hellfire

do you like the hellfire? it's so wild and free why you playin' so sweet? you belong to me your lips meet hellfire (fire!) - feel its hungry heat caught! your soul - burns bright and lit! kneel now... mine. зал взрывается аплодисментами. гул не просто заполняет пространство — он вдавливается в стены, в пол, в кости. вышибает воздух из лёгких, оставляя только его — единый вибрирующий стон. зрители в восторге — все, кроме одного: его легко узнать в толпе даже без сценических костюмов. ки хун. охотник на демонов. или, для более широкой публики, — один из самых успешных и недосягаемых певцов во всей корее. гви-ма жмурится — хищно, довольно, будто ощущая этот взгляд лезвием на коже. ки хун его заметил. пришёл. выслеживает. и не боится играть с огнём: буквально. крики зрителей сплетаются в единую вибрирующую линию — она тянется из зала прямо к ногам, липнет к каблукам гви-ма. гви-ма поёт им — укутывающим, нежно-низким голосом, полным обещаний — и скользит взглядом по залу. там, где он задерживает глаза, экстаз нарастает волной. кто-то заламывает руки, впиваясь ногтями в собственную кожу, раздирая её. кто-то заходится в беззвучном крике, неестественно выгибаясь. кто-то — падает и исчезает под ногами безжалостной опьянённой толпы. за тысячелетия гви-ма не предполагал, что сможет подчинять… голосом. вытягивать души — выдохом, обёрнутым в ноты. но если уж охотники защищают музыкой — то гви-ма может позволить себе разрушать ею. образ «хвана ин хо» оказывается удобным. удобным, чтобы дирижировать хаосом — и вытягивать душу за душой из приоткрытых, влажных от криков ртов. нотами он сжирает послушных людей и их маленькие бесполезные жизни. вкусно — но пресно. с охотниками всегда становится веселее. особенно — с одним конкретным. тот, один конкретный — в vip-зоне, у самого барьера — ловит взгляд «хвана ин хо». улыбается идеально-айдольной, выверенной улыбкой. машет руками с притворной нежностью. гви-ма знает — это напускное. скорее бы снять с него фальшивую сладкую оболочку — до голых, отполированных болью костей под кожей. но ки хун выглядит сейчас точь-в-точь как его… фанатки. восторг, румянец на скулах, блеск в глазах. лестно. невыносимо лестно. ки хун — исключение из многовекового правила. тем интереснее. он — охотник-одиночка. другие сражались в группе. его оружие — не вольдо или хвандо, а обычный нож. а немногие выжившие демоны говорят, что видели, как он убивал и голыми руками. и главное — он мужчина. этот мужчина слишком внимателен. ловит каждый звук «хвана ин хо». каждую вибрацию. каждый вздох. не через колонки — ки хуну кажется, что он слышит голос «хвана ин хо» прямо в своих ушах, будто тот прильнул губами к его виску. ки хун выедает глазами, как фиолетовые узоры скользят по его лицу, как вспыхивают в такт музыки. отражаются под лучами света — как ядовитый неон по венам. во всем зале только ки хун знает: это не спецэффекты. демоническими метками «хван ин хо» — или кем бы он ни был — выставляет себя напоказ. играет. издевается. хуже — дразнит. ки хун понимает — они оба знают, чем закончится этот концерт. чем это должно закончиться. призрачный нож наготове, спрятан под рукав пиджака: жжет запястье привычным холодом. не терпится пустить его в бой — мурашки бегут по телу знакомым сладковатым и густым адреналином. последняя песня. поклон и широкая улыбка. «хван ин хо» лучится под софитами. аплодисменты звучат как один выстрел; синхронные, мертвые — будто их соединили проводами напрямую в мозг. люди видят в гви-ма буквально полубога. идола. скольких из них уже высосало то, что скрыто под маской «хвана ин хо»? а скольких подготовило к будущим трапезам? ки хун прижимает два пальца к вене на шее. его пульс — 120 ударов в минуту. но бас в зале — 119. он на один такт впереди. пока ещё. гви-ма удаляется за сцену под крики. рёв публики уже не имеет значения. а имеет — ки хун, выедающий его своим пристальным вниманием, жарким даже на расстоянии. приходи, сон ки хун. если не боишься обжечься. «хван ин хо» даёт знак менеджеру: наживку заглотили. будет весело. ки хун выскальзывает из vip-зоны. он знает «кочхок скай дом» лучше собственных шрамов. повороты, лестницы, потайные лифты — все на мышечной памяти, на кончиках пальцев. по дороге он ловит своего секьюрити: и подхватывает из его рук букет. приходить к артисту после выступления с пустыми руками — дурной тон. даже если собираешься воткнуть ему в горло нож. менеджер «хвана ин хо» встречает его перед входом. глаза — стеклянные. кожа отливает синевой. демонический гипноз: ки хун видел такое тысячу раз. — господин хван ждёт. для обсуждения… коллаборации. — удивительно, — тянет улыбку ки хун. — я — тоже. ки хун толкает дверь — азартная дрожь сводит кисти, заставляет сердце биться чаще. гримёрка укутывает тяжёлым запахом oud wood тома форда. под древесными нотами дорогого парфюма — сера и гарь. а вместе — похоже на тлеющий костер из плоти и костей. «хван ин хо» стоит спиной. стирает ватным диском сценический макияж, обнажая идеальную гладкую кожу. взгляды сталкиваются в зеркале. необычный. сильный. сильнее всех демонов, которых ки хун видел. чтобы понять это, ему не нужно вступать в бой: «хван ин хо» пробивает жаром жжёного металла изнутри, давит на грудную клетку. один из приближённых гви-ма? — господин хван, — режет тишину ки хун, заставляя свой голос звучать восторженно. — это было нечто! ки хун улыбается — приоткрывает рот, прижимает язык к нёбу. собирает на лице тонкие морщинки. перехватывает дыхание на вдохе — чтобы щёки порозовели естественным румянцем. подходит ближе; смотрит из-под ресниц. как положено. как истинная, преданная фанатка. протягивает ин хо букет паучьих лилий. длинные красные тычинки тянутся вверх как капилляры. цветы с могил. воздух густеет смолой в лёгких. зависает немым криком: я знаю, кто ты. гви-ма поворачивается медленно, лениво, будто потягиваясь после долгого сна. глаза на долю секунды вспыхивают янтарём из глубин преисподней. нахал. — не стоило, господин сон, — голос «ин хо» стелется бархатом, вталкивается внутрь ки хуна. заполняет маленькое пространство гримёрки. — вы так внимательны… к деталям. я тронут. он проводит указательным пальцем по ленте, перехватывающей стебли лилий, и рассекает её — ногтем, длинным, острым. не накладным. настоящим. и улыбается шире. смотрит прямо в глаза. ки хун защищается от него приторной маской на лице. — только к лучшим, господин хван. цветы падают на пол. красные и яркие, разливаются кровавой лужей под ногами. «хван ин хо» шагает вперёд — давит дорогим ботинком тонкие лепестки. хруст влажной плоти под каблуком отдаётся в тишине. ты — следующий. ки хун приподнимает брови, изображая лёгкое смущение, и смотрит на растоптанные цветы — как неудобно получилось. не снимает с себя улыбку; собирает сеточку морщин вокруг глаз. пальцы под пиджаком нервно дёргаются. сейчас. гви-ма хмыкает. в этой ноте — презрительная нежность кошки. давай. он возвращает когти на всю руку. рука взмывает к лицу ки хуна. тссс-к. металлические когти с визгом царапают сталь ножа. проходят в миллиметре от челюсти ки хуна. — из вас плохой охотник, господин сон, — гви-ма тянется к его лицу другой, ещё человеческой рукой: так близко, что ки хун чувствует исходящий от кожи жар, запах дорогого виски и пепла. — слишком гладкая кожа для того, кто столько дерётся. — спасибо! — ещё один взмах ножа заставляет «хвана ин хо» отпрыгнуть. — демоны умирают до того, как меня коснутся. ки хун сбрасывает маску: улыбка гаснет, как перегоревшая лампочка. глаза — темнеют. становятся плоскими и бездонными. давай. нападай. я жду. они кидаются друг к другу одновременно. удар ножом — низко, точно в бок, чтобы пронзить. удар когтями — высоко, разрывая пуговицы рубашки. глаза «хвана ин хо» сужаются от неподдельного удовольствия: это не драка, но игра в кошки-мышки. танец — и он ведёт. он хватает лезвие ладонью, не давая ки хуну двинуться. ки хун с силой давит на нож — продавливает лезвие в руку «хвана ин хо». старается прорезать его ладонь до кости. лезвие входит — но вместо крови расплывается фиолетовый дым. вместо мяса — чёрная, мерцающая пустота. — поймал, — довольно тянет гви-ма и дёргает ки хуна на себя. хватает его за бедро и рывком забрасывает на столик гримёрки. зеркала дребезжат. флакон духов падает на пол. ки хун дёргается всем телом, но гви-ма уже вжимается между его разведенных ног. руки с когтями — по бокам, вдавливаются в хлипкий столик. не вырваться. — ну что, господин сон, — голос стекает по лицу ки хуна, густой и горячий. — не надоело играть в героя? ки хун зло шипит сквозь зубы и упирается руками в его грудь. бесполезно. гви-ма скользит одной рукой по его бедру. под когтями слышен звук рвущейся ткани. — чёрт, это был gucci, — выдыхает ки хун с притворным разочарованием. «хван ин хо» не отвечает; не играет в его игру — у него своя, интереснее. другой рукой он резко хватает его за затылок и тянет на себя. вбивается своим языком в его рот. ки хун сжимает зубы, не пуская внутрь — и вдруг вскрикивает прямо в его рот. больно. гви-ма скользит внутри, и ки хун стонет, воет отчаянием. гви-ма разрывает его огнём: будто в рот вливают раскалённую карамель. язык долбится внутри — шершавый, чужой, пахнет озонированной кровью. это не поцелуй: это вторжение. секунда и— вкус гви-ма исчезает. ки хун не чувствует ничего, кроме поглощающей черноты. где-то, в глубине сознания, ползёт оно — горячее, липкое, не его. гви-ма. гви-ма лезет глубже: в его голову, в его сознание. в его мозг. его когти будто проводят по извилинам — ласкают, раздвигают, находят чувствительные точки. проталкиваются внутрь. достают самое потаённое грязными пальцами. швыряют ки хуна по воспоминаниям. по — его личным кошмарам. ки хун стоит над трупом очередного демона. вытирает собственную кровь с лица тыльной стороной ладони. кем он будет без охоты? пустой оболочкой — без смысла существования. без азарта — рассыпется в прах. останется бессмысленным призраком. гви-ма хмыкает в его горящий, занятый поцелуем рот. неплохо — но ожидаемо. хочется вытащить что-то… потаённее. что-то, от чего ки хун начнет выть и сгинаться под ним пополам от стыда и желания. ки хун чувствует, как его мысли распадаются на буквы, а буквы — складываются в чужие слова. боль превращается в музыку — низкий, унизительный гул, вибрирующий в самых костях. глубже. гви-ма вытаскивает новый образ. ки хун на коленях, ревёт над чьим-то телом. о— над грудой тел. оборачивается в чувство вины, разрывает себя криком на части. призывает призрачный нож — вот-вот, и вгонит его в себя самого, прямо в горло. скучно. гви-ма не интересуют другие охотники, пусть даже мёртвые. а вот ки хун, разорванный внутри… аппетитно. — ты даже не представляешь, — голос звучит прямо в черепной коробке, вибрирует в висках, — как красиво выглядишь, когда теряешь контроль. дальше. ниже. гви-ма препарирует его изнутри. как хирург — режет скальпелем мозг наживую, любуясь каждой дрожью. выдёргивает самые сочные обрывки. трое мужчин за год. с одним — быстрый секс в туалете. ки хун унизительно-нежно стоит на коленях на холодном грязном кафеле клуба и толкает в рот чужой член, стараясь ни о чём не думать. второй — тошнотворный секс в отеле. долго и скучно. ки хун подставляет себя механическим движениям на дорогой кровати. чужая сперма на пояснице — снаружи; привычное дробящее одиночество — внутри. третий… ки хун сам просит связать себя. гви-ма задерживается в этой мысли чуть дольше: ки хун, запутанный в грубых верёвках и тугих узлах, хочет… чувствовать себя нужным. хоть кому-то. хоть как-то. пусть через боль. очаровательно. маленький одинокий айдол, топящий себя в пародиях на связи. все трое — одного типажа. убранная назад чёлка. тяжёлые мешки под глазами. запах дорогого виски. как будто— вот оно. нашёл. «хван ин хо» лежит, раскинувшись на кровати. ки хун залезает сверху. коленями впивается в его бёдра. медленно. мучительно медленно, растягивая каждый момент, насаживает себя сантиметрами, толкаясь на член «хвана ин хо». это уже не воспоминания. это — неслучившееся; погребённые внутри ки хуна желания, спрятанные под слоями стыда. гви-ма усмехается прямо ему в губы. ещё. покажи мне ещё. ки хун двигается на нём. сначала — осторожно. потом — отчаяннее. яростнее. быстрее и быстрее, наращивая темп. настойчиво трахает себя об него. наклоняется ниже, и его пальцы вытягивают из ниоткуда ледяной призрачный нож. прижимают к горлу «хвана ин хо». ки хун прыгает на гви-ма, прижимая лезвие к его глотке. резкий толчок. не в сознании, на воображаемом члене — а в реальности, коленом в бедро. волной адреналина ки хун вырывается из темноты, отталкивает гви-ма от себя, смотрит исподлобья. испуганно и зло. грязно. стыдно. гви-ма закусывает нижнюю губу. вытирает слюну ки хуна с уголков рта. окутывается довольством и огненными всполохами. — так вот как вам нравится, — выдыхает он фиолетовым дымом ки хуну в лицо, — как говорят ваши фанатики… хунни? тишина — всего секунду, но такая густая, что можно резать ножом. только дыхание — одно дыхание на двоих — и удушающий аромат разлитых духов и растоптанных лилий. — убирайся, — еле слышный, сорванный шёпот. убирайся — не «хвану ин хо». убирайся — проклятому «хунни», сказанному таким низким, пошлым шёпотом. заставляющему хотеть больше. чувство, которое ки хун замуровал ненавистью к себе и пластинами стыда и самобичевания, дало трещину. щель, в которую пролез «хван ин хо». и увидел то, что видеть не должен. слишком поздно доказывать, что увиденное не относится к ки хуну — не относится к реальности. адреналин и позорный стояк говорят сами за себя. — убирайся! — ки хун не орёт: рычит, как загнанный зверь. и— бросается вперёд. вспышка — и нож оказывается в миллиметре от горла «хвана ин хо». как он и хотел. почти как он и хотел. но сейчас — это не фантазия. это реальность. он хочет убить «хвана ин хо». только убить. но рука не движется дальше. только дрожит: мелко, липко, предательски. — хунни, — гви-ма понимающе скалится, — ты приказываешь мне убраться из моей же гримёрки? — хватит лезть в мою голову. — ки хун не может смотреть ему в янтарные глаза; выжимает слова из себя сквозь зубы. — хватит? — гви-ма врезается в сознание ки хуна раскалёнными гвоздями, отвечает прямо в голове. — мы только начали, хунни. ты же сам принёс мне это. упаковал в красивый букет. взгляд гви-ма скользит вниз, к растоптанным паучьим лилиям. — давай. гви-ма сам придвигается ближе к ножу. сокращает расстояние: ещё чуть-чуть, и перережет себе горло. дрожь. выдох. дрожь. вдох. бесконечно долгая секунда. — не можешь, хунни? — гви-ма протягивает палец к дрожащему лезвию ножа. вместо капли крови проступает фиолетовый дым — гви-ма довольно щурится, наблюдая за реакцией ки хуна, как его зрачки расширяются. интересно, от ужаса или восторга? — не можешь. гви-ма прокручивает тонкую талию ки хуна в своих руках — и кидает животом на стол гримёрки. хватает за волосы. ки хун жмурится, ожидая удара лицом о зеркало, но вместо этого— — смотри, хунни. — гви-ма ползёт горячим, влажным шёпотом прямо ему в ухо, прикусывает мочку, — смотри на себя. в зеркале сон ки хун — не охотник, чьё имя наводит ужас на демонов. в зеркале сон ки хун — в разорванной рубашке, которая держится только за счёт ремня брюк. с растрёпанной, влажной от пота чёлкой. с запёкшейся кровью на опухших губах — и горящими от стыда щеками. с глазами, полными слёз и ярости. ки хун видит в зеркале не убийцу — а пойманную, перемазанную в собственных грязных фантазиях добычу. вместо холодного взгляда — растерянность и возбуждение. «хван ин хо» играет с ним, как кот с полумёртвой мышью. — хочешь залезть на меня? — «хван ин хо» царапает когтями его горло, не отводит взгляд от отражения. — как в твоей фантазии? всего один кивок, и я сделаю с тобой всё, что ты сам так отчаянно хочешь, хунни. ки хун шумно, судорожно сглатывает. пальцы не выпускают нож — но он стал бесполезной игрушкой в его руках. — знаешь, что самое смешное? — «хван ин хо» проводит ему когтем по спине, разрезая остатки ткани, касаясь обнажённой кожи, — ты сам сюда пришёл. с букетом, улыбкой и пошлыми желаниями. сам этого хочешь. разрешишь войти? ки хун втягивает воздух со свистом, ловит остатки воли и— удар ножом в стол. стол вскрикивает дребезгом; лезвие масляно-легко входит в столешницу. до «хвана ин хо» не дотянуться — но хотя бы так. хотя бы этот жест. эта попытка сопротивления. ки хун ещё сможет его спровоцировать — и вернуть всё в знакомые, привычные рамки драки. в драку, в которой хотя бы есть правила. кровь, сталь, боль — предсказуемые и честные. не эта… густая, удушающая тина стыда, бессильной ярости и предательского возбуждения. в голове бьются последние остатки разума. сон ки хун, ты — охотник. ты — не тело, ты — миссия, дрожащая под кожей и обволакивающая кости. — чего ты ждёшь, — голос хрипит, рвётся. — хочешь убить — вперёд! думаешь, я боюсь тебя? давай! «хван ин хо» поднимает бровь. маленький охотник такой отчаянный. — давай? — низкий шепот течёт прямо в ухо, стекает горячим дыханием по шее, — спасибо за приглашение, хунни. ткань рвётся под когтями. штаны остаются на ки хуне — но гви-ма раздирает их по шву вместе с бельём, обнажая кожу. второй рукой он обхватывает ки хуна под живот и грубо тянет к себе. прижимает спиной к своей грудной клетке. тот чувствует его горящее тело даже через лоскуты порванной одежды. прижиматься к «хвану ин хо» — всё равно что к человеку в лихорадке. его горящее тело вышибает из ки хуна пот. гви-ма трётся собой о голую поверхность ягодиц и начинает проталкиваться — тяжело и медленно. тянет ки хуна на себя и постепенно входит внутрь. ки хун кусает губы, дёргается под ним, отводит голову в сторону. «нетнетнет» пульсирует в такт пульса. только не смотреть— второй рукой гви-ма подхватывает его за подбородок. царапает кожу острыми когтями, оставляет тонкие красные полосы. настойчиво разворачивает его лицо обратно к зеркалу. — смотри, хунни, — его голос — влажный, прямо в костях, — как твоё тело отзывается на меня. ты же этого хотел? я просто исполняю. гви-ма проталкивается в него глубже — одним долгим, растягивающим движением, заставляя ки хуна выдохнуть весь воздух в стоне — и, кроме тела, ки хун чувствует что-то ещё. чувствует, как изнутри его распирает низкочастотный гул, исходящий от «хвана ин хо». — тебе же нравится моя музыка, хунни? — голос бархатом вплетается в этот внутренний грохот. — а если… так? предэякулят гви-ма стекает внутри ки хуна — и, вместе с жидкостью, вытекает звук. гви-ма вталкивается в ки хуна не только членом, но и — частотой семнадцать герц. неслышимой человеку. гипнотической. выбивающей почву из-под ног и последние клочья воли — из-под разума. я — змей, что в райском саду принёс запретный плод. я — тень в бездонном пруду, владыка тёмных вод. каждый неспешный толчок гви-ма распирает тело изнутри тяжёлой, давящей вибрацией. звук течет плотной, гудящей массой. будто жидкий бетон, заливающий изнутри, цементирующий его в этом стыде. я тот, кто выкрал персефону, сломав её поклон. я тот, кто съел цветок в ущелье, принёс энкиду сон. тягучим толчкам невозможно сопротивляться. у ки хуна не получается сдержать новый надрывный крик — это слишком много, слишком сильно. он инстинктивно выгибается дугой и толкает задницу навстречу гви-ма. мышцы втягивают член глубже: и он сам насаживается на горящее тело и вибрирующий гул. я тот, чей мир всегда во тьме, под вечный лай собак. моя еда — лишь твой испуг, твой стыд и вечный страх. гипнотический напев течёт прямо из тела гви-ма, размазываясь по предательски податливым, чувствительным стенкам. он двигается внутри длинными, вязкими волнами. размашисто вытягивает член почти полностью — чтобы одним резким, точным движением вогнать его обратно. глубже. ты — не герой, ты лишь смельчак. что будет тяжелей: твоя душа — или перо? ки хун горит заживо. дрожащим взглядом выхватывает в зеркале: свои красные, слезящиеся глаза. припухшие, закусанные губы. язык, вываленный наружу. слюну, обильно текущую по подбородку и шее. судя по открытому рту, кажется, он стонет. или кричит. или — поёт частотой гви-ма. шлепки кожи и собственные вскрики слышатся будто из-под толщи воды. весь мир — глухой, дребезжащий сабвуфер. ты — воск. а я — твой стих. твой голос. и твой бог. это не важно. важно — «хван ин хо» сзади. красивый. сдержанный. будто выступает на пресс-конференции — а не вытрахивает из ки хуна остатки сознания. глаза прогорают жёлтым янтарём. фиолетовые узоры молниями сверкают на лице; вспыхивают в такт гулу внутри. гви-ма тянет ки хуна на себя за бёдра. входит интенсивно и настойчиво. не ускоряется — мучает медлительностью, растягивая момент. раздирает на части. ноги ки хуна дрожат и разъезжаются. он едва удерживается, впиваясь в стол пальцами до боли. от их секса стол трясётся, бьётся о стену — зеркало шатается и дребезжит в ответ. ки хуну кажется, что с каждым толчком вибрирует его костный мозг. позвоночник поёт чужую песню, внутренности мелко трясутся. твоя душа. вся жизнь твоя — алтарь стыда. голос гви-ма распадается на низкочастотные щелчки и скрежет. очертания гримёрки плывут, свет мерцает — вибрируют не только кости, вибрируют глазные яблоки. слюна густеет во рту, кислая и металлическая. ки хун часто сглатывает, но ком позора в горле не проходит. он никогда не чувствовал ничего подобного — и хочет раствориться в гуле «хвана ин хо» и его горящем теле. его распирает от отвратительного удовольствия: это слишком невозможно, чтобы быть правдой. пусти меня к себе. он цепляет взгляд «хвана ин хо» в зеркале. тот улыбается и довольно щурится, медленно ведёт языком по губам. не заставляй просить. ки хун больше не может сопротивляться себе — на краю сознания чувствует, что вот-вот кончит. ещё толчок внутри — и он закатывает глаза. сознание возвращается волной жаркого, спёртого воздуха. ки хун пытается пошевелиться — и не может. тяжёлые, блестящие щупальца, горячие и липкие, туго обхватывают его руки, впиваясь в кожу, вдавливаясь в плоть. они тянутся будто из ниоткуда, фиксируя его. заставляя стоять на коленях на шершавом каменном полу перед массивным троном. на этом троне сидит он. не «хван ин хо», не идол, не маска. он. то ли невероятно красивый человек, то ли нагромождение фиолетово-янтарного пламени. — гви-ма, — хрипло выдыхает ки хун. пальцы гви-ма медленно барабанят по подлокотнику трона, отбивая последние такты той самой песни, что всё ещё звучит в разбитом сознании ки хуна. вернись со мною в ад.