hellfire

со звуком вселенных взрываются звёзды. кричат фейерверки умирающих миров. грохотом над головой ад выворачивает наизнанку — само существование. ки хун пытается сделать вдох: и захлёбывается кипящим, дрожащим от жара воздухом. он входит в лёгкие не газом, а горячей плёнкой. вдыхать его всё равно что глотать свет — ослепляюще и больно. ад пахнет не мифическим запахом лавы. ад пахнет скисшим молоком. сладко-гнилостным дыханием поля лилий. приторным гноем из-под повязки, пропитанной сукровицей. пахнет теми, кого он не успел спасти — и чьи кости до сих пор крошатся на зубах демонов. он пахнет пустыми домами. он пахнет тихим согласием в палате, где все знают дату своей смерти. ки хун слишком хорошо знает запах — не смерти, а — умирания. сладость распадающегося белка — едкая, приторная, неестественная — бьётся в нос густыми волнами отчаяния. запах — внутреннего гниения. запах — момента, когда суть отделяется от формы. ки хун пытается проморгаться — словно убирает из глаз горячий песок — и запрокидывает голову. вершина лестницы выедает глаза ярко-розовым пламенем. больно. всё равно, что смотреть на солнце. только вместо солнца: ядовитые всполохи. жгут роговицу. складываются в контур знакомого тела. и — запах скисшего сладкого умирания обманывает его. ки хун смотрит на гви-ма и чувствует запах смерти — по-новому. чувствует его тем самым вкусом — что остается на задней стенке горла после глубокого минета. тем самым запахом — что засыхает на коже липкой плёнкой после быстрого секса. гви-ма — не тело на троне, а сам трон, и зал, и низкочастотный гул, прошивающий воздух, и сам воздух вокруг. и тогда ки хун понимает. не умом — памятью горла и кожи. это — один и тот же запах. тот самый, что гниёт в палатах хосписов — и тот самый, что въедается после быстрого траха в хостелах. и тот запах, что раньше приходил ужасом — теперь скручивает изнасилованное, уставшее тело новой жаркой волной в животе. отвратительное узнавание. предательское возбуждение от того, что самый чёрный ужас его жизни и самый унизительный стыд — пахнут одинаково. одна химия. одна биология. ки хун смотрит на гви-ма и чувствует, будто его почти на физическом уровне заливает этим запахом с ног до головы. чувствует, как он стекает по нему крупными каплями. «хван ин хо» — нет, гви-ма — проступает красивыми чертами, совсем близко, — и рассыпается снопом искр. рука ки хуна делает резкий выпад вперёд, пытаясь поймать гви-ма за шею. пальцы смыкаются на пустоте. гви-ма на троне смеётся. — всё ещё мыслишь категориями дистанции, хунни, — голос возникает не с трона, а изнутри костей ки хуна. — здесь нет «далеко» или «близко». есть только «внутри». ки хун сжимает зубы слишком сильно: проведи языком по дёснам — и почувствуешь привкус крови. но здесь, на коленях — в изодранном, когда-то дорогом костюме, — он пытается сделать последнюю глупость. — выпусти! — голос звучит хрипло и глупо. горло рвёт в клочья раскалённый воздух. — номер… грязный… ки хун пытается сделать то, что делал всегда — призвать нож. не получается — щупальца выворачивают руки за спиной так сильно, что стонут кости. — грязный, — вытекает искрами из-под растянутой улыбки гви-ма. он проводит пальцем в воздухе — лениво и размашисто, как засыпающий дирижёр — и ки хун начинает чувствовать на себе влажное, склизкое движение. ад сжимает жаром. но телу — неожиданно холодно. щупальца плывут по нему, гладят кожу под разорванной одеждой. ки хун пытается дёрнуться — и не может. голени плотно примотаны к бёдрам вязкой тяжестью. не дают встать с колен. пытается отпрянуть — но щупальца лишь туже обвивают его бёдра и запястья. — почему ты злишься на меня, хунни? — гви-ма склоняет голову, и его волосы на мгновение превращаются в корону из извивающихся всполохов. — а не на охотников, что оставили тебя умирать в одиночку? или своих фанатов, которые любят лишь твою оболочку? или на самого себя? он исчезает с трона. и появляется прямо перед ки хуном, на корточках, так близко, что можно почувствовать дыхание. он снова «хван ин хо», но внутри пляшут фиолетовые молнии. — знаешь, что такое агон, хунни? — ки хун проклинает себя за то, что не может отвести от него взгляд. — чего ты хочешь? — ки хун задает вопрос, на который и сам знает ответ: насытиться. победить. уничтожить их мир. гви-ма ещё секунду выжидает — и, не получив ответа, продолжает смеяться огненными вспышками. — агон — это соревнование, хунни. не чтобы победить. не ради цели. а чтобы — соревноваться. щупальца сдавливают сильнее. значит, всё-таки не ради победы? — сожри меня уже, и закончим. — ки хун хмурится, напрягает мышцы — но бесполезно. — ты не слушаешь, хунни. — гви-ма приподнимает подбородок ки хуна. тот ожидает унижения, боли, насилия. — ты же давно хотел победить пустоту внутри, правда? заполняешь её трупами моих подчиненных. славой. болью. случайными связями. здесь — арена. агон: сражаться. нападай, хунни. щупальца ослабевают. ки хун почти падает вперёд — поднимает взгляд. гви-ма всё так же сидит на троне, подперев голову рукой. смотрит. ждёт. ки хун делает шаг. ещё один. тело — сломанный, мертвый механизм. идти сложно: это игра с невозможным, и ки хун проигрывает. его скручивает тугим узлом: будто одно из щупалец уже проползло внутрь и теперь сжимает каждый орган пульсирующими судорогами. — сдохни, — выжимает ки хун между зубов. ненавидит, что слышит в собственном голосе фальшь — как сбившуюся ноту на репетиции. ки хун толкается броском вперед. протаскивает свое тело будто через вязкое желе. ещё один. ещё. он считает шаги, как задыхающийся ритм пульса. лестница к трону — полированная чернота обсидиана. всполохи неонового огня гви-ма вспышками струятся по её зеркальной поверхности. от этого лестница бликует, светится розовым. ки хун едва дотягивает тело до неё: и падает на ступени четвереньками. ставит колено на ступень — и пространство выворачивает его внутренности наизнанку. реальность разрывается надвое. глаза видят подъём, но тело падает в пропасть, в бездну, где вверху — пол, а внизу — потолок. зрение говорит о прямой, чёрно-розовой лестнице. а другие чувства — кричат о падении. падении, в котором скручивает горло и выбивает воздух из живота. вестибулярный аппарат бьётся в агонии. ки хун жмурится и пытается ухватиться за невидимые выступы. и тогда — из горла выползает звук. сначала он не похож на речь. не похож на песню. хрип, вывернутый наизнанку кашлем. сгусток крови и воли, выплюнутый на ступени. я твоя опасность тебе не уйти живьём невидимая сила постепенно наполняет его внутренности. светом заполняет нервы. волной течёт через спинной мозг. ки хун не останавливается — шепчет отчаянием. речитатив набирает темп, выравнивает бит. каждая фраза — удар ножом в иллюзию. вскрою ножом твою ложь и гниль ползти по лестнице, которая швыряет из стороны в сторону — всё равно что ползти по собственным внутренностям. болят плечи от бросков в невидимые стены. плачет спина от удара в невидимый пол. но песня выливается компасом — и ки хун проталкивает себя вперёд. думал что ты победил на поле своём когда-то, в прошлой жизни, он обнимал этой песней концертные залы. сейчас — она обретает новые слова. захлёбывается новым смыслом. с каждым шагом все сложнее. ки хун протаскивает себя по ступеням — и видит, что трон отдаляется всё дальше и дальше от него. он ползёт вперёд: а зрение смеётся. показывает, как его тащит назад. но ки хун хватается за звуки и ползёт дальше. он — всходит на гору, и музыка — его трос. но навсегда твой трон сотру я в пыль ки хун поднимается не вверх и не вниз. он поднимается «сквозь». медленными, интуитивными, слепыми движениями. он отказывается от зрения. доверяется мышечной памяти — и резонансу голоса с пространством. цепляется дрожащими пальцами за потолок. за само небо. золотистое сияние песни густым свечением наполняет его изнутри. ки хун переходит на распев. голос расплывается, нежный и смертоносный; и этот ритм — передается мышцам. ад раскачивается в такт, поддаваясь. каждая нота — новый шаг, вырванный у безумия. я один — в этом мощь и ужас, от моих рук ты не жди пощады половина пройдена. ощущается как бесконечное падение в пропасть, от которого сердце уходит в горло. но песня — прочнее. она — его новый скелет. навсегда твой мир падёт — обрушась, возведу барьер я против ада уже выше. уже — ближе. несколько шагов — и ки хун станет рядом с гви-ма. несколько движений — и будет свободен. будет свободен — их мир? вперёд! вперёд! меня не остановить! наконец. площадка перед троном. ноги находят твёрдую опору, и мир с щелчком, похожим на хруст сломанной кости, возвращается на своё место. воздух врывается в лёгкие — первый по-настоящему чистый глоток с момента падения. ки хун заносит руки над головой. сила, которую он выпел из себя, бьёт по венам пульсирующим металлом. продолжение песни — призрачный нож, сплетённый из нот, — появляется в его пальцах. вперёд! вперёд! тебе больше не быть! последний шаг. выдох — и бросок. ки хун набрасывается, выставив нож. но гви-ма — не двигается. так и сидит на своем троне, подперев лицо рукой. — давай. в глазах — интерес пополам с разочарованием. почему он не уворачивается? вшшш. лезвие касается кожи — нет, касается огня. неглубоко. прочерчивает полосу по скуле и подбородку. ки хун ждёт, что из раны появится дым, как тогда, на земле — но на месте пореза растекается золотой ихор. собирается в густые капли. — спасибо за автограф, хунни. — гви-ма мягко улыбается. — теперь моя очередь, так? одно из щупалец нежно обвивает его талию — и рывок. ки хун отрывается от земли. всё тело — болезненный комок, хрустящий под давлением щупальца. оно скручивает его, сжимает всё тело, обвивает, словно удав. выжимает последние мысли. ки хун дёргается, пытаясь вонзить нож в щупальце — но не оставляет на нём даже следа. не замахнуться. в ушах звенит от недостатка кислорода — звенит уже знакомой частотой. семнадцать герц. не ощутимая для человеческого слуха. вместо звука приносящая только страх и тревогу. звуку гви-ма плевать на законы физики: и он заливает ки хуна, течёт по его телу. такой же скользкий и вязкий, как и щупальце на нём. этот звук ки хун только чувствует, но не слышит; а слышит — щелчок пальцев гви-ма. тихий звук раскатывается грохотом. и щупальца — отзываются. ки хун не понимает, сколько их. считать их — значит сойти с ума. считать их — значит укутать в цифру скользкий холод на груди, на бёдрах, на шее. щупальца держат его в воздухе, растягивают, и ки хун нависает над троном. гви-ма смотрит снизу вверх, подпирает подбородок пальцами. не двигается. не двигается — телом. двигается — пространством. щупальцами. одно из щупалец не просто сжимает — вминает рёбра. воздух выходит клокочущим выдохом. второе — обвивает шею. закручивается кругами. дает дышать ровно настолько, чтобы помнить: следующий вдох может не случиться. кожа под ним леденеет. ки хун впивается в упругую удавку. царапает, рвёт, пытаясь оторвать петлю от шеи. но щупальца сильнее — мокрая, живая вязкость не поддается. гви-ма изучает собственные ногти — почти скучающе. бросает мельком взгляд на ки хуна. — сейчас мой ход, хунни. не мешай. щупальца, сжимающие ки хуна, начинают перестраиваться. оплетают его запястья, выкручивают за спину. одно из них обвивает его правую руку — заставляет пальцы разжаться: призрачный нож падает из ладони и растворяется в раскалённом воздухе, не долетев до пола. плечи выворачиваются с тупым хрустом, сухожилия горят огнём. он дёргается, но его кисти уже склеены за спиной липкой тяжестью, пальцы сводит судорогой. гви-ма играет. мешает тяжёлые, грубые движения с почти нежными прикосновениями. скользит новым щупальцем по ключице. и оно — течёт. тягучим гелем заливает ложбинку между рёбер. обжигающе холодно. новое, одно из бесконечной липкости — завивается на нём корсетом. выжимает талию — подчёркивает хрупкость, резкий изгиб к бёдрам. давление становится ритмичным — тугие волны сжимают и отпускают, сжимают и отпускают. и эта вибрация проваливается вниз, в мышцы пресса. они непрерывно вибрируют от напряжения — и эта мелкая дрожь похожа на непрекращающийся оргазм. плотные и упругие щупальца затягиваются спиралями, присваивают себе. следующее. следующее. следующее. ки хун чувствует, как его бедро обхватывают и дёргают — резко вверх. другая нога беспомощно болтается в воздухе. щупальцами гви-ма раскрывает доступ широким углом. — тебе не кажется, что тут много лишнего? — гви-ма прикрывает рукой рот, когда говорит это, но голос всё равно доносится будто из самого воздуха. — давай помогу. слышен хруст — не кости. несколько щупалец одновременно обвивают его бёдра и голени, и с резким, сухим треском окончательно разрывают штаны вдоль. мелкие, липкие отростки облепляют его, сдирают с него — ткань. остатки гордости. остатки того, что было «сон ки хуном». обувь, бельё, штаны — падают вниз. он остается только в расстёгнутой, порванной белой рубашке. она болтается на теле, доходя до середины бедра. соскальзывает, обнажая плечи и лопатки. теперь он висит, весь раскрытый, перед гви-ма. воздух и стыд проникают в каждую клетку обнажённой кожи. выставлен напоказ, как трофей. гви-ма слегка наклоняет голову вбок. — другое дело. в голосе всё ещё звучит скука. ки хун пытается свести ноги. сжать их инстинктом и стыдом. но он больше не чувствует тело — чувствует только хватку. бьётся в ней, как мотылёк, пришпиленный булавками. кажется, будто его хватают слишком много рук. будто он — шлюха на раздаче, которую щупают, тянут, рвут на куски. самая грязная. самая доступная. будто от него пытаются оторвать самый сладкий кусок — прорвавшиеся сквозь охрану фанаты. самые одержимые. но — самый одержимый — сидит напротив. обволакивает внимательным, изучающим взглядом. ки хун цепляет сжатыми лёгкими за то, что даст хоть немного вдохнуть. жмурит глаза. представляет себя не здесь. видит вокруг — «кочхок скай дом». вспоминает, как его песня наполняла зал светом: и как золотыми нитями поднималась вверх, сплетая защитный купол. гви-ма может забрать нож, но у него всегда останется его настоящее оружие — голос. его последняя ставка в этом адреналиновом кошмаре. хрипящим, сбившимся голосом ки хун выдыхает: вяжи меня, вяжи, тканью из— — давай займём этот рот чем-то более подходящим? — гви-ма не слушает его. сводит брови — и наблюдает, как выползает ещё одно щупальце, тоньше других. целенаправленно приближается к лицу ки хуна. он пытается отклониться и сжать челюсти, но — иногда нужно делать вдох. этим щупальце и пользуется. кончик щупальца упирается в сжатые губы. пульсирует знакомой частотой. вибрация отзывается в зубах и костях. второе щупальце запрокидывает голову ки хуна чуть сильнее — и кончик с нарастающим давлением начинает входить внутрь. давит на челюсть. отдаётся на языке тем самым вкусом — молока и затхлых лилий. ки хун давится, пытается вытолкнуть его языком, но щупальце продалбливает рот запахом смерти. запах — от которого на животном, первобытном уровне хочется бежать — оборачивается вкусом. растекается во рту. сперма с привкусом страха и безысходности. первое, инстинктивное желание: прокусить. ки хун сжимает челюсть изо всех сил: но вместо мясной, плотной текстуры — вгрызается в упругий, пружинящий холод. как жевать сырого кальмара. щупальце не реагирует на его попытку укуса, просто продолжает движение внутрь. давит на корень языка, вызывая новый спазм. толкается дальше, в гортань. гви-ма подает ещё один сигнал — и появляется новое щупальце. нежно, аккуратно входит в уже открытый, занятый рот. толкается во внутреннюю поверхность щеки. оба щупальца движутся в своем ритме. первое — глубже в глотку, второе — сильнее в щёку. трётся о первое, растягивает рот сильнее. — так лучше. — во взгляде гви-ма блестит интерес. сколько он выдержит? и выдержит ли? ещё один сигнал. ки хун не успевает привыкнуть к разрывающим толчкам глубоко в глотке — как чувствует твёрдый, набухший холод между ног. как гви-ма толкает очередным щупальцем между туго сжатых ягодиц. массой больше любого члена, что когда-нибудь трахал его. мозг ки хуна подаёт последний знак тревоги. осознай свои границы, шепчет он. вот они. в голову забивается чистый, пульсирующий страх. ки хун заходится крупной дрожью — от стимуляции, от чудовищно неудобной позы, — и ужаса того, что вот-вот окажется внутри. дёрнуться, отклониться, вывернуться — бесполезно. гви-ма держит его, как пойманную игрушку. гви-ма — ощущает всё и сразу. каждое щупальце — продолжение его самого, ведёт напрямую к его сознанию. как он и говорил, здесь нет ничего, кроме «внутри». и сейчас ки хун — внутри него. чувствует его каждым миллиметром кожи — как и сам гви-ма чувствует ки хуна. извивается под ним — как извивается гви-ма по нему. гви-ма — каждая вибрация щупалец. ки хун — каждый спазм растягивающихся мышц. гви-ма чувствует, как напрягаются внутренние стенки. какие они горячие и воспалённые. — тебе же нравилось, хунни. не вопрос. гви-ма правда не понимает — тогда, в гримерке, ки хун хотел ещё. больше. резче. сильнее. гви-ма — даёт ему всё это. и встречает сопротивление. интересно. щупальце, сжимающее бедро, поднимает ногу в колене ещё выше, полностью раскрывая вход — уже покрасневший и припухший после секса в гримерке. и медленным, но мощным и твёрдым движением, оно ввинчивается внутрь. обильно сочится липкой слизью; от этого проникновение становится отвратительно лёгким и глубоким. ки хун воет. или — пытается выть. его крики тонут в заполненном рту; превращаются в глубокий, безвоздушный отсос в глотке. всё, что он может — болезненно хрипеть, когда щупальце чуть отступает. но второе щупальце тут же обвивает язык. долбит нёбо. заполняет рот целиком — глухим, мокрым звуком лопающихся пузырей. пульс учащается. звуки более прерывистые. пот выделяется больше. адреналин подскакивает сильнее. через щупальца, обвивающие грудную клетку, гви-ма чувствует, как лёгкие пытаются сделать хоть один полный вдох и терпят неудачу, захлёбываясь слюной и слизью. наверху — щека, растянутая до предела эластичности кожи и мышц. язык придавлен к самому дну рта. а в горле — мерный звук метронома в семнадцать герц, частота, от которой трясутся кости. слюна и густая слизь пузырятся в уголках губ, стекают по шее. ки хун давится, но рвотный спазм тонет в заполненной глотке. снизу — ритм меняется. медленные, разрывающие толчки обращаются частыми и бешеными ударами. ки хун сжимается, пытается уйти, — но от этого ощущения становятся только острее и унизительнее. он пружинит на щупальце, невольно вгоняя его глубже. трясётся в спазме — от которого в паху тупо и тяжело пульсирует его собственный, забытый член. и тут — ки хун понимает. гви-ма обходит его член. игнорирует его напряжение, его боль, его невольное возбуждение — как нечто ненужное. от этого унизительного пренебрежения он сжимается внутри с новой, стыдной силой. позор, смешанным со стыдом, отдаёт в пах — тяжёлой и неконтролируемой жаркой волной. гви-ма видит смятение. но дрочить сейчас — это слишком… по-человечески. это — агон. интереснее растягивать границы восприятия. смотреть, сколько ещё может выдержать нервная система. дирижировать его плотью и паникой. ухмылка гви-ма оборачивается ещё более жесткой хваткой на его талии. он подхватывает этот ритм — ритм, в котором ки хун невольно насаживается — и растягивает амплитуду. почти вытаскивает его с плотного, текущего щупальца — чтобы тут же, с мокрым, стыдным шлепком, вбить обратно. звук — громкий. позорный. глухое и мокрое чавканье снизу — кричит, спорит с рвотными хрипами сверху. по ногам ки хуна течёт мутная, блестящая жидкость — смесь пота и той самой, пахнущей мёдом и смертью, жидкости щупалец. она капает на пол к ногам гви-ма. ки хун не успевает осознать, когда к первому щупальцу подбирается второе. чувствует только, как его внутренности раздвигаются, натягиваются на огромный объём. как два разных ритма начинают рвать его изнутри. оба щупальца двигаются быстро, в асинхронной полифонии. они скользят и извиваются, скручиваются друг с другом и от этого растягивают стенки шире. а потом снова расползаются; пока одно почти выскальзывает — второе забивается до самого живота. ки хун — больше не охотник и не человек. он — кусок плоти. публичный туалет. но даже в публичных туалетах есть дверцы. хрупкие. бумажные. но дверцы. здесь — только проходной двор. сквозняк между мирами. система даёт сбой. механизм ломается. привет, я твой новый бог. меня зовут физиология. система достигает критической точки. гви-ма чувствует это по всем щупальцам. глотка, которая секунду назад судорожно сжималась, целиком расслабляется. спазмы внизу сменяются податливостью. мелкая дрожь, проходящая по всему телу, прекращается. семнадцать герц не находят ответа в сознании. только тишину. разум, не выдержав стимуляции, уходит. — отключился, — произносит гви-ма с лёгким разочарованием. — жаль. но — не останавливается. без сопротивления щупальца двигаются глубже и свободнее. то, что в глотке, упирается во вход в пищевод — и почти выходит обратно, медленно пульсируя. два щупальца внизу — замедляют темп и входят глубже, разрывая мышцы. звуки становятся другими — нет больше хрипов и стонов, только пошлое чавканье и хлюпанье. как будто… скучно? агон теряет свой вкус, если противник перестаёт сопротивляться. игра в кошки-мышки увлекательна до тех пор, пока мышь пищит. он делает едва заметный жест. щупальца высвобождают запястья, разжимают хватку на шее, оставляя тело медленно и плавно опускаться на холодный камень у подножия трона. и — новое щупальце с звонким звуком шлёпает ки хуна по ягодицам. — просыпайся. больно. щупальца с хлюпаньем выходят из горла ки хуна, царапая изнутри. щупальца снизу — продолжают движение. от этого — сознание возвращается резким вдохом. ки хун давится, вдыхая воздух наконец свободным ртом. откашливается, но дышит — глубокими, рваными толчками. тонет в воде: только море — это воздух. суша — его исцарапанная, больная глотка. и тогда он чувствует теплоту. теплоту ладони на своей щеке. контраст — такой резкий, такой чудовищно нежный, — что тело вздрагивает. — просыпайся, хунни. хлюп. звук шлепка щупальца по влажной коже ягодицы — не звонкий, а приглушенный. сочный. позорный. гви-ма сидит перед ним на корточках. нежно гладит по щеке и улыбается. — этот раунд за мной. теперь твой ход. шлёп. щупальце трясет пространство гулким и звонким — болезненно-развратным — звуком. кожа вспыхивает — от бледно-голубой до сочно-малиновой. на побледневшей, дрожащей коже след смотрится… красиво. ки хун сжимает зубы. едва удерживает себя на четвереньках — хоть поясницу и поддерживает другое щупальце, на похолодевшие и затёкшие руки приходится опираться самому. он — комок оголённых нервов. вскрик. ультразвуковая агония. но его ход — есть его ход. ки хун зажмуривается, собирает в рот остатки слюны — горькой, с привкусом сладкой слизи — и плюет. слюна тянется жидкой нитью. падает на ботинок гви-ма. — переломи… мне… кости… — толкает он из себя. в словах не просьба, а — приказ. — давай больно… по-настоящему… ки хун не хочет боли. но — провоцирует гви-ма на настоящее насилие, правильное и честное. которое сломает тело — но не вывернет душу наизнанку. не впихнёт мерзкое удовольствие в боль. не перешьёт его наживую. рамки охоты — привычные. рамки охотника и жертвы — знакомые. лучше вернуться в них; и никогда больше не чувствовать эту извращенную, размягчающую волю, связь. он предпочтёт ей сломанные рёбра. и — гви-ма улыбается. широкая, почти детская улыбка человека. шлёп. ладонь со всей силы бьет ки хуна по лицу наотмашь. удар приходится по щеке, чуть ниже скулы. на секунду мир растворяется в белой вспышке. во рту появляется знакомый привкус крови. хорошо. это — знакомо. это — его территория. боль от удара. отдышаться. дать сдачи. ожидаемо. так, как надо. ки хун ухмыляется — впервые за долгое время. — бей еще. — он чувствует, как печёт щека — но это ничто по сравнению с тем, как его разрывало изнутри ещё минуту назад. гви-ма нежно, почти с любопытством касается места удара. прикосновение обжигает. — я хотел дать ход тебе, хунни. — он почти с разочарованием поджимает губы. — но раз ты уступаешь — хорошо. ты сам попросил. хлясь. щупальце со звонким звуком приземляется на ягодицы. тепло от удара течёт вниз по бёдрам. мурашки — по позвоночнику. крик ки хуна соскальзывает в стон. руки подкашиваются, он падает грудью и щекой на пол, в пыль у ног гви-ма. его таз остается приподнятым — выставленным под удары и толчки. шлёп. толчок. шлёп. толчок. от ударов по ягодицам мышцы напрягаются сильнее. сводят судорогами. шлепками гви-ма заставляет его узко сжиматься; туго обхватывать щупальца своим дрожащим телом. его свободная рука, предательская тварь, живущая своей жизнью, — сама ползёт вниз. не к щупальцам. не чтобы остановить. она — обхватывает его собственный, дёргающийся в такт ударам, член. это уже не мастурбация. это — крик тела; жалкого, отвратительного, трясущегося чёртовой мольбой. ки хун вжимается лбом в камень. отставляет покрасневшую, горящую кожу навстречу ударам. щупальца растягивают его длинными, механическими толчками. входят в ритм с ударами по ягодицам. с каждым таким толчком — ки хун дёргает по себе. коротко. нервно. в такт. оргазм не накатывает. его вышибает. сперма вытекает на каменный пол под живот. от мучительной разрядки — бьёт волнами. член дрожит бешеной судорогой — и выливает волны друг за другом. но щупальца — продолжают. шлёп. толчок. шлёп. толчок. оргазм — бешено-яркий. разрывающий сознание. кровь шумит в ушах так, что перекрикивает взрывающиеся в небе звёзды. сперма стекает лужей стыда; капает на пол, пачкает живот и грудь. ки хун растворяется в орущих волнах удовольствия. когда он теряет сознание, тело продолжает трясти судорогами оргазма — а член всё ещё дёргается и пульсирует. дотекает на пол последними каплями. сознание возвращается волнами. когда удается сфокусировать взгляд, ки хун замечает, что вокруг появились… нет, не экраны, но что-то похожее на них, — созданное из чистого огня, парящее в раскалённом воздухе. несколько. кажется, больше десяти. кажется, все они — вокруг трона. вокруг него — вывернутого наизнанку и выставленного напоказ. на каждом из них — он сам. общий план. крупный план. ракурсы, в которых он себя никогда не видел. трансляция того, что делают с ним сейчас. кажется, трансляция идет уже несколько часов. или дней? глаза закрываются. очередной прилив возвращает сознание. на экранах — его открытый рот, с которого капает слюна. закатанные в стоне глаза. растянутый и влажный вход. синяки на коже. член, снова текущий предэякулятом. и снова — провал в темноту. в следующий раз ки хун приходит в себя от резкого движения — все щупальца выходят из него с мокрым, чавкающим звуком. — я понял, чего не хватает. — он не видит гви-ма, но слышит голос внутри головы. почти сразу новые, другие, касаются его кожи. плотнее. теплее. суше. на кончиках — отчетливые, пульсирующие утолщения. слишком… по-человечески анатомичные. одним плавным движением гви-ма вводит их обратно — все вместе. заполняя вход и глотку. не давая привыкнуть. не давая кричать. ки хун давится стоном — нет, криком. это — боль в чистом виде. слишком интенсивно, чтобы выдержать. снова темнота. сколько часов он пробыл в отключке? ки хун чувствует, как волны горячей, густой жидкости вырываются из щупалец, заливая его изнутри. сперма течёт внутрь, давит на диафрагму, заполняет живот. крики превращаются в захлёбывающиеся звуки. тягучей, горячей спермы слишком много — и она заливает носоглотку влажным теплом. ки хун инстинктивно пытается сделать вдох: но жидкость царапает, течёт выше. струя обжигает пазухи и вытекает из носа белыми струйками. — и ещё — вот так. гви-ма подает ещё один сигнал, и новое щупальце, в разы тоньше остальных, подплывает к его члену — и обхватывает петлёй у самого основания. оргазм, который уже накатывал очередной волной от бесконечной стимуляции, натыкается на препятствие. по телу прокатывается судорога, выворачивающая каждую клеточку тела. ки хун выгибается дугой. — теперь больно, как ты хотел, хунни? щупальца внутри продолжают двигаться, с каждым толчком вышибая из него новые булькающие звуки. но боль не такая. неправильная. не должна выворачивать его организм оргазмом — в который хочется забиться до конца дней. до конца бесконечности. ничего больше не чувствовать, кроме него. ки хун давно потерял себя — еще тогда, на земле. миссия под кожей? айдол, защищающий по инерции? по — заученной схеме? или… сосуд для гви-ма? сосуд для бесконечного агона, сражения ради — сражения. ки хун захлёбывается не только спермой, но и — адреналином. густым и сладким. он, опустошенный годами, впервые — чувствует себя наполненным; не только на физическом уровне: но и изнутри души. до самой опасной черты. разум, цепляющийся за последние обломки, выдыхает последнюю ясную мысль: он проиграл. ходов — не остаётся. шансов на победу — не остаётся. остаётся только принять и утонуть в долбящей, бесконечной власти гви-ма. если только не— и тогда ки хун слышит. не ушами. костями. кожей, растянутой до предела. вой ветра, перекатывающийся по аду свистом, — не просто шум. это — напев. механический шлепок щупалец, долбящих его — бит. грохот звезд, рвущихся где-то в вышине — басовый гул. фундамент симфонии. пространство сжимает его. обнимает невидимыми, давящими нотами. преданное и осквернённое тело уступает место звуку. оно вдруг перестает быть плотью — оно становится резонатором. вяжи меня, вяжи, тканью из гнили и слизи. строчка не рождается в голове. звук течёт не изо рта — забитого толчками щупалец. звук проступает через кожу. вытекает из пор. тихий шёпот тела наполняет пространство. собирается вокруг ки хуна: едва видимым, золотистым свечением. она ударяет по гви-ма волной физической тошноты. щупальца становятся непослушными, сбивают ритм. — замолчи! — гви-ма вспыхивает фиолетовым огнем. рви меня, рви, в клочья плоти и крови. ки хун не поёт — им поют. он не дышит — им дышат. он не живёт — им живут. слова повторяются настойчиво, быстро, речитативно. текут из костей, из мышц. выливаются из спинного мозга. капают из крови. превращают всё его существование в стройные ноты. щупальца, глубоко вошедшие в ки хуна, содрогаются. гви-ма отшатывается. расплывается фиолетово-янтарным маревом. — что ты делаешь?! — крик гви-ма полон не ярости, а животного ужаса. не ртом, не гортанью, не глоткой — сердцем пою. костями пою. песня становится громче. с каждым децибелом — свечение ярче. ки хун не понимает, что с ним происходит. он растворяется: не только в хлюпающих толчках. а— в этой нарастающей мелодии. мелодии — страшнее и древнее любой человеческой музыки. каждая капля ихора, сочащаяся из появившейся раны гви-ма, пульсирует в такт. больно. — прекрати! кровью, что каплет в такт, дыханьем, что рвётся в лад. он хочет свободы? победы? или просто… чтобы это не прекращалось? чтобы азарт этого безнадежного сопротивления длился вечно? ответа — нет. но звуки долбятся из него наружу. это — не его слова. это — песни, что текли по жертвенным алтарям; что вводили в транс предков-шаманов. что выли заклинаниями на застывших равнинах; противостояли духам — веками назад. щупальца, обвивающие ки хуна, становятся горячими, обжигают — но не могут заставить его замолчать. шум ветра — напев. шлепки тварей — мой бит. «голос» набирает силу. бьётся в пространстве громче любого крика, на который только способно его горло. он заполняет тронный зал. давит на уши. вибрирует в камне пола. скрип камня — мой бас. тишина — мой хор. настоящее оружие оживает. ходит вместо ки хуна: режет пространство не светом, а звуком — сконцентрированным в свете. окутывает ки хуна, как когда-то софиты на сцене: но теперь он — не айдол. он — живой алтарь, жертва и жрец-шаман — в одном лице. слушай, владыка преисподней, гви-ма, чей трон — из кошмаров, чья речь — как чума. ритм — ритуален. словно удары шаманского бубна по краю мира. каждый слог стучит по — липкому воздуху, плоти щупалец, самой реальности. ад вибрирует ему в унисон. что в меня входит — твоё пусть уйдёт. чем меня рвут — твою плоть пусть порвёт. атака превращается в его последнюю, отчаянную ставку. и ки хун чувствует себя — живым. по-настоящему. острее, чем когда-либо. агон, да? в сражении не может участвовать один. гви-ма хочет сражения — а не пассивную жертву. ки хун не понимает мозгом, но чувствует кожей: в этом они похожи. и ки хун — сгусток боли и позора — оборачивается в вызов. он даст ему этот бой. шипение гви-ма наполняет тронный зал. слово моё — не щит, а мост через бездну. для нас двоих совместно — да будет так! последняя строчка взрывается. на секунду ки хун сам превращается в вспышку: такую яркую, что не видно очертаний его тела. огненную. наполненную. выжигающую пространство вокруг. — нет! и затем — свет опадает. стремительно и тихо. все щупальца разом отрываются от тела. съеживаются, втягиваются в темноту, как побитые псы. адский гул сменяется оглушительной тишиной. тело ки хуна падает вниз — но не ударяется о пол. «хван ин хо» нежно ловит его на руки. над бровью — рана, из которой хлещет ихор. пачкает воротник. падает на пол и на ки хуна. — этот раунд за тобой. — гви-ма высовывает кончик языка, слизывает каплю собственного ихора. — охотник. ты меня удивил. экраны вокруг гаснут. в этот раз ки хун приходит в себя не от боли. не от перенапряжения и оргазма. а — от тишины. вокруг настолько тихо, будто весь звук вытек и исчез. вакуум звука стынет в ушах, густо наполняя молчаливым отсутствием. снаружи — тихо. внутри — звенит. каждая мышца, каждый сустав вибрируют на высокой, почти неслышной ноте. будто по его струнам — сухожилиям и нервам — провели смычком и отпустили; но они — все еще дрожат. спиной ки хун чувствует, что лежит на земле. он протягивает руку к лицу, чтобы вытереть привычные грязь, слёзы и слизь. рука замирает в сантиметре от кожи. рука — не голая. не скрученная ссадинами и синяками от щупалец. в белом рукаве. такой белый, что кажется — это дыра в реальности. такой белый, что глазам больно. ки хун резко садится. водит руками по телу — ощупывает, проверяет, мечется пальцами по ткани. ни рваных дыр. ни разъехавшихся швов. ни пятен грязи и крови. только холодный шёлк ткани, плотно прилегающий к коже. это похоже на его концертный костюм — если бы не вставки из кружева и элементы золотой кожи. на секунду он готов поверить, что это снова гримёрка. что сейчас распахнётся дверь — и через неё он выйдет на сцену. к толпе, что будет кричать его имя. но жар огня и запах разложения напоминают ему, где он на самом деле. ки хун отталкивается ладонями и встаёт на колени. подняться на ноги сразу не выйдет. боль отдаётся по всему телу гулким, призрачным эхом. он с трудом удерживает равновесие. покачиваясь, он чувствует — с одного плеча что-то сползает. невесомое, но назойливое. он хватает это пальцами. прозрачная пелерина. лежит на левом плече и струится до бедра, как поток окаменевшего дыма. ки хун не понимает. в центре ада, в ослепительно белом, он словно — труп в безупречном саване. — пойдём? не приказ. вопрос. «хван ин хо» улыбается и протягивает ему руку — человеческую, без когтей. но отдающую уже знакомым жаром. ки хун медлит. всматривается в лицо. на насмешку не похоже. скорее… уважение? как минимум — усталость. от раны остался след. хорошо. ки хун медленно кладёт свою руку в ладонь гви-ма, и тот помогает ему подняться. белая ткань ощущается незнакомым шелестом в уже привычном огне. на гви-ма — чёрный костюм с высоким стоячим воротником. никакого намёка на фиолетовые всполохи. ткань костюма матовая, будто впитывающая свет вокруг. подчёркивает его красоту. они подходят к трону. гви-ма садится, откидываясь на спинку — и тянет ки хуна к себе. ки хун колеблется. новая пытка? новое, более изощренное унижение? что он задумал в этот раз? но — делает шаг вперёд. гви-ма усаживает его к себе на колени, лицом к лицу. белый шёлк контрастирует с матовой чернотой. — можно? снова вопрос. ки хун не привык — или отвык? молчит. не понимает, что нужно говорить — и нужно ли говорить хоть что-то. пальцы гви-ма скользят к воротнику ки хуна. расстёгивают верхние пуговицы. обнажают ключицы. гви-ма наклоняется. ки хун чувствует его горячее дыхание на своей коже. — ты не ответил, охотник. не «хунни». даже щупальца были понятнее. понятнее того, — почему ки хун сидит на троне. почему — сжимает бёдра гви-ма собой. но игра есть игра: а из игры не выходят на середине. ответ выкашливается сам собой, из разодранного горла: — ну теперь твой ход, гви-ма. так — вполне честно. хуже того… интересно? азартная улыбка, против воли и смысла, растягивает губы. гви-ма вгрызается в кожу под ключицей. пронзает плоть, добираясь до чего-то не на физическом уровне. до чего-то, что не вырезать скальпелем. до чего-то, что не вытащить из-за костей. кусает жидкое золото между рёбер и вытягивает — душу. тысячи, миллионы и миллиарды, съеденные до этого — были скучными. пресными. безвкусным песком на зубах. а эта — искрит. обжигает. поёт. сейчас гви-ма не выглядит демоном: выглядит человеком, впервые пробующим еду. каждый сантиметр уходящей души отдаётся во всём теле ки хуна. гви-ма втягивает в себя душу, переливающуюся пустой сценой перед концертом и букетами в гримерках. как чёрная дыра, которая затягивает в себя звезду. пальцы гви-ма бессознательно впиваются в бёдра ки хуна. и он сам подаётся вперед в немом, ритмичном толчке. жмётся ближе — не чтобы удержать. чтобы быть у источника — этого дикого, нового вкуса. он вгрызается сильнее, оставляя засос на нежной коже рядом с родинкой. рычит. хочет выесть больше. но ки хун знает, что можно отдать на съедение, а что — оставить себе. смерть охотников. боль. славу. радость. слёзы. забирай всё. но оставь — ощущение микрофона в потной ладони. дрожь от криков толпы. золотой свет, идущий от песни, который защищает тех, кто его не видит. обессиленный, вытраханный до дна, с ощущением, будто сквозняк гуляет прямо в грудной клетке, — он поднимает дрожащие руки. обхватывает лицо гви-ма и отстраняет от себя. тот поддаётся удивительно легко. гви-ма отрывается, — и мокрая блестящая ниточка тянется ото рта к груди. смотрит на ки хуна сверху вниз — пьяным, плывущим взглядом. тяжело дышит — его пар от дыхания смешивается с золотой дымкой души. ки хун проводит пальцем по его нижней губе. собирает капли своей же души. слизывает — для него она, ожидаемо, безвкусная. он наклоняется над лицом гви-ма совсем низко. выдыхает прямо в пространство между ними — с вызовом, в котором нет страха; только твёрдая, захваченная обратно воля: — наелся? — ещё, — просит гви-ма, трется щекой о ладонь, как пёс. — пока хватит, — шепчет ки хун. чувствует — ещё немного, и он уйдет в небытие. но сейчас от его души откусили достаточно, чтобы можно было… продолжать жить, наверное. — можно ещё? пожалуйста, — гви-ма буквально умоляет его, утыкается носом в грудь. ладони скользят по белой ткани на бёдрах, гладят, как что-то невероятно ценное и хрупкое. — я дам тебе всё, что захочешь. только останься, пожалуйста. «останься». — всё? — переспрашивает ки хун. гви-ма быстро кивает несколько раз — почти по-детски. не отрываясь от его пустой грудной клетки. ки хун берёт его лицо в ладони и смотрит. глаза гви-ма сейчас — не янтарное пламя. просто тёмные глаза «хвана ин хо». тёмные и красивые. — всё, что хочешь. — шепчет «хван ин хо». хван ин хо ин хо ад вокруг не кажется адом. ки хун оглядывается и видит просто место. гулкий вой в небе, жар воздуха, гнилостный запах… обычные. понятные. наполняют пустое место под рёбрами, где только что был кусок души. ки хун невольно пытается вспомнить обрывки прошлой жизни: лица уводит в фиолетовые помехи. звуки — в статистический шум. каждая мысль о прошлом — трещины в разбитом зеркале. и впервые за все годы он ощущает спокойствие. — дуэт. я хочу дуэт. — ки хун медленно уводит его в поцелуй и чувствует, как ин хо напрягается под ним. не щупальца — а что-то гораздо более человеческое. и это — стоит вида медленно разрушающегося защитного купола вокруг.