Искусство требует...

      — Вот сука! — Саша ругается почти в полный голос, беззастенчиво буравя взглядом Порко Галлиарда. Микаса только кидает на него короткий взгляд, смиренно принимая свое участие в огромном синем синяке под его глазом.       «Вот сука…» — мысли Аккермана в принципе тоже требовали бы цензуры, но покуда Браус кроме него некому окликнуть, то и ему тоже нет смысла себя ограничивать. Хотя бы в мыслях.       Братья Галлиарды встают к станку. Аккерман определит их еще задолго до того, как они коснутся дерева длинных перекладин, растянутых вдоль стен. Выправка — не балетная, скорее даже бальная. Слишком сильный перекос в пояснице, полное отсутствие сутулости, даже легкой. Порко, который блондин, куда тяжелее Марселя, брюнета. И это пока что единственное, что позволит Леви, совсем невнимательному к чисто человеческим деталям, отличать их друг от друга.       — Так, встали!       Леви пулеметной очередью бросает новую комбинацию. Справедливо оценить — что же они умеют и… Каковы в сравнении с ними его собственные студенты?       Кирштейн, жмущийся к краю станка. Йегер и Браун — по другую сторону. Гувер — рядом. Далее — Ботт и Арлерт — два щеночка, которых очень хочется пожалеть просто потому, что они с завидным упорством ходят на дополнительные тренировки с составом театра. Откуда, собственно, и пришли Галльярды. Заодно с Форстером, которого черта с два можно было вообще на классы загнать, а тут еще и в таком контексте… Неужели почувствовал конкуренцию?       Звоночек в голове Аккермана звонил с самого начала всей этой операции, свалившейся ему на голову как сосульки на тротуары под мартовским нежным солнцем. Йегер знал, с какой стороны подойти.       «Нужно пополнить труппу театра».       Лукавый голос был почти елейным и выбесил Леви за пять секунд присутствия в его кабинете. Он только и ответил «это не в моей компетенции, я работаю с готовым материалом». Слукавил, однако Йегеру его приглашение для участия в судьбе труппы совсем не было нужно. Декларативность его суждений и речей выводила даже Каролину, которая как-то раз не преминула пожаловаться Аккерману за стаканом морса в столовой.       «Он же даже не спрашивает! Отправь, говорит, а я потом краснею, потому что его не волнует как правильно зовут директора той или иной организации, которая ему нужна… А мне потом звонят секретари и ругаются, что такое письмо начальству-то не понесут…»       И Йегер пополнил. Усиление в виде двух Галльярдов Леви почти даже не смутило — уж слишком очевидным оно было. А вот перевод в театр Форстера его озадачил. Мальчик-то такой… Себе на уме. И Леви оказался очевиднейше прав в своих интуитивных догадках.       — Аккерман — все.       Жан потягивается, стараясь не глядеть на Флока, в упор застывшего перед ним. Патлатая голова почему-то Жана бесила. Еще больше бесило, что он начал отращивать волосы, ровно как и сам Жан. Могут себе позволить к концу года, конечно, но сейчас, когда Аккерман пытается поставить чисто современный спектакль, это кажется наименьшей из бед. Это же не классика, где придется или стричься, или зализывать. Это все то, что Аккерман решил ставить вместо классического балета, предложенного Йегером. Напрасно?       Накал страстей кажется незаметным, однако даже матушка Кирштейна, встретив как-то раз Армина где-то на улице первым делом спросила про театр. Словно Жан молчал и таился. И что тоже было верно.       Учеба не давалась.       Категорически.       В голове яркими блеснами в тишине глубоких речных вод мелькали блестящие чистые зрачки Микасы. Вездесущие, везденаблюдающие… В темноте, во мраке — мрак чужих глаз, чужого взгляда. Они не общались почти три месяца — ровно столько агония Кирштейна заставляла его думать о походе к психотерапевту. Но вряд ли мама согласилась бы на это. Да и… Хотелось бы ее радовать, а не огорчать, а тут… Одни сплошные огорчения, а не сын.       И сейчас, застыв в провонявшей свежим потом мужской раздевалке театра, ему то чудилось, то виделось…       — Чего «все»?       Флок оборачивается на Йегера, чуть наклонив голову. Несомненно — и в его голове тысяча и тысяча обидных прозвищ главной звезды курса, но Флок, на удивление самого Эрена и Жана, молчит по этому поводу, явно мысленно опуская всех их ниже плинтуса в сей же момент.       — А он же не освоил деньги.       — Какие деньги?       Армин слушает, одеваясь наскоро, чтобы поскорее удрать из пропахшей распаренными мужскими телами раздевалки, но на моменте, когда Флок, хорохорясь, начинает выдавать информацию, темп замедляет значительно.       — А он же должен был новую сцену построить.       — Какую еще новую сцену, убейся уже, — Жан злится. В его логичном мире все ясно, но в дело вступает Марко, перенимая огонь его раздражения на себя:       — Худрук порой занимается еще и хозяйственными делами…       Жан фырчит. Спорить с Марко ему не хочется так, как внезапно сильно хочется начистить Флоку морду. Невысокого он о нем мнения. Слышал, как распространяет слухи, прикрываясь чистой правдой каких-то тайных источников. И удивительно, как в спор вступил Марко, который, собственно, и был одним из объектов этих слухов…       — Не Аккерман. У него и театр, и училище, так что еще стройка… Не удивила бы.       Леви смотрит в приказ о назначении дисциплинарного взыскания как баран на новые ворота. В экране телефона открытый квиток с заработной платой с коротким «и.о. художественного руководителя». И штраф, который банально впаян ему. Назло — перед выплатой аванса. Леви затягивается. Давно не курил, а тут такое прекрасное туманное утро… и в «итого» стоит цифра, на которую и квартиру бы не снять в городе Х.       Спасибо, что своя. Спасибо, что выплатил ипотеку. Спасибо.       Крюгер на том конце провода пожимает плечами, ввинчиваясь в уши через пластик наушников:       — Обжалуем?       Леви затягивается и его впервые за долгое время начинает шатать, пусть и сидит во дворе театра на скамеечке. Семь утра. Спасибо Крюгеру, что не спит, что позвонил. Спасибо, что не забыл про его ночное сообщение. Спасибо девочкам из бухгалтерии, которые несмотря на указания Йегера выдавать расчетные листки исключительно вживую, прислали ему на почту.       — А смысл? Он только того и хочет, я уверен.       — Жалоба в государственную инспекцию труда как основание расторжения трудового договора? Не шути со мной, ты не настолько глуп. Штрафы же запрещены в трудовом законодательстве.       — Это не политика и не право, Гриша… — Длинный столбик пепла осыпается на пальцы. На колено. И падает на брусчатку. — Это гребанные творческие. Тут свои порядки, свои приколы…       — Ну не могут же они за пределы законов выходить?       — Официально. — Меланхолия Аккермана начинает душить самого Гришу, затягивая узел на шее все туже и туже. — Но неофициально это просто клеймо «скандалиста». А это в нашей сфере смерти подобно.       Адвокат по ту сторону молчит, упираясь взглядом в серую стенку. Его женщина еще в кровати, но его мозг уже давно где-то на работе.       — Мне нужно понять, что сделать с этим, если это станет действительно мне… докучать.       Марко не прячется от Армина.       Марко смотрит ему в глаза. Издали.       Марко не трогает Армина и пытается сделать вид, что все нормально. Постоянно.       Армин смотрит на то, как Ботт рассказывает об истории одной из стран. Увлеченно.       Армин смотрит на то, как он растягивает слова, забывая какие-то слишком простые. Смешно.       Армин смотрит на то, как Марко улыбается Микасе и сердце самого Армина делает кульбит где-то в районе желудка.       — Будешь?       Отсеченное какой-то неясной злободневной раздраженностью лицо Эрена, возникает в двух шагах, держа в руках закрытую бутылку колы. Армин качает головой, но Эрен все равно запихивает ее в открытую сумку с танцевальной формой. У Арлерта нет денег. Но колу он любит. А Йегер не знает человека, который мог бы понять его сейчас лучше.       — Помирились?       Армин пожимает плечами, отрывая взгляд от стайки первокурсниц, застывших вокруг старших. Марко, внезапно, оказывается в самом центре. Покуда протез скрыт за широкими штанинами, он сияет. А когда «костяная нога», как сам он шутит порой, обнажена, то и ощущает он себя совсем… Иначе.       — А вы?       Эрен мотает головой, рассыпая отросшие пряди. Почему-то вот против его длинных волос Кирштейн ничего не имеет. Даже не фырчит. А это было бы довольно логично. Арлерт отрывается от хихикающих залпами малолетних девиц, поворачиваясь к Эрену. Тот, к собственному удивлению, залипает на компанию не меньше. Но интересует его совсем не Ботт.       — Нет, он молчит.       — А она?       Недовольное лицо друга, скривленное в какой-то неясной маске брезгливости, Арлерта пугает. Вопросительный взгляд, и Эрен разворачивается на пятках, пытаясь удалиться вдаль от коридора, пусть им и идти к центральной лестнице. Но плюхаясь на короткий небольшой диван в углу где-то у учебного управления, он небрежно роняет рюкзак. А потом слова:       — Ты спросил. А я подумал о нем в первую очередь. А не о ней.       Армин пожимает плечами, суетно проворачивая в голове ситуацию в обратную сторону. Как бы он ответил? Хотя… У него же совсем нет альтернатив.       До пары остается еще минут пять, но ни Йегер, ни Арлерт двигаться не собираются, приваренные к диванчику собственными проблемами. Ровно до того момента, как из учебного управления не выскальзывает Йегер-старший. Увлеченный разговором по телефону, он совсем не думает об окружающих и это его отчасти губит:       — Да, да-да, привет! Слушай, я тут, кажется, придумал, что сделать. Ты же хочешь восстановиться? Энни, не упрямься, образование тебе откровенно нужно и если я сказал, что я тебе устрою его, то я его тебе устрою!       Эрен замирает у дверей, на лестницу, когда Йегер все же отнимает телефон от бородатой щеки. Возвращаясь обратно на диванчик, он с напуганными глазами роется в рюкзаке, пытаясь найти телефон. И следующий звонок предрешен.       Ровно как и, кажется, предрешена судьба Армина Арлерта, когда секретарь выходит из кабинета и нашаривает его глазами ровно напротив.       — У нас в прошлом семестре слетели базы данных…       Жалкое блеянье.       — У него действительно…       — Поднимайте бумаги. Арлерт, где твоя зачетка?       — Как всегда, в учебном управлении… — Армина свое блеянье откровенно бесит. — Мы же сдаем после каждой сессии старосте…       Аккерман кипит. Секретарь управления, ровно как и ее начальница — заместитель декана по учебной работе, прижимаются к стене. Вот смешно. Аккерман-то все никак не декан, а вот его заместитель в штатном расписании так и остался.       — Поднимайте бумаги, что стоите? — Его голос обдает смесью кипятка и свежести альпийских лугов. Среднее между яростью и напыщенной елейностью голоса, его собственное «я» готово долбить окна. И плевать, что нет на то бюджета.       Под шорох коробок и бумаг, под робкий рокот женщин, все еще тщетно пытающихся привести хоть какие-то доводы, вспрыснув их в воздух, Аккерман гудит, как ЛЭП:       — Знаете, я полагаю, что бессмысленно заниматься работой вне установленного порядка, рамок и правил. Я вот, знаете ли, раздражаюсь, когда слышу, когда пытаются что-то сделать помимо руководства…       До Армина, обтекающего по косяку и сбитого с толку тысячей новостей разом, медленно доходит, что подобную интонацию он уже слышал от Йегера-старшего. Лирично. Сложно было предположить, что сухарь-Аккерман может быть такой язвой.       — Или вы хотите мне сказать, что проанализировав всех студентов последнего курса, вы не нашли ничего лучше, чем просто взять первого по алфавиту на исключение?       — Вот, нашла!       Секретарь, минуя свою начальницу, подносит руководителю училища синюю зачетку.       «Армин Арлерт». Год рождения. Специальность «искусство хореографии». Три года закрыты на «отл.» и «удовл.», три курсовые, две практики и одна научная работа. Отдельным вкладышем — участие в конференциях и всяких иже с ними, что самого Аккермана всегда бесило. Арлерт теоретик, попавший к нему случайно, но даже так — Аккерман с трепетом открывает предпоследний разворот за четвертый курс.       — Какого, собственно, попрошу я вас, хрена?       Перевернутый двум своим сотрудницам разворот, демонстрирует полное заполнение всех таблиц. В том числе с подписью самого Леви, что его радует. Ну помнил же, что принимал экзамен! Не дурак еще!       — Но в электронной… — Начиная оправдываться, замдекана совсем не понимает, что ее начальник разгон имеет от нуля до сотни за миллисекунды. Взрыв происходит незамедлительно. Армин только прячет телефон поглубже в карман, полагая, что от такого крика динамик телефона, старательно записывающий все происходящее на диктофон, может просто сломаться.       Но на этом прекрасные приключения Аккермана не заканчиваются.       К его собственному разочарованию, Кенни отвечает на звонок почти моментально.       Небольшая забегаловка, как ее хотел бы назвать сам Леви в порыве гнева и язвительности, но все же родной дядя умеет выбирать места. Даже если он та еще сука.       — Привет, малышок!       Леви выглядит совсем для него не маленьким. Суровое нахохлившееся, тонкое, но не ломкое — и Кенни бы сказать с гордостью, что это «его порода», но это максимально очевидно и мысли даже ласкает: Кенни похож на старое сухое дерево, расколотое молнией и раскинувшее костлявые ветки, которым и суждено застыть навечно, но Леви похож на тонкое и юное, уже способное сопротивляться бурям-ураганам.       — С каких пор ты своих любовниц натравливаешь на работников культуры?       Нужно несколько секунд, чтобы оборона лица восстановилась. Попытка подобрать челюсть и попытка расхохотаться одновременно не делают его красивым и ловким. Проще разговаривать с бандюганами этого города, напичканного связями как еж иголками. Но разговор с родным племянником не задается с самого начала.       — Каких любовниц? Че ты мне тут городишь, а?       Стоило распечатать на бумаге предписание, выданное на имя Ханджи Зое только ради этого легкого жеста. На стол падает белый лист, в самом низу которого стоит фамилия «Траут».       — Я знаю как работают налоговые ищейки. И эта — одна из твоих.       Взгляд исподлобья. Когда-то Кушель тоже была маленькой упрямой девочкой. И до сих пор ей осталась, но в этом мальце-упрямце, так сильно на нее похожим этими глазами — он и на смертном одре их помнить будет, — опасности больше. Кости он ему, конечно, не переломает, а вот…       — Это не мои ищейки. Я не работаю на таком веселом уровне. — Кенни пожимает плечами. В расстройстве в руках вертит телефон. — Я не работаю с госорганами, ты же знаешь. Не по чести мне, не по масти.       Оскал старшего родственника Леви не пугает, пусть и встает на спине где-то неласково воображаемый котячий загривок.       — Ты пытался так подставить половину из тех, кто работает со всякими закупками. Через налоговую. И проверки налоговых.       Аккермана-старшего осеняет. Карвен где успела засветиться? В проверках театра? Так то было еще при…       — С чего ты взял, что это вообще я?       — Я знаю на каких машинах ездят твои любовницы, Кенни.       — А ты сучий потрох, Леви Аккерман…