве и это не нравится никому.       — Так что будет с составом?       — Я буду корректировать. Им известны мои правила. Останутся сильнейшие. Или на замену им придут мельчайшие. — чуть ехидно добавляет Леви, не глядя на Йегера. Ему неприятно находиться рядом с ним даже в одной плоскости, пусть он даже запахом парфюма отдаленно напоминает Эрвина. Тот хмыкает, и замолкает, и казалось бы, что тишина меж ними уже все решила, но Йегер продолжает:       — У тебя в училище больше нет кадров.       — Ты недооцениваешь моих учеников.       Говорит в запале и обжигается. Ловит боковым взглядом улыбку нового начальника. Осекся. Зик прав. У него нет больше готовых к тому, чтобы выступать на сцене. Так скоро. Так поспешно. Он даже не думал, чтобы кого-то добавлять, только урезать и резать.       В голове хаос. Загнал себя в угол только одним словом, горсткой тщеславия. Кого еще взять? Брауна и Гувера? Арлерт не потянет. Спрингер и Браус вообще из другого теста…       На браслет приходит короткое сообщение:       «У тебя еще есть люди»       Он оборачивается, коротко кивая Ханджи. Она вряд ли слышала досконально, но словно… чувствовала, что ему нужно это сообщение?       Она может открыть ему глаза на чужой потенциал. Способна повлиять больше, чем кто-либо другой. Уж очень сильно он ею проникся, слишком сильно доверился. И это совсем не хорошо.       — Вы занимаете сцену только чтобы разминаться?       — Нет, — Леви смотрит на часы, — у них еще минута.       — Почему они не могут разминаться в залах?       — Потому что сцена должна быть удобна как любой наиболее комфортный сральник. — не выдерживает Леви. Ему редко приходится объяснять свои поступки, еще реже — чувства и эмоции, а сейчас внутри кипит раздражение в смеси с откровенной злостью.       — А что, у нас танцевать нужно в вотерклозетах? — напыщенно проговаривает Йегер, задумчиво глядя на сцену.       — Если будет нужно — даже в вотерклозетах.       Даже если нужно — на углях. На похоронах. Под пулями и в Антарктиде. Неважно что будет физически. Но головой они должны быть на сцене. И сцена должна быть в голове.       — Начинаем! — зычно кричит Леви, оборачиваясь на Ханджи налево. Оборачивается на будки- направо. В звуковой — Кейджи. В световой — Моблит. Снова сумбур.       Сцена опустевает. Темнота опускается медленно, пока не станет насыщенного графитового цвета. Еще нет декораций, они рассчитаны на большую сцену, где и потолки выше, и сцена немного глубже — специально для декораций.       Леви начинает про себя отсчет.       Музыка Фарлана надвигается на него неблагородно. Медленные шаги. Дрожанием струн — побег, и наверно Фарлан записывал их вживую. Это виолончель. Рядом раздается шорох и просто банальный «плюх» — Йегер откидывает кресло и садится в него.       — В ногах правды нет! — голос сбоку. Но Аккерман не сядет, пока идет прогон.       Нарастание музыки сменяется тишиной. В тишине из-за кулис выходят люди. Много людей. Так кажется с зала. Черные тренировочные трико и балетки танцоров не позволяют отделить тела от черного гладкого пола. Скользят как над гладью черного болота. Раздается всхлип Изабель, едва прерываемый длинным гудением низкой струны. У Леви промелькивает только одно ассоциация: «удовлетворяюще». Фарлан все же все отлично понял, пусть и арканился достаточно. Надо уточнить, выплатили ли ему средства вчера по договору?       Все же Леви мог распоряжаться бюджетом в эту почти неделю? Значит должен был выплатить деньги тому, кто это заслужил.       Леви только успевает глянуть, как Йегер хватается за микрофон, но не слышит ничего — отключен со звуковой. Сам Леви никогда не пользовался микрофоном даже в большом зале — проще остановить музыку и проораться вдоволь, а тут уж в малом так вообще нет смысла с техникой баловаться. Зик поворачивает голову на Аккермана, но тот только вглядывается в темноту сцены, на которой разыгрывается борьба тишины и войны.       Ханджи подходит после того, как Йегер спускается с центра зала вниз, к небольшой оркестровой яме и выходит через закулисье. Леви только и следит, чтобы все стояли в этот момент на сцене, когда он сам спускается ниже.       — Молодцы. — короткая похвала вызывает волну движения в позах застывших черных фигур.       В секунды между тем, как Йегер выходит из зала и тем, как в голове проносятся плавные напевы Изабель, у Леви щемит сердце. Они почти дошли до конца.       — Я рад, что у нас все получилось.