Искусство требует...

      Через полчаса они заканчивают свои посиделки и когда выходят на улицу, Леви готовится заказывать такси только лишь бы эти двое не мерзли. Но сам хочет еще пройтись. В голове хоть что-то приобрело форму: Бернер, его переезд, завтра они отключают камеры и идут все перетаскивать. Нужно будет договориться с охраной училища, но черт его знает как отреагирует охрана театра… он с ними не особо в ладах, но есть Ханнес, который сторожит нижнюю сцену. Есть Несс и Люк Цис, которые явно имеют связи со своими коллегами.       И посреди всего этого у Леви складывается еще один пазл.       — А как ты попадешь в театр?       — Ну… — Моб мнется. Откровенно мнется. — Скорее никак. Я отключил автоматическую пикалку.       — Что? — переспрашивает Ханджи, кутаясь в шарф.       — Систему, где по пропускам вход. Обычно она пиликает за меня, чтобы система была в курсе, мол «в театре никого нет». А сегодня поскольку я вышел физически…       — То обратно ты не же попадешь заполночь. Будет подозрительно…       — Поехали ко мне. — предлагает Ханджи моментально, так что, Леви даже не успевает продумать варианты.       — Я заказываю на один адрес? — в мгновение смирившись с решением вопроса, спрашивает Аккерман.       — На два. Ты тоже едешь домой.       Леви хмурится. На проспекте тихо и безветренно: сегодня ветер гуляет по линиям, которые идут перпендикулярно. У Моблита действительно тоненькая курточка.       — Я прогуляюсь.       — Я на твои похороны не приеду. Ты или замерзнешь, или тебя заметет. — отрезает Ханджи. Ей все эти проблемы Моблита и Аккермана достаточно далеки, у нее на деле достаточно своих, связанных со студией, но все равно как-то бросать их совсем не хочет. Прикипела?       — Какие еще похороны, блять… — отмахивается Леви.       — Заказывай на два. Твой ближе. Проконтролируем, чтобы домой зашел! — ее голос моментально становится угрожающим. И Леви ничего не остается, просто как подчиниться ей. Нет никакого желания спорить и вступать в перепалку по такому поводу. И да. Она права. Ему нужно спать.       Когда Ханджи выходит из душа, Моблит сначала замирает.       — Что? Твое полотенце там на стиралке положила. Ты вообще давно мылся?       — Я же не свинья, в театре душ есть… — он откровенно бурчит. Уже жалеет о том, что согласился. Уже жалеет, что не поехал к тому же Кейджи и его девушке.       Зое же, замотанная в полотенце и сидящая в офисном кресле около окна, выглядит… хрупко. Он часто видел ее в зале. С высоты звуковой, с маленького окошка световой, где только и видно сцену. Опускал взгляд вниз, вылавливая в темноте ее силуэт — худой и тонкий, со скрещенными руками. С гулким голосом, едва ли не смешанным с голосом Аккермана. Но у них точно ничего нет. Иначе бы… Иначе бы Аккерман не был так зафиксирован на директоре. С Эрвином их соединяет куда большее, чем с Ханджи. Удаляя материалы с рабочего компьютера, он все же сделал копию, стащив в подвал, где коротко просматривал файлы до того момента, пока ему не написал отдел кадров. Увиденное его… тронуло.       Всего одно — случайное. Файлы из браузера, где последней сессией был открыт мессенджер. Нет содержимого. Только «Леви» и эмодзи — сердце. Рабочие переписки с рабочей почты только по рабочим вопросам, но сквозь слов о согласовании бюджета, о планах на работу Оньянкопона, о планах на январские праздники для труппы — что-то тонкое сквозит, что-то… куда большее, чем рабочее.       — Ну давай-давай. Ты есть еще будешь?       — Да нет, спасибо… — он снимает клетчатую рубашку. Стаскивает с себя изумрудного цвета футболку. Ханджи только удовлетворенно кивает головой:       — Тебе идет этот цвет.       Он смущен. Настолько, что приходится отворачиваться.       — Тебе нужно что-то постирать?       — Ну… да зачем…       — На пятнадцать минут закину! — она соскакивает, хватая его рубашку с собственной кровати. Незаправленной, белье какое-то розовато-персиковое. И тапки на ногах Моблита тоже — собачьи лапки розового цвета.       — А можно?       — Погоди, а где ты вообще стираешь вещи?       — Ношу в прачечную через пару кварталов от театра. — не задумываясь, он стаскивает с себя футболку и замирает. Оборачивается, но она только терпеливо ждёт, пока он разденется целиком.       — Ну чего стоишь, давай снимай. Быстрее закину — быстрее посушим.       Тушуется. Забыл что на трусах разошелся шов сбоку и у него просто дырка на бедре. Она нетерпеливо топочет ногой в тапке-лапке.       — Может я сам..?       — И сломаешь мне машинку?       Лапка-тапка приземляется ровно по жопе Моблита, подгоняя его в душ.       Спустя пятнадцать минут он выходит из душа. С чувством вины и стыда. Машинка перестала журчать вовремя. Открыл, развесил трусы и носки на небольшом полотенцесушителе. Завернулся в полотенце, забрав рубашку и футболку. И когда дверь открыл — суета поднимается. Она — пытается собрать мокрые волосы в пучок, он — рукой придержать полотенце и не выпустить из объятий остатки мокрой одежды.       — Да кинь на стул, щас повешу… — она стоит у гарнитура и ждёт, пока чайник погасит свои синенькие фонарики.       — Я че сам, не могу что ли? — бурчит, продвигаясь к батарее под окном.       — Тут сохнуть будут до завтрашнего вечера. Повесь в комнате. — она даже не оборачивается, но когда тишина за спиной становится слишком напряженной, то под щелчок чайника поворачивается.       — Я там… трусы повесил в ванной. — Почему-то эта информация кажется Моблиту необходимой для сообщения хозяйке.       — И что, я трусов что ли не видала? — она смеряет его коротким выразительным взглядом. Отворачивается, когда ощущает, что кухня для них двоих слишком мала. Слишком тесно. Он уходит, шлепая босыми ногами по ламинату. — Тапки надень, пол холодный!       Шуршит одежда, и Ханджи вытаскивает из небольшого верхнего шкафа коробки с пакетированным чаем.       — Чай будешь?! — чуть повышает она голос. Он возвращается, пытаясь уверенно держать полотенце на поясе, но оно на его худом теле довольно быстро сдается под напором гравитации. Пока он шел из комнаты, пришлось поправить даже два раза. Ханджи хихикает. Он смущается. Все логично.       — Так что по чаю?       — Есть зеленый с жасмином? — но она только качает головой.       — Есть просто зеленый, есть с бергамотом. Даже пуэр есть.       Лепешку пуэра она вытащила у Леви из рюкзака. С его молчаливого разрешения, конечно. «На пробу».       — Тогда просто зеленый.       Она открывает пакетик, но Моблит все равно никуда не уходит. Застыл у микроволновки, стоящей на духовом шкафу, прямо у самого входа в кухню, хотя дальше по второй стене стоит диван.       — Щелкни пультиком. — щебечет она, подливая в толстостенную кружку кипяток. Он на автомате подходит и нажимает кнопку включения. Пульт лежит на спинке дивана и приходится изловчиться, чтобы полотенце все еще было… на месте.       — У тебя нет шорт? — не выдерживает он. Молчание разбивается хохотком Ханджи, и он греет лучше, чем теплая квартира после ноябрьского ветра.       — Что, сползает? Есть только прям бабские трусами. Садись знай…       Он угрюмо угукает и садится на диван. Полотенце все же развязывается, но никак уже не сможет убежать. Ханджи передает ему большую кружку и садится рядом.       — Что будем смотреть?       Моблит молчит и прячет растерянность в глотке чая. Не горячий. Ханджи смотрит на него, а он делает вид, что вкус чая занимает весь его разум, хотя где-то в голове просто бегает белка в шоке: он никогда не был в такой ситуации. Тем более с такой… женщиной.       — Что-нибудь, что ты смотришь перед сном?       — Что-то. — она упрямо щелкает пультом, осознавая, что он так себе помощник в этом деле. Не признаться же ему сразу, что он обычно только видео с хостингов смотрит всякие… разные. Вряд ли ей будет интересна история или космос. Вряд ли ее будет интересовать физика. Но в один момент она опускает руку с пультом себе на колено, укрытое тонкой тканью домашних штанов, и откидывается на спинку дивана.       Краем глаза Моблит вылавливает ее движение плечами, на которых только две тонкие лямки белой, до отвратительного тонкой, майки. Он бы ее в таком виде не выпустил в город. Слишком уж долго мариновался в театре, где вроде бы все почти голые — так кажется из светобудки, и даже подсветка в некоторых спектаклях поставлена так, чтобы имитировать голую кожу у артистов. А тут… странно. Совсем другое ощущение. Она смуглая. Это так от родителей, рождения или от… ну что там есть еще, солярий? Вряд ли постоянно работая и потея безумно, она бы стала использовать автозагар...       — Чего смотришь? — она спрашивает осторожно, боясь разбить стекло в глазах Моблита.       — Я задумался.       Она отворачивается и прибавляет звук в телевизоре на одну единичку. Шуршание голосов в комнате становится куда явным. Подсветка вытяжки — бесшумная и яркая почти желтая лампочка — разбивает полумрак, разбивает Моблиту все представления о том, как должен выглядеть он сам в этой ситуации.       Она красивая. Эта мысль мелькает у него слишком быстро, но слишком четко, чтобы ускользнуть неопознанной.       Он наверно на нее сильно пялится? Или… надо свести хотя бы ноги… и так сидит тут… полуголый перед ней. Интересно, сколько ей лет?       Она делает глоток из кружки.       Морщинки у губ — были бы совсем незаметными, если бы не свет лампы над гарнитуром. Пятна на лице — это скорее от прыщей, чем от возраста или от солнца. Женщина неясного возраста, неясной стадии развития. Учитывая, как ровно и спокойно она говорит с Аккерманом, то он как минимум признал в ней равную. Но Аккерман и сам далеко не старик, чтобы таким себя запятнать. Это же не Шаддис, у которого все молодые люди были… отбросами общества? Только люди взрослели, он старел, и ничего не происходило. Позиция никак не менялась. — Где будешь спать? — она смотрела на то, как мелькают в экране мужские фигуры. Он не заметил, что она включила какую-то передачу про страны. Чернокожие мужчины бегали по саванне, танцуя свои неведомые танцы. Моблита передернуло — вспомнил про Оньянкопона.       А ведь он… старше. Дороже, наверно. Престижнее. Завлитчастью театра — почти бог, но бог временный, пока не начнется постановка и власть перейдет к Аккерману. Он должен быть правой рукой, но покуда Аккерман и Смит справлялись одни — вообще неизвестно как будет в эту компанию вливаться Оньянкопон.       Или… или уже не будет вливаться?       Он нравится Ханджи? Противоположного вопроса он не задает: покаты его видны даже из световой.       — А у меня есть выбор?       — Если у тебя больная спина, то могу положить тебя на кровать. Там ортопедический матрас.       Почему она говорит в телевизор? Боится обернуться на него? Или что?       — У меня все со спиной нормально. — проговаривает и осознает, насколько топорно это звучит. И осознает еще одно нечто. До нее — расстояние ладони. Между ними полотенце, воздух, ее штаны тонкие. Наверно даже без белья.       — Конечно, молодой какой. Сколько тебе там?.. — спрашивает будто вскользь. Моблит кидает взгляд на экран телевизора. Маори прыгают, и у них там… все только под импровизированной юбкой. Как у него самого — полотенце.       Приходится нагнуться, опереться локтями на колени, сделать еще глоток из кружки. Интересно, она заметила? Делает вид, что не смотрит на нее, но поворота ее головы достаточно, чтобы видеть его боковым зрением.       — Двадцать два.       — Хм. Тогда будешь спать на диване. — вздыхает она. Не сказать, что расстроена, но в глазах мелькает какой-то огонек, когда она все же кидает на него взгляд. Сфокусированный, но быстрый. Сложно бы задумчивый. Или оценивающий?       Пока они здесь, у нее телефон на гарнитуре у чайника, и когда она встает, то бросает на него только мимолетный взгляд. Моблит радуется неприкрыто. Если ей никто не написал в ночи, то… Значит в число этих «никто» входит и Оньянкопон.       — Чего ты? — она оборачивается и ему уже не скрыть поджатых губ, изогнутых в ехидной улыбке. Оборачивается, изгибаясь и пытаясь взглянуть на свой зад. — Жопу что ли просвечивает?       — А, да нет, то есть да, но…       Тушуется. Как тупо выходит, господи. Еще и сидит почти на уровне ее задницы… «Как тупой малолетка, блять, Бернер!» — Он отворачивается, выпрямляясь и закидывая ногу на ногу. Не дай бог она еще и… спалит.       — Во сколько ты встаешь?       — Обычно часам к десяти. Если репетиции в зале — часов в восемь.       — Зачем так рано? Тебе же вон… рукой подать… до места работы. — она улыбается, улыбается устало, и он ловит эту улыбку, поворачивая к ней голову. Стоя у гарнитура, она откидывается чуть назад и свет над ней — чуть сверху и сбоку. Игра теней, игра света. Как осветитель, Моблит радуется такой жесткой подсветке. У нее выделяются ключицы, небольшие ровные окружности груди, стекло сосков. Ребра, медленно перетекающие в худой живот — во тьму.       — Ты чего залип?       Не подумал, как он выглядит. Не подумал, что зря поменял позу. Что воздает ей честь и почесть. И что она скорее все поняла.       — Свет… красиво падает. Профессиональная деформация — Он ухмыляется, пытаясь скрыть внутренности, которые рвутся наружу. Не допускай ошибок, Бернер. Тебе еще работать с ней. И надеюсь, что долго работать.       С утра он просыпается оттого, что что-то меняется. Меняется плоскость.       По лбу течет какая-то теплота.       Пальцы. Чужие.              — Зайчик, вставай…       Он только зарывается лицом в подушку. И пальцы начинают третировать его ухо. Потом шею. В один момент — забирается под одеяло и откидывает его.       — Зайчик, поселившийся на чужой кухне… вста-вай. — Шепот рядом становится ближе.       — Угхм… — он приоткрывает глаза. Темнота подушки. Пахнет кондиционером. Пахнет цветами. И пахнет вишней, когда она наклоняется на ним. Терпко. Сильно.       — Будешь кофе?       — Угхм… — удовлетворительное урчание. Приоткрытая балконная дверь. Но ночью она была закрыта.       Запах вишни рассеивается. В голове автоматически какие-то расчеты. В рюкзаке зубная щетка, мыло… даже бритва…       — Прикройся, зайчик… — когда он принимает вертикальное положение, она уже стоит у гарнитура. До него доходит, что единственный полукруглый стол стоит совсем у противоположной стены, под телевизором. На нем ваза с сухоцветами и… И на этом все?       — Блять… — шипит Моблит, когда опускает глаза вниз. Натягивает одеяло — слишком резко сел. Хорошо, что она кофе варит на плите… но если сказала, то заметила? — Сколько времени?       — Девять утра.       — А… Спасибо… — он все еще пытается проснуться. Сон был слишком сладким. Давно не спал на мягком. На удобном. На чистом белье.       — Телефон на зарядке в зале.       — Спасибо…       На кухне витает запах какой-то еды. Удивительно. Не думал, что Зое в принципе готовит, учитывая как у нее используется стол.       — Кушать будешь? — Она поворачивается. Смотрит на него озабоченно. Она в той же майке, тех же штанах, но причесанная и немного накрашенная. Исчезли пятна на лице. Исчезли морщины. Или… Или это просто потому, что она так далеко? Или потому что…       Перестал это замечать?       — А можно?       — Ну, полный пансион, конечно, наши отношения с тобой не включают… — она хихикает и отворачивается. — Да иди уже так… — Пока он шарит рукой по спинке дивана в поисках полотенца, она решает эту этическую задачку с изяществом. И только видит мелькнувший белый маленький зад в арке кухни.