...
22 августа 2025 г., 01:13
Всё началось с книги. По правде говоря, всё началось ещё гораздо раньше, с общего купе в Хогвартс-экспресс, с предложения занять должность профессора ЗОТИ или вовсе с неожиданного отхода отца в мир иной, сложно сказать наверняка. Но если бы Сандею пришлось обозначить конкретный момент, в который он понял, что сходит с ума, то в голову тут же придёт мысль о чёртовом учебнике по травологии, который ему не посчастливилось заметить под столом в учительской. Это абсолютно не являлось его делом, но в тот день настроение было необычно приподнятым, что в итоге подтолкнуло выйти размять ноги, параллельно совершив небольшой променад до теплиц. Впрочем, дойти до них было не суждено, ведь мисс Наташа Сандею повстречалась, стоило свернуть в длинный просторный коридор по пути к лестнице.
– Постойте. Я нашёл эту книгу под столом. Она, случайно, не вам принадлежит?
Профессорка травологии окинула потёртую обложку изучающим взглядом.
– В общем-то да, но я сегодня одолжила её Галлахеру. Этот простофиля уже успел её потерять?
Упоминание этого имени заставило слегка поморщиться.
– Похоже, что да.
– Ты можешь оставить учебник где-нибудь здесь или же занести вниз, если хочешь попытаться его сконфузить.
Отказывать себе в таком удовольствии Сандей, конечно же, не стал. Благо, нужное подземелье находилось совсем не далеко. Учтиво постучавшись в кабинет зельеварения и, как обычно, не дождавшись ответа, он зашёл внутрь, тут же ощущая как в нос проникает резкий и очень хорошо знакомый запах. Внутри стремительно назревало праведное возмущение.
– Ты курил в кабинете?
Галлахер, по старой привычке, сидел, закинув ноги на стол. Он бросил на Сандея нахмуренный озадаченный взгляд.
– За кого ты меня принимаешь?
– Да тут всё пропахло табаком!
Профессор зельеварения недоумённо втянул носом воздух. Выражение его лица слегка поменялось, на выдохе вырвался короткий лающий смех.
– Не нахожу здесь ничего смешного, – твёрдо ответил Сандей, в попытке скрыть вызванное реакцией смятение.
– Мы варили амортенцию сегодня. Видимо, ещё не выветрилась.
И вот так просто, в одно мгновение сердце ушло куда-то в пятки, а по спине пробежал холодок. Объяснение подразумевало то, о чём не хотелось даже начинать думать.
– Кто-то явно напутал с рецептом...
– Ну уж нет, я проверял всё лично, и мой нюх ещё никогда не подводил, – не дождавшись ответа, профессор продолжил, – Ты, собственно, зачем заходил то? Найти до чего придраться?
– Книга. Ты забыл её в учительской, – отрешённо пояснил Сандей, вогружая учебник на стол.
– О, а я всё думал, где оставил.
– Ты мог бы использовать Акцио.
– Так неинтересно, – непринуждённо пожал плечами Галлахер.
И вот уже на протяжении двух недель из головы не спешит вылезать этот совершенно карикатурный эпизод. Сандей ни за что и никогда не причислил бы табачный дым к списку своих любимых запахов, это просто безумие. Может, профессор зельеварения нагло соврал и табак был использован для другого рецепта? Почему-то верится в это с трудом. Сандей ведь тоже варил амортенцию на шестом курсе, и пахла она тогда совершенно по-иному. Глупо ожидать, что аромат останется таким на всю жизнь, но эта конкретная ситуация ощущается сродни пощёчине от судьбы. Безжалостное принуждение к так долго откладываемой встрече с позорной правдой. Неужели на него так действует весна?
Над головой висит столько важных, требующих особого пристального внимания дел, а он всё сидит и никак не может отделаться от глупого назойливого любопытства. Как Галлахер не сходил с ума тогда в кабинете, с его то носом? И чем конкретно для него пахла амортенция? Может, следовало ненавязчиво спросить об этом?
– С тобой всё в порядке?
Спокойный, низкий голос снова вырывает его из размышлений.
– Да, конечно. Почему вы интересуетесь?
– Ты опять теряешь перья.
Взгляд профессора Янга опускается вниз, на чайную чашку и, машинально последовав его примеру, Сандей обнаруживает в ней маленькое светлое пёрышко. Он раздосадованно вздыхает, даже не пытаясь его извлечь.
– По правде говоря, я нервничаю. Экзамены не за горами, нужно убедиться, что все старшекурсники подготовлены на достойном уровне. Много приходится держать в голове.
– Это единственная причина?
– Пожалуй, да.
До того, как Вельт успевает спросить что-то ещё, дверь в учительскую открывается, и стоит профессору зельеварения показаться в проёме, как Сандей тут же встаёт из-за стола, спешно поправляя мантию.
– Кажется, мне пора на урок.
– Уже? До конца перерыва ещё двадцать минут, – Вельт недоумённо вскидывает бровь, бросая взгляд на часы.
– Мне нужно подготовиться. Мы будем изучать боггарта.
Покидая помещение, Сандей чувствует, как Галлахер провожает его взглядом, и от этого хочется лишь скорее исчезнуть за дверью. Не то что бы он избегал его всё это время. Просто выбирал для времяпрепровождения места, где вероятность встретиться стремилась к нулю...
Боггарт – крайне важная тема, которую точно нельзя обходить стороной, как бы этого не хотелось. Рассуждения о страхах никогда не давались ему лёгко, и, подробно подавая материал взволнованным третьекурсникам, он невольно вспоминает как сам когда-то был на их месте. Как глубоко копался в бездонной яме своего сознания, пытаясь выяснить какой же из всех его страхов самый будоражащий и сокровенный. После урока он чувствует себя как выжатый лимон.
Поэтому, под конец рабочего дня Сандей выделяет себе время, чтобы сесть под деревом, макнуть перо в чернильницу и вывести красивым ровным почерком:
Дорогая Робин,
Извини, что так долго не писал тебе. Моя беспокойная голова была забита ворохом должностных обязанностей и, кажется, я совсем потерял себя в этом водовороте. Как ты уже могла заметить, преподавать Защиту от тёмных искусств кажется мне крайне интересным занятием и, возможно, у меня даже есть к этому некая предрасположенность. Пускай иногда меня и одолевают сомнения. Сегодня на уроке я рассказывал ученикам о боггарте. Это невольно заставило меня задуматься о своём самом глубоком и потаённом страхе. И, наверное, тебе это покажется вздорным и нелепым, но, пожалуй, мой самый сильный страх это твоя смерть. Даже писать такие слова даётся мне невероятно тягостно, но держать это в себе я, увы, тоже не могу. Поэтому, прошу тебя уделить немного своего времени и написать мне в ответ хотя бы пару строк, дабы я знал, что с тобой всё в порядке и твоей жизни сейчас ничто не угрожает. Что на счёт меня, в последнее время я чувствую себя слегка растерянно. Я в очередной раз недооценил масштаб одной проблемы, подробностями которой я не готов делиться. На самом деле, в ней нет ничего серьёзного, я бы даже сказал, что всё это как-то слишком смехотворно. Но мне нужно время во всём разобраться, хотя, вероятно, я и так потратил уже слишком много. Пожалуй, мне не следует дальше тратить твоё. Береги себя.
С наилучшими пожеланиями,
Твой вечно обеспокоенный брат.
Письмо сворачивается в трубочку и перевязывается тонкой лентой. Сандей уже готовится идти в совятню, но стойкое ощущение чужого присутствия заставляет его осмотреться по сторонам. Настороженность тут же сменятся лёгким раздражением.
– Что тебе надо?
Большой пёс неспеша подходит и садится рядом, пушистый растрёпанный хвост бьёт по земле в размеренном ритме.
– Тебе не стоит так разгуливать по теории школы. У кого-нибудь рано или поздно возникнут вопросы.
Собака лишь вопросительно склоняет голову на бок.
– Не смотри на меня так, – Сандей нервно отворачивается, – Стоило давным давно сдать тебя Министерству. Нелегальному анимагу не место в школе, и ты не стоишь мук моей совести.
Влажный нос тычется в бок. Сандею хочется провалиться сквозь землю. Абсурдность происходящего методично добивает всё, что осталось от расшатанных нервов. Хочется отодвинуть его куда подальше, но рука невольно тянется к уху, осторожно почёсывая. Пёс блаженно закрывает глаза, занимая лежачее положение, его морда оказывается у Сандея на коленях. Движения хвоста заметно ускоряются.
– Ты вообще знаешь, что такое стыд?
Ответа ожидаемо не следует.
– Не вздумай тут заснуть, – бормочет он, зарываясь пальцами в густую тёмную шерсть. Как вообще смотреть друг другу в глаза после такого?
Они встречаются на следующий день, когда Галлахер внезапно решает нагрянуть к нему в кабинет, и профессор ЗОТИ чуть не роняет клетку с пикси от неожиданности. Её тут же ловят заклинанием, предотвращая от пяти до десяти минут потенциальной нервотрёпки. Сандей ставит клетку обратно на комод и поворачивается, чтобы сухо спросить.
– Тебе что-то нужно?
– Даже не поблагодаришь? Кто тебя воспитывал?
– Воспитанные люди стучатся перед тем, как войти.
Галлахер улыбается, складывает руки на груди, облокачиваясь плечом на шкаф.
– Вчера ты был сговорчивее.
Остаётся лишь верить, что краснеют сейчас только уши. Крылья, на всякий случай, слегка сдвигаются к лицу.
– Что ты от меня хочешь? Снова почесать за ухом, несчастная ты дворняга?
– Я бы не отказался.
Что отвечать на такую простую, до безобразия, непринуждённую, искренность, не ясно. Поэтому Сандей тянется к тёмным волосам, особо не отдавая себе отчёт в своих действиях.
Галлахер инстинктивно льнётся к ладони. Только бы сейчас никто не зашёл, такое просто невозможно пережить.
– Ты такой нелепый.
– Как будто я не знаю.
– Никогда не меняйся.
Рука соскальзывает вниз, чтобы лечь на плечо. Губы вдруг спешно касаются чужой щеки.
– Это твой способ сказать "спасибо"?
Вопрос остаётся без ответа.
– Чем для тебя пахнет амортенция? – вырывается совсем безотчётно, до того как получается себя остановить.
– Этими грёбанными духами или чем ты там пользуешься.
Тон голоса не отставляет никаких сомнений: Галлахер определенно сходил с ума тогда в кабинете, возможно, ещё сильнее, чем Сандей предполагал. С губ срывается негромкое заклинание, с другого конца кабинета раздаётся щелчок дверного замка. Намёк считывается моментально. В следующую секунду спина прижимается к твёрдой поверхности шкафа, пальцы крепко сжимают чужую мантию. И всё, о чём до этого было так стыдно думать, вмиг становится реальностью.
