Я могу здесь купить кофе?

День для Минги кажется таким адски тяжелым, что он уже представляет, как придет домой, упадет в кровать и проспит часов 10, если не больше. Если бы у него завтра был бы не выходной, то он бы заплакал прямо на месте. Он любит кофейню, любит работу, тем более он рад, что именно благодаря этому месту он познакомился с Чонхо, но, черт… — Кто выдумал эти дебильные праздники! — вслух чертыхается Минги, сидя после закрытия уже час, который он мог бы провести либо на воздухе с Чонхо, либо дома в кровати, либо с Чонхо дома в кровати. Любой из вариантов его устраивает больше, чем вырезание подарочных купонов по случаю годовщины открытия кофейни. Когда его начальник подходил к нему и говорил, что дело — плёвое, управишься за десять минут и уйдешь домой, еще и доплатим, он не заметил подвоха. Минги, грезя о лишнем походе в какую-нибудь кафешку, а то Чонхо уже закормил его всякими вкусностями из доставки, при этом никогда не принимая денег даже за половину, с радостью согласился. — Десять минут, как же, ага, — у него все хорошо с моторикой, он умеет орудовать ножницами и вырезать по контуру всякие открыточки, подарочные сертификаты, визитки, однако тот факт, что этого по несколько стопок на каждую позицию его выбешивает в край. А это он еще не подобрался к тому, чтобы сложить оригами птичек и расставить их по территории кофейни. «И несколько приклей, пусть посетители берут, но так, чтобы и в интерьере остались», — говорил начальник, складывая бумагу на стол и рядом кладя инструкцию по собиранию оригами журавлей. Смотря на часы на стене, Минги понимает, что он уже ни на что хорошее не надеется. На столе вибрирует телефон, и на экране отражается имя Чонхо вперемешку с кучей смайликов. — Привет, — он откладывает ножницы и откидывается на диванчике, не замечая, как по лицу ползет глупенькая улыбка. — Привет, а ты где? — в трубке слышатся звуки проезжающих машин, тявкающей на что-то Мины. — На работе еще. А ты прогуляться вышел, я слышу, — Минги с сожалением смотрит на стол, заваленный бумагой, скотчем и ножницами. — И вообще-то планировал взять тебя с собой. Почему ты так поздно на работе? Ты опять прошляпил кассу, и теперь у тебя ничего не сходится? — Чонхо насмешливо говорит это, пока Минги закатывает глаза. — Не напоминай, — в тот день он испытал такой стресс, что еще до трех ночи вертелся с боку на бок, — надо украсить кофейню к празднику. — Я могу прийти? Не помешаюсь? — спрашивает Чонхо неуверенно. — Дома делать нечего, а на улице один я не хочу ходить. — Конечно, приходи, — Минги подрывается к двери и открывает замок на ней. — Жди. Юна, завершай, — вызов сбрасывается. Выключив экран, он видит в отражении экрана то, насколько сильно улыбается. Даже немного удивившись этому, он быстренько откладывает телефон подальше, хмурит брови и неловко прокашливается, будто его кто-то мог видеть. При мысли о том, что к нему сейчас придет Чонхо, Минги всё же опять начинает улыбаться. Хорошо, что больше в экран он не смотрит, и может себя всецело убедить, что не выглядит, как «влюбленный дурак» по словам Юнхо. Улыбка довольно скоро пропадает, потому что он вновь возвращается к тому, что вырезает по контуру красочные листовки. На вопрос, почему это бы не сделать на самом предприятии, где босс печатал всё это, ему ответили, что печатал его знакомый, у которого станка для резки нет, а отдельно за это платить — дорого, проще порезать самим. Минги кивнул и принялся за работу, только потом подумав, что уже сам готов заплатить сколько скажут, лишь бы выпустить ножницы из рук. Ножиком он пробовал — испоганил пару визиток тем, что палец съехал, и отрезалось лишнее. Испорченные листы скомкались и отправились в мусорку, а в пальцы привычно легли ножницы. Дверь открывается, и сначала в помещение забегает светлый ураган Мина, цокая коготками по полу, а затем заходит слегка запыхавшийся Чонхо. — Ты тут что, мясо режешь, а не бумагу? Я еле как её держал, — он стоит и пытается отдышаться, отпуская поводок. Кожаная длинная лента тащится по полу за собакой, которую Минги уже радостно принимает в свои руки, приговаривая глупеньким голосом: «Кто тют хоросенькая девотька? Ты — хоросая девотька?» — Она соскучилась по мне, — Минги напоследок гладит ее между ушек, отстегивает поводок, не глядя откидывая его на стул, и подходит к Чонхо. Тот стоит с потрепанными волосами, слегка красными щеками и улыбается. Невидящие глаза упираются в плечо подошедшего Минги, а руки, точно знающие, тянутся к его лицу, укладываясь холодными ладошками на скулы. — Вы виделись вчера, — говорит Чонхо, сильнее улыбаясь, когда чувствует, как ему на талию укладывают ладони и слегка притягивают к себе. В сократившемся расстоянии его обдает кофейный запах, впитавшийся в передник, флер духов и практически выветрившийся аромат съеденной видимо накануне булочки с корицей. Он тонет в этой смеси, тянется вперед и втягивается в поцелуй, в котором еще сильнее чувствуется сладость выпечки. Руками с лица Чонхо спускается к нему на грудь, прослеживая распахнутый ворот рубашки, очертания майки под ней, и задерживается на границе фартука, большим пальцем поглаживая металлический бейджик. — По тебе я тоже скучал, — Минги расцепляет поцелуй и, перехватив одной рукой его талию, второй принимается приглаживать все торчащие волосы. — И мы тоже виделись вчера, — игриво подмечает Чонхо, прикусывая губу. Минги, не оставляя это без внимания, тут же целует туда еще раз, в который раз угождая в липкий бальзам для губ. — И мне теперь нельзя скучать? — как только он приводит пряди в порядок, возвращает ладонь на бок и начинает слегка наминать чужой живот сквозь толстовку. Чонхо немного вертится в его руках, хихикая от щекотных ощущений. — Можно, — очередным поцелуем он утягивает Минги мыслями подальше от работы. Только вспомнив о целом столе бумаг, он прямо в чужие губы тяжко вздыхает и останавливается, лишь чмокнув напоследок. — У меня еще столько работы, Чонхо-я, — он хныкает и утыкается лбом тому в плечо, принимая мягкие и нежные поглаживания по макушке. — Я могу как-то тебе помочь? — Прости, но ножницы я тебе не доверю, меня еще пырнешь, — Минги смеётся, получая ощутимый тычок под ребра. — Кроме ножниц тебе ничего больше не надо? — более мирно спрашивает Чонхо, когда в ответ на тычок его сильнее прижимают к себе и целуют в шею. — Еще журавлей сложить надо из оригами. — Правда? — тот неожиданно оживляется. — Да. У нас же на логотипе птица, будь она неладна, — бухтит Минги, носом зарываясь поглубже в ворот толстовки. Уткнувшись в футболку, он огорченно вздыхает. Он-то надеялся увидеть там свою любимую родинку на правой груди Чонхо, которая так здорово его отвлекает от всех шрамов, раскиданных вокруг нее. — Я тебе помогу. — С птицами? А как… — Дай мне бумаги. Минги, усадив Чонхо за стол, двигает ближе к нему стопку разноцветной бумаги. Мина трется возле его ног, слегка поскуливая, перетягивая внимание на себя. — Чего такое? — он садится перед ней на колени и почесывает там, где достает, а своими длиннющими руками он достает практически везде. Мина оценивает эту его особенность, поэтому ласкаться лезет чаще всего к нему. Чонхо, к слову, тоже очень даже нравится то, как Минги руками и пальцами достаёт до куда угодно. От этой мысли он хмыкает и опускает глаза в пол. — Налей ей воды, она набегалась, — подсказывает Чонхо, пока шуршит бумагой. — Точно. Он возится с миской, с водой, потом с интересом наблюдает, как Мина выхлебывает практически всю миску воды за раз и подливает ей еще. Вокруг образуется мелкая лужица от брызг, Минги, схватив пару салфеток, промокает её. — Тебе сколько птичек надо? — Мне сказали, всю эту стопку бумаги, это я тут до утра сидеть буду, короче, — тяжко отвечает он, прочесывая мягкую шерсть собаки. Хвостом она поднимает пыль с пола и с высунутым языком счастливо прикрывает глаза. — Ну, три штуки я уже сделал, сколько там листов в стопке? Минги резко оборачивается и раскрывает от удивления рот. Перед Чонхо реально лежат три птицы голубого цвета. — Ты как это сделал? — он подсаживается к нему, коленками чуть не снеся стол. Взяв одного из бумажных птенчиков в руки, Минги вертит его и осматривает со всех сторон всё так и сидя с поднятыми в удивлении бровями. — Руками, — насмешливо отвечает Чонхо, вытягивая следующий лист бумаги, на этот раз желтый, — после аварии надо было разрабатывать руки и набивать чувствительность. Думал, мне нигде в жизни не пригодится умение с закрытыми глазами складывать бумажных птиц, — говоря это, тот ловко сворачивает бумагу, делая сгиб за сгибом. Лист в его руках будто летает, полностью поддаваясь и подчиняясь его воле. Минги, бегая глазами между пальцами, творящими по его мнению невозможное, и абсолютно безмятежным лицом, удивляется все больше и больше. Чонхо, заканчивая очередную фигурку, подправляет ей хвостик и кладет ее на стол. — Поразительно, — честно выказывается Минги, сгребая всех четырех птичек вместе, — я всегда знал, что ты самый удивительный человек в моей жизни, но чтоб собирать оригами, не видя, что собираешь, — он прерывает себя и поворачивается к смущенному Чонхо, который сидит, улыбается и смотрит мутными, невидящими глазами практически ему в лицо, может, слегка в сторону. — Так сколько таких надо сделать? — спрашивает он. — Штук сто, наверное. Чонхо молча берет следующий листок и принимается ловко его вертеть. Спустя еще два часа, кончившейся бумаги, нескольких мозолей на пальцах Минги, уснувшей Мины и абсолютно не уставшего Чонхо, они сидят перед столом, на котором в несколько рядов красуется маленькая армия птиц из оригами, ровных, красивый и цветастых. Минги честно пытался помочь с этим, как только закончил с разрезанием листовок, но на три сделанных прекрасных журавлика от Чонхо у него получался один мятый уродец. Конечно, даже гадкие утята заслуживают любви и понимания, но босс такой философии явно не оценит, так что следующих своих птичек Минги складывал из другой, ненужной бумаги, позволяя Чонхо самому сделать аккуратные фигурки. — Красиво они выглядят? — говорит Чонхо, разминая пальцы. — Ты еще спрашиваешь, они выглядят чудесно, — Минги протягивает ему свою фигурку, — возьми моего, и ты поймешь, насколько я в отличие от тебя безнадежен. Чонхо, приняв немного кривого журавля из его рук, сразу же начинает улыбаться и ощупывать его. — И ничего ты не безнадежен, — он поправляет некоторые заломы и оставляет мятое нечто у себя. — Ты не имеешь права так говорить, когда я сижу перед отрядом безупречных лебедей от тебя! — Минги несильно пихает его в плечо, а потом притягивает к себе, приваливая к своей груди. Чонхо удобно спиной устраивается на нем, все так и вертя птицу от него у себя в руках. — И всё же, — он поднимает мятого журавлика на уровень головы Минги, — он тоже хорош, — и прижимает его к себе, — среди кучи красивых лебедей, я предпочту утенка. Минги фыркает, целует того в макушку и протяжно, устало вздыхает. — Самое удивительное, что лебедь выбирает утенка, — шепчет он, наблюдая, как просыпается Мина и тянется на полу. — Лебедь с подбитым крылом — такое себе, — так же шепотом отвечает Чонхо. — Подбитое крыло не мешает ему быть красивым. Фыркает уже Чонхо. — Всё ещё не понимаю, как ты забрался в моё озеро, — Минги, обнимая его, складывает руки на сложенном оригами, переплетаясь пальцами с чужими. — Единственное место, куда я смог долететь на одном крыле. — А чего же не полетел дальше, после того, как отдохнул? — Да так, какой-то селезень держит, не пускает, — Чонхо уже откровенно смеётся. — Ах, это я не пускаю?! — Минги с боевым настроем пускается щекотать его, слушая оглушительный смех вперемешку с проклятиями и обещаниями о драке. В приподнятом настроении они цепляют шлейку к ошейнику Мины, закрывают кофейню. Шлепают домой, продолжая перебранку и смеясь через каждое слово, и, наконец, скинув ботинки в прихожей и спустив собаку с поводка, устремляются вглубь квартиры, снимая по дороге одежду. На кинутой прямо перед дверью спальни толстовке Мина и гнездится, подминая под лапы вместе с мягкой кофтой Чонхо и рубашку Минги. Только кривой, немного помятый и побитый жизнью журавлик аккуратно оставлен на прикроватном столике рядом с раскрытой пачкой презервативов.