Искусство требует...

      Ханджи Зое сидит с утра на столешнице кухонного гарнитура. Ощущение, что птичка залетела поутру. Солнце уже встало, но в этом городе это и естественно. А вот что неестественно, так что Ханджи Зое уже встала. И не летает по квартире, как обычно поутру и делает. А сидит. Нахмурившаяся. Встрепанная.       Моблит садится на диванчике, словно бы сразу — по стойке «смирно». Прикрывается чуть одеялом — утро…       — Доброе утро. — И еще раз утро, и Ханджи просто кивает.       — Можно я возьму у тебя плату за комнату? Я потом верну, честно…       Продирая глаза, Бернер только и суетится. Деньги-то есть, лежат на счету. Не проблема, не беда, но…       — Ты просто попросить не могла? Я бы тебе дал.       Причина истерики выясняется практически сразу. Зое раскалывается, как стакан в каком-нибудь баре, подкинутый небрежной ладонью нерадивого официанта. Утреннее утро этим утром начинается с кристально чистых слез его домовладелицы.       — Все, перестань.       Окликать Ханджи, закутавшуюся в его одеяло и оккупировавшую его диван — странно. Они пусть и соседи, и пусть даже очень комфортные соседи, но Моблит совсем не готов к тому, что она так расклеится. Так раскиснет от одного его только «ты просто попросить не могла?».       — Я верну, честно!       На пол ссаживаясь с небольшой чашкой кофе, дымящегося от жара и крепости, он качает головой. Распухшее лицо Ханджи кажется невероятно милым без ее очков и без всей той наведенной строгости, что ей присуща в залах, в театре, на репетициях. Морок спадает и Зое становится той самой мечтательной творческой девочкой, которая когда-то зимой поцеловала его под фонарем…       — Да можешь не возвращать… — Под одеялом Ханджи в потных ладонях сжимает несколько крупных купюр. Это на аренду зала, на билеты для приглашенных преподавателей, на аванс Нифе и на коммунальные услуги студии. Там немного, но наличка становится для Ханджи спасением. — Я сниму, можешь в театр еще забежать, я. Я днем в банкомате еще сниму…       Ханджи совсем не нужно знать, что до банкомата его банка Моблиту придется ехать в центр и отпрашиваться у Аккермана. Хотя… Ему разве не все ранво?       — Я просто… — Всхлипывание и сглатывание. Очки запотели от истерики сопения. — Я все отдам, честно, мне просто Леви сказал, что поможет, ну правда!       Моблит просто молча протягивает ей чашку кофе. Спустя несколько мгновений она выпотрашивается из одеяла, принимая вертикальное положение.       У нее красивые колени. В синяках — старых. Они уже не синие и даже не желтые. Просто коричневые пятна, словно у нее дерматит или что-то такое… Ханджи не носит юбки, да и Моблит не видел в ее шкафу чего-то отдаленно напоминающего…       Отхлебывает горячий кофе с легким всхлипом. То ли кофе глотает, то ли сопли, то ли слезы, то ли обиды свои. Горячий локоть опускается на бедро.       — Ты выглядишь как очень грустный пес… — Отчеканивает она, снова наводя на себя все ту же маску деловой женщины, сухой и язвительной. Но Бернер видел уже предостаточно, чтобы на это не реагировать. Внимательный точный взгляд — из палаты мер и весов и отвести глаза схоже с тем, чтобы развести мосты.       — Ты вообще не носишь юбки? — Попытка ее отвлечь едва удается. Она прижимает к груди руки, в которых заключена чашка. Моблит, не сводя с нее взгляда, опускает подбородок на свои руки, нашедшие убежище чуть выше ее коленей. От нее пахнет фруктами. И солоноватой кожей. Прикрывая глаза, он только окунается в ворох легких запахов. Но чувствует запах только своих волос, когда она запускает ладонь в них.       — Ну… Очень редко…       Если бы можно было мурчать — он бы мурчал. Размеренные ровные движения острых коготочков по коже головы доставляют удовольствие. Преступно опасное и до смешного интимное. Справиться с которым сложно. Чрезвычайно сложно.       — Просто я же обычно на тренировках там, а в теплое время года ну… Поздно заканчиваю. Не самое безопасное время.       Его простреливает очевидная и невероятная мысль: Ханджи Зое смущается. Вопрос глупый и случайный бьет в цель. И она снова раскалывается, но в этом раз не впадая в пучину отчаяния, а словно…       — А ты во сколько заканчиваешь сегодня?       На створку окна на балконе, открытого с самой ночи, садится маленькая птичка, выдавая трель. Вспархивает через мгновение, заставляя хозяйку квартиры улыбнуться такому раннему гостю.       — Я бы угостила тебя ужином. Ну. В знак благодарности! Только на твои же деньги!       Он открывает глаза, словно разбуженный ее тихим смущенным смехом, подавляя невероятный прилив чего-то очень теплого и светлого, но легкого и честного:       — Давай лучше ты придешь домой вовремя, и я приготовлю ужин, хорошо?       Ханджи наконец улыбается, но улыбается в чашку, скрывая изгиб губ за последним глотком свежесваренного Бернером кофе.       Отец, сидящий напротив, выглядит сухим и изможденным. Эрвин Смит отчаянно пытается убедить себя, что причиной такого видимого ухудшения он сам не является. Официант принимает у него заказ из двух кратких позиций, свойственных утру. Смит не любит ранние подъемы, но ради такой встречи готов откинуть свою лень и свое нежелание выходить из дома, которое его с привязи не спускает уже несколько недель. И даже сухая теплая погода не в силах выволочь его куда-то кроме как за хлебом. Спустя долгие минуты молчания, наконец в почти пустом ресторане раздается вопрос:       — Ты все еще под следствием?       — Нет.       Вопрос отца режет Смита напополам. Это первые слова, которые он сегодня произнес за встречу. Есть вариант, что они и последние.       — А почему не вернешься к работе?       Ан нет, все же не последние. Эрвин выдыхает, улыбаясь стерильно и чуть едко. Как того требуют законы жанра. Как того требует сцена.       Жаль, что играть в хорошего мальчика приходится перед своим собственным отцом.       — Пока следственные действия идут. Я не могу вернуться, пока мне не скажут, что можно.       — Тебя просто списали, да?       Вопрос следует за ответом моментально. Может быть, сухое суровое сердце отца оттает этой весной?       — Нет. Просто пока нельзя. Я своим присутствием буду мешать всей задумке.       — Да какая там может быть задумка?       Отец даже официанту, который принес кружку кофе, улыбается. А самому Эрвину — нет.       — У тебя нет проблем с деньгами? — вопрос идет следом. Отец делает глоток, пока Смит смотрит на вновь принесенный омлет с овощами. — А то ты вон мяса не ешь.       — Нет, с деньгами все в порядке… — Надрез. — Просто я меньше двигаюсь, а форму нужно поддерживать.       Короткий кивок. Отец не забыл, как маленький Эрвин стал реализацией мечты погибшей матушки. А вот сам Эрвин, кажется, все же положа руку на сердце, забыл, что он не только сухой чиновник, но и…       Искусство требует жертв. Тебя принесли в жертву и тут незачем пенять на судьбу. Скоро у тебя появится большое пузо, словно ты хлещешь пиво, а ведь просто сидишь дома, читая книги и глядя сквозь оконное стекло на все больше и больше охватывающую город весну.       — Ты не думал переехать в квартиру поменьше? Продать там? Понимаешь, растет в цене коммуналка, а ты не работаешь…       Впервые голос отца звучит нелепо и даже смешно. Но тут не до смеха.       — Я думаю, что я с этим справлюсь. Не переживай, пап.       Уже выйдя из ресторана и закурив, Эрвин понимает, что разговор, который повторяется не единожды, в какой-то момент обрел новый поворот. Спешит, чуть не выранивая телефон из рук, набирая сообщение в мессенджере:       «Спасибо за встречу, пап!»       Отец помощи никогда не предлагал. О его жизни практически не думал, пусть и маленький Эрвинка к нему тянулся изо всех сил. Распятый чужой мечтой мальчик не хотел быть танцором, только знать об этом никому не было нужно. Распятый воплощением мечты умершей жены отец воспринимал сына как нарыв, который никак не сходит.       Мальчик вырос, став достойным взрослым.       Но только его упорства именем погибшей матери отец не простил.       Посчитал это предательством? Возможно. Но оставшись наедине с миром, с сыном и с горем, человек оказался закованным в чудные резные латы, через которые даже воздух не проходил, что уж говорить о нежности. И сын, как ему казалось, вырос без любви. Сухим, уверенным, ярким, формальным. Обложкой. А не человеком.       И сказать отцу, что он ошибается, было слишком сложно. Уязвимо.       И поздно.       Аккерман смотрит на то, как пробиваются первые лучи солнца в белый зал. Его любимый зал.       Тишина училища множится, дробя звуки и становясь одновременно великой и ужасающей. Но внутри бьется сердце, задающее свою музыку, свою истину. Свои правила.       Слова Кенни его добили.       Ровно как и сообщение, пришедшее на телефон в пять утра.       Леви не спал.       «Как дела?»       Неотвеченное сообщение.       Выходя в центр зала, взмыленный самотренировкой Леви Аккерман выходит в злополучный третий арабеск. Глядя в зеркало, он все еще надеется, что простая комбинация простого, но изящного взмаха конечностями перестанет быть травмирующей.              Пальцы медленно скользят по животу, оставляя горячие пятна.       «Расслабь живот. Выдохни. И вдохни снова.»       Дыши для меня.       «Вот так.»              Широкие ладони почти целиком держат его кор, и Леви чувствует себя зажатым между двух плотных листов картона. Он теплый. Он внимательно смотрит за тем, как Леви, откровенно расхлябанно сводит плечи слишком сильно. И наплевать, если будет выглядеть как студент первого курса, как самый отвратительный школьник, которого в хореографической школе не научили держать осанку.       «Переусердствовал…»       Пахнет какой-то специей, пахнет потом, пахнет холодком дезодоранта…       «Опусти плечи…»       И тяжесть ладоней опускается на ключицы, обдавая кипятком. Он похож на теплое солнце. Он похож на нежный порыв весеннего ветра. Он дышит, склонившись над ухом, желая увидеть то, что видит сам Леви с уровня своих глаз. Он согнулся, лишь бы почти касаться своей щекой его щеки. Он делает усилие. Он…       «Собери пальцы чуть…»       Кисть обхватывает чужая рука — жестко, словно бы Леви сбежал, но только перебором — как по струнам — Эрвин вонзается в его ладонь, переплетая пальцы. Совсем не так. Совсем не…       «Немного опусти голову…»       Большой палец нахально, но словно бы случайно скользит по сухим губам Леви.       Вдох. Выдох. В зеркале будет только скомканная иллюзия их двоих. Короткий поворот головы — отражение сменить на реальность. Сон — на явь. И мир замирает, когда Эрвин Смит касается губами его губ.       До дрожи, всполохами тревожащей живот. До онемения в кончиках пальцев, которые крепко держит Смит, опуская вытянутую в напряжении руку и сворачивая Леви в объятья легкие, почти не обязывающие. Но внутри натянутая струна лопается за секунды, заставляя срываться и играть по-своему. Жадно хватая ртом воздух, вонзаясь в мягкие важные губы Смита и ловя закрытыми глазами первые весенние лучи ласкового мартовского солнца.       Он открывает глаза. Судорожно выдыхает, ощущая все те же большие ладони,       Леви так любит этот зал. Потому что стоя посреди зеркальных стен, окон, станков и своего собственного отражения он все еще надеется, что он не один. Что призрак тех самых Леви Аккермана и Эрвина Смита все еще здесь.       — Бернер, где ты?       — Я… — Надо было все же отпроситься, наверно? — Я поехал до банкомата.       Аккерман по ту сторону трубки фырчит, но фырчит беззлобно, скорее рассеянно. Судя по звуковому оформлению, сам он где-то или в туалете, или в подвале, или…       — У меня есть для тебя информация. Мне нужно, чтобы ты проверил. Напиши, как будешь свободен.       — Сегодня?       — Можешь вечером. Это разговор не для этих стен.       Завершенный звонок.       Надсадный сип с горьким «господизачтомнеэто» звучит чрезмерно трагично и в стандартные паттерны поведения Аккермана не вписывается максимально, но и желание играть в горячие игрища с Йегером ему тоже далеко не присуще. Но вступать на тропу войны, видимо, все же придется.       Во-первых. Переманить учебное управление было бы глупо. Попахивало исключительно подставой на скорость реакции и Йегер-младший тут оказался как нельзя кстати. Понятно, что исключение он бы должен был подписывать сам, а учитывая количество бумаг, Аккерман вполне мог бы проворонить сей момент. Нужно вернуться в кабинет и нужно проверить что он подписывал за последние несколько недель.       Во-вторых. Подсунуть ему новеньких в состав театральной труппы было многозначительно, не опасно. Галльярды, ровно как и Форстер, — единицы, но не группа. И то, что Йегер планирует, даже сам Леви видит невооруженным взглядом. Пусть Зику и кажется, что это абсолютно неожиданный поворот, но только на расчетном листке отлично видна должность Аккермана. Благодарность некогда озлобленному Смиту растекается прохладным ветерком по спине. Или… Он тоже знал, что такое возможно?       И в-третьих… Штраф абсурден. Он ждет, что Аккерман пойдет жаловаться. Скандал будет логичным. Скандал дойдет до министерства, где у Йегера покровителей слишком много. Прямой путь наружу. Но пока его нельзя дергать. Ниточки идут вверх и это Леви прямо потопит, выкинув из индустрии.       И в-четвертых… Кто бы мог подумать, что дядька окажется случайным свидетелем очень любопытной цепочки событий? Но кто может помочь в делах Шаддиса лучше, чем Эрвин Смит?