Тепло наших душ

Когда он пьет души доверившихся ему людей, он ничего не чувствует. Точнее, не испытывает чувств к людям, будь то жалость, грусть или даже радость от долгожданного насыщения. Но он ярко ощущает тепло их поглощенных жизней, согревающих его демоническое тело своим приятным голубым сиянием. Романс умеет обратить на себя внимание. Ласковым взглядом и приветливым жестом несмышленному ребенку. Красивым телом и игривой улыбкой робкой девушке. Томным вздохом и неоднозначными намеками одинокому мужчине. Подкупающим желанием помочь и бережливым отношением пожилой женщине. Все они кормили его, отдавали свои жизни, чтобы жил он, отрезанный от мира демонов золотым Ханмуном, лишившийся голоса своего Господина и навеки запертый в мире людей. Он прятался в тенях, выслеживал поздних прохожих по вечерам и был обаятельным собеседником днем. Романс никогда не грустил и даже не вспоминал о своих погибших приятелях. Ни о Джину, решившим отдать свою душу охотнице, ни о Эбби или о Мистери. Даже об изгнанном обратно в преисподнюю Гви-Ма. Чего уж говорить о Бэйби Саджа, которого розоволосый демон встретил на одной из своих охот. Одинокого и одичавшего, голодного и истощенного, слабого настолько, что сам вездесущий Ханмун причинял ему боль одним лишь своим присутствием без материализации в какое-либо оружие в руках охотниц. Этот демон должен был кануть в небытие, развеяться мерцающим дымом, как и прочие, но он держался, и эта стойкость всколыхнула что-то древнее внутри Романса, почти забытое, но очень знакомое. В ту ночь он впервые в своей демонической сущности делился украденными жизнями. Дверь в очередную захваченную квартиру закрывается, тихо щелкает замок, но не успевает Романс, вернувшийся с вечерней охоты, обернуться, как к нему прижимаются сзади, обнимают и лезут холодными пальцами под желтую блузку с воротником. Греются, приветствуют, безмолвно требуют и замирают в ожидании. Кем был Бэйби Саджа в прошлом не знает никто, кроме Гви-Ма, но данное прозвище в созданном когда-то бой-бэнде сейчас как никак лучше отражает его поведение. Романс, уже много столетий не помнящий о себе ничего, кроме своего служения владыке преисподней, расплывается в привычной обворожительной улыбке, будто снова на сцене. Он неторопливо оборачивается, делая это слишком жеманно, с долей самолюбования, и под тихое звяканье браслетов на своих запястьях обнимает ладонями бледные щеки. Их темные узоры под чужими пальцами слабо мерцают, пока глаза, в темноте помещения сияющие золотом, смотрят открыто и доверчиво. Непостижимая глупость для голубоволосого демона. Бэйби, будучи заметно ниже своего собрата, приподнимается на носки и первым тянется к чувственным полным губам напротив. Они соблазнительно поблескивают в свете городских огней за окном, приоткрываются слегка, немного томно, и синие губы голодного демона почти соприкасаются с ними, будто в желании поцеловать. А потом помещение наполняется легким голубым светом, теплым, как жизнь, от которой они исходят, и несколько из недавно поглощенных душ мерцают почти отчаянно, когда их выпускают наружу, но только чтобы снова быть поглощенными. Бэйби блаженно закрывает глаза, вдыхает через рот жадно, насыщаясь, питаясь, оживая. Его ногти, крашенные под цвет его волос, искажаются, стремительно вырастают, заостряются и грубеют. Болезненно впиваются в чужие бока, но в ответ нет какого-либо проявления недовольства или агрессии. Напротив — красивые губы идеального персикового оттенка сокращают ничтожное расстояние и прижимаются мягко, но властно, доминируя и напоминая, кто верховенствует. Вслед за последней скормленной душой в чужой рот проникает язык, и Романс целует прижавшегося к нему демона. На какой-то короткий миг он думает, что будь у Бэйби торчащие бивни, как у Мистери, то его временная неспособность мимикрировать под людей не дала бы осуществить это действие. Глаза Бэйби лениво приоткрываются, горят из-под век как два желтых уголька, и когтистые руки выныривают из-под желтой блузки, поднимаются выше, чтобы обнять широкие мужские плечи, обрамленные длинными розовыми волосами. Покормившийся демон отвечает на поцелуй, слишком опытно и умело, чтобы не знать или не помнить, что это такое. Во взгляде прикрытых темными, будто накрашенными, веками глаз читается довольство, покорность и что-то еще, из-за чего Романс понимает — Бэйби хочет больше. Здесь и сейчас. Поэтому он без лишних прелюдий просовывает пальцы с идеальным розовым маникюром под мешковатый свитер. Стягивает привычным изысканным движением, оставляя Бэйби с взлохмаченными волосами в нелепо большой рубашке. Романс все еще не понимает, зачем делает это, так же как не понимает, зачем вообще спас этого демона от голодной смерти. Словно что-то из далекого прошлого руководит им сейчас, стремиться вырваться наружу через всю эту пустоту внутри, пытается заставить вспомнить. Это немного раздражает, но еще больше это заставляет его чувствовать. Романс не может разобрать, что именно, но это не привычные боль и страдания, царапающие изнутри, подобно голосу Гви-Ма. Ощущать это приятно, как-то по особому лично, возможно даже умиротворяюще и, что совсем уж странно, тепло. Эмоции, которые, казалось, давно канули в небытие, проявляют себя, пускай пока робко и боязливо, но с каждой секундой все увереннее. Скомканное одеяло пренебрежительно спихивается на пол, и пышные перины под шелковой простыней мягко принимают на себя тяжесть двух демонов. Бэйби продолжает обнимать чужие плечи, немного царапается, вкладывая в это движение что-то по-детскому капризное и нетерпеливое, пока Романс, прижимаясь губами к доверчиво открытой шее, избавляется от одежды. Уже не как люди, заставляя ее раствориться в мягкой темноте спальни, стать еще одной тенью, поэтому ему ничего не мешает будто с искренней любовью целовать его кожу, немного игриво, но жарко, иногда поддевая зубами и не чураясь сжимать их слишком сильно, чтобы наутро точно остались отметины прямо поверх демонических знаков. Любая их одежда не является одеждой как таковой, она ткется из мрака, окутывает тело и принимает любую форму, какую захочется, поэтому Романс не беспокоится о том, что делает — Бэйби всегда возвращается к своим привычным небрежным свитерам, а они прекрасно скроют следы его зубов на шее так же легко и просто, как демонические знаки скрываются человеческой маскировкой. — Сильнее, — раздается тихо, глухо и поразительно властно. Романс отрывается от своего занятия и приподнимается, чтобы увидеть, как тяжело дышит Бэйби, как его сияющие глаза поддернуты томной поволокой, а одна рука, отпустившая плечи розоволосого демона, находит его пальцы, проникает между ними своими и крепко сжимает. Он опускает их руки, сцепленные в замок, себе на грудь, пока его рубашка рассеивается невесомыми тенями, окончательно его оголяя. Нетипичное для бездушного существа действие, слишком чувственное, неожиданно сакральное и заставляющее сердце в груди смутно знакомо колотиться, сильно и взволнованно. Романс раскрывает пальцы, хотя ему очень не хочется отпускать чужую руку, уже не холодную, ласково скользит раскрытой ладонью по бледной коже, уже теплой, вжимаясь ухоженными крашенными ногтями в темно-сиреневые узоры, и чувствует биение, отданное чужой жизнью. Он снова склоняется и выполняет то, о чем его просили — заострившиеся зубы больно впиваются в основание шеи, заставляют Бэйби на миг задохнуться и издать что-то необычное, протяжное, почти стонущее. Демон слегка выгибается, выражая всем своим видом довольство, он начинает дышать рвано, почти затравленно и чувствует мазохистскую радость, когда его кожу прокусывают длинные клыки. Бэйби запускает пальцы в розовые волосы и цепляется за них грубо, капризно и требовательно, откровенно наслаждаясь тем, как Романс проводит обжигающим языком по саморучно оставленным ранкам. Он не замечает, как его собрат начинает подрагивать, из-за чего его длинные волосы щекочутся, но находит воистину прекрасным зрелищем то, как эти волосы обрамляют его заостренное худое лицо, когда Романс снова выпрямляется, а его серьги покачиваются и красиво поблескивают, отражая свет уличных фонарей за окном. А потом пальцы, украшенные кольцами, опускаются на его возбужденную плоть, заставляют Бэйби вздрогнуть, тихо охнуть и удивительно по-человечески, по-живому поджать губы в нарастающем предвкушении. Это вызывает новую улыбку, без сценической показушности на сей раз, и Романс вдруг понимает, что откровенно любуется открытым почти во всех смыслах перед ним демоном. Тем, как его взгляд тускнеет в возбужденном ожидании, тем, как его грудь тяжело поднимается и опускается, тем, как по шее неторопливо стекают несколько капель демонической крови, явственно показывая, насколько он сейчас перед ним беззащитен и уязвим. Даже Гви-Ма во всем своем королевском великолепии не вызывал такого неподдельного восхищения. И как только естественное желание подчинить переросла в желание подчиняться? Романс ощущает это на своей шкуре жгуче, внезапно и почему-то не спротивляется этому. Он, охотно ведомый чужими желаниями, несколько раз поглаживает окаменевшую плоть под своими пальцами и слышит судорожный вздох. Кольца на мягко сжимающих пальцах должны бы нести дискомфорт Бэйби, но он урчит, как сытый Чонсанский тигр. Стройные ноги оглаживают уже когтистые пальцы, раздвигают, и поверх вздрогнувшего тела наваливаются приятной тяжестью. Бэйби с готовностью обнимает чужие плечи, обрамленные розовыми волосами, и прижимается щекой к посеревшей коже, немного трется о проявившиеся знаки любовника и безропотно терпит, когда в него проникают. Ощутимо болезненно, без лишних прелюдий. Он издает настоящий стон, царапает чужую кожу и со странной любовью целует шею нависшего над ним демона. Боль — часть удовольствия, а удовольствие плоти стремительно перерастает в удовольствие души, и уже Романс тихо постанывает сквозь приоткрытые губы, протяжно, неподдельно. Внутри ревет огонь, опаляет тело изнутри, и демонические сердца жарко бьются, словно живые. Воздух вокруг нагревается, впитывает негромкие вздохи и шелест простыней, насыщается голосами, отражающих блаженство наслаждающихся друг другом демонов. Бэйби старается прижиматься к двигающемуся над ним Романсу, но с каждым его обжигающим проникновением, слишком страстным и эмоциональным для равнодушного слуги Гви-Ма, он забывает, как дышать, всхлипывает почти по-детски и бездумно цепляет когтями его спину. Внутри просто потрясающе хорошо, несмотря на отголоски недавней боли, скользят приятно, с силой раздвигая, упоительно заполняя и сладко утыкаясь во что-то, от чего Бэйби впервые в своей не-жизни безумно рад подчиняться. Это что-то пульсирует, вспыхивает наслаждением при каждом точном попадании, и Бэйби судорожно вздыхает, не замечая, как сам подстраивается под рваный ритм Романса. Он приближается к краю, чувствует нарастающее удовольствие, готовое погрузить его в эйфорию, но не издает ни звука, когда она наступает, накрывает и топит в огне — его губы умело затыкают поцелуем. Снова мягким, снова властным и ловящим его стонущий вздох. Обжигающее блаженство почти невыносимо, оно заставляет забыть, кем демоны являются сейчас, делает их движения дерганными, сбивает дыхание и окунает в огненный вихрь, начисто лишающий рассудка. Это трудно описать или объяснить, но Бэйби умиротворенно зарывается носом в покусанную им же шею Романса и с нежностью целует, показывая, как сильно он доволен сейчас, нежась в расслабляющей нирване. Романс, не отошедший от оргазма так же быстро, как его собрат, все еще тяжело дышит, но издает удовлетворенное мычание, приподнимается на локтях, чтобы уже более спокойным движением, почти таким же плавным, как всегда, убирать розовую прядь своих волос себе за ухо. Его желтые глаза горят в темноте, сияют золотом, как Хонмун, прочертивший границу между мирами, и смотрят слишком ласково для демона, крадущего жизни. — Еще… — мурлыкающим голосом требует Бэйби и улыбается, вроде бы по-человечески, но белые и поголовно острые зубы делают эту улыбку жуткой, в каком-то смысле нахальной и самодовольной. Романс явственно понимает, что готов смиренно выполнять все капризы этого демона, а в груди от такого осознания будто становится теплее, и дело вовсе не в поглощенных душах.