Чужеземный реквием

      Вихрь, экстаз, восторг, совершенство.       Столько слов — и все они, казалось, были лишь бледным отражением истинного ощущения. Убийство было для него не просто ремеслом — оно было тем единственным, что делало его по-настоящему живым.       Смерть, расцветая, являла миру подлинную красоту, а его талант рождал шедевры. Каждая пуля, выпущенная из его винтовки, пела, а её вибрации вызывали мурашки. И каждый раз, когда краска жизни растекалась по земле, он видел, как мир преображается, становясь чуточку ближе к идеалу.       А начиналось все с тишины…       Он сидел в башне, возвышающейся над небольшим городком внизу. Прошло много времени с тех пор, как он был в Ионии.       У подножия холма, уже пробивалась первая робкая зелень. Весна была не за горами — время возрождения после сезона смерти. Не то чтобы Джин не любил увядшие цветы и опавшие листья. Он наслаждался смертью, но ненавидел, когда прекрасное превращалось в нечто блёклое.       Городская площадь жила последними отголосками импровизированного спектакля — жалкого, но искреннего, как всё, что создавали эти люди. Сколоченная на скорую руку сцена скрипела под тяжестью неуклюжего актёра в пышном камзоле, расшитом позументами. Его жесты были слишком театральными, голос — фальшиво-торжественным, а румяна на щеках напоминали клоунский грим.       — «Мило и жалко, — размышлял он, наблюдая, как актёр преувеличенно кланяется под жидкие аплодисменты. — Но всякий артист должен с чего-то начинать. Не всем дано быть столь… одарёнными».       Мысль эта казалась ему особенно забавной — ведь совсем скоро на этой же площади развернётся представление куда более высокого класса. В этот миг Джин чувствовал себя композитором, перед которым расстилалась партитура из человеческих судеб. Каждый шаг его цели — хозяина чёрного рынка — был заранее предопределён, как ноты в хорошо знакомой мелодии.       Которую…       Он невольно начал напевать — сначала это был просто гул сквозь сжатые губы, но вскоре он сформировался в тихую, навязчивую мелодию. С каждым повторением звуки становились чётче, превращаясь в тонкий, зловещий свист. Где-то в глубине души это показалось ему до смешного символичным — отчего короткий, сдавленный смешок сам вырвался наружу.       И всё это скрывала маска — совершенное воплощением дисгармонии. Белый керамический лик с искусно вырезанными чертами, застывшими в вечной театральной гримасе. Сквозь левую прорезь сверкал живой карий глаз, тёплый, как уголёк, тогда как правый скрывался в чёрной пустоте ткани.       Белая накидка, ниспадающая с плеч, была подбита золотом, мерцавшим при каждом движении. На алом воротнике, резко контрастирующем с белизной, сверкал одинокий изумруд — как капля яда в бокале вина.       Правое плечо неестественно выпирало угловатым выступом, скрывающий сложный механизм, чьё назначение могли бы понять лишь пилтоверские инженеры. Руки представляли собой совершенный контраст: правая, закованная в золотые пластины, властно сжимала винтовку, тогда как левая, облачённая лишь в чёрную ткань до указательного пальца, выглядела утончённо-беззащитной — как кисть художника, берегущего себя для решающего мазка.       От пояса вниз расстилались штаны цвета ночной бури, обнимая ноги до колен. Но там, где заканчивалась ткань, начиналась сталь — тяжёлые, искусно украшенные доспехи и сапоги на остром каблуке.       Но истинным произведением искусства было не театральное облачение, а инструмент в его руках. «Шёпот» — так он называл свою винтовку. Белый приклад, отполированный до костяного блеска, плавно перетекал в компактный ствол, а на бедре покоился ещё один ствол, длинный и тонкий. В свете заката на темно-зеленом металле сверкало золотом имя кузнеца, который, без сомнения, гордился своим творением.       Джин ощущал это всем существом — предвкушение, ползущее по нервам. Его пальцы скользнули по стволу у бедра. Холодный металл отозвался дрожью, словно живой. Методично он присоединил его к винтовке. Механизм щёлкнул, и Шёпот ожил.       Он подошёл к краю башни, присел, вжавшись в тень, и заглянул в прицел. Дыхание замедлилось — глубокое, ритмичное, как маятник.       — Раз… два… три… четыре… — его губы шевелились беззвучно, пальцы обхватили приклад с нежностью влюбленного. — Два… два… три… четыре…       Здание внизу взорвалось движением — толпа хлынула из дверей, как испуганные муравьи из разорённого муравейника. Среди безликих фигур его взгляд сразу выхватил нужную группу — тучного мужчину в плотном обрамлении двух телохранителей.       Даже на таком расстоянии он видел всё: капли пота на лысеющем темени, дрожащие руки, сжимающие портфель, неестественную бледность, превратившую лицо в комичную маску страха. Крики людей сплетались в оглушительную какофонию, но для Джина существовал лишь один звук — ровный, глухой стук его собственного сердца, отсчитывающий последние мгновения.       «Раз…»       Спусковой крючок мягко подался назад.       И грохот выстрела рассек тишину, как лезвие — полотно. Актер лишь успела дрогнуть, прежде чем его тело безвольно рухнуло вперед. А там, где секунду назад была голова… алел яркий мак.       «Два…»       Пока первый телохранитель застыл, уставившись на распластанное тело босса, вторая пуля уже нашла его. Он осел на колени, медленно, почти церемонно, и тяжело повалился лицом в лужу. Сизая вода тут же налилась густым, темным пурпуром.       «Три…»       Второй охранник уже рванул прочь, но выстрел настиг его раньше, чем он успел сделать и шаг — пуля, вонзившись между лопаток, сбила его с ног. Его отчаянный, хриплый крик был мгновенно поглощён нарастающим рокотом: здание вспыхнуло, будто гигантская факельная чаша. Огонь взметнулся к небу, пожирая стены и вырываясь из окон клубами черного, едкого дыма.       Джин сделал последний вдох, сливаясь с ритмом безумия внизу, и на самом выдохе…       «Четыре…»       …Его палец плавно сжал курок.       Пуля сорвалась с нарезов, вспыхнув в полёте холодным синим светом — точь-в-точь падающая звезда. Она вонзилась в основание здания, и на мгновение всё замерло…       Что бы следом вздрогнуть.       Мощный взрыв поднял крышу, будто лист бумаги, подхваченный ураганом. Стены сложились сами в себя, рушась в ослепительном огненном вихре, и через секунду на месте здания осталась лишь дымящаяся пирамида из искорёженного бетона и ликующих языков пламени.       Джин оторвался от прицела. Его глаза, один блестели влажным, лихорадочным блеском.       — «Финал. Аплодисменты… в виде воплей».       Его мысль парила над хаосом, что кипел внизу. Люди метались по улицам, их крики сливались с треском огня. В такт этому оркестру Джин бесшумно поднялся, поправил маску, впивающуюся в кожу, и растворился в тенях.       Покидая охваченный хаосом город, Джин усмехнулся своей идеально поставленной пьесе. Он заранее подготовил сцену — бомба, спрятанная среди предметов на аукционе, должна была взорваться, как только её снимут с пьедестала. И когда это произошло, люди бросились в его объятия — туда, где он мог показать им своё искусство во всей красе.       Конечно, он мог бы войти тихо, незаметно проскользнуть мимо охранников и выполнить работу без лишнего шума. Но зачем? Внутри была лишь маленькая аудитория, а он заслуживал большего. Бомбы, заложенные в стратегических точках, должны были уничтожить всё, что принадлежало его цели. Клиенты Джина, возможно, будут недовольны публичным представлением, но их устроит факт полного уничтожение имущества того, кто осмелился разорвать с ними связи.       Ближе к утру Джин наконец добрался до своего убежища — заброшенных руин. Он бесшумно скользнул внутрь, прикрыв за собой ветхий вход.       Его встретила гробовая тишина, которую нарушал лишь шелест ветра, пробивавшегося сквозь щели в древней кровле. В слабом свете, падающем из тех же щелей, проступали стены, украшенные фресками. На них застыли сцены смерти — древние, как сам мир, и такие же вечные.       Это был храм духов близнецов.       — «Почти как дома», — мысленно усмехнулся Джин, и под маской тронулись уголки его губ.       Его работа была посвящена смерти, и он знал её как самую прекрасную из истин. Тот, кто возвёл стены этого храма, явно разделял его благоговение перед важностью конца. Ведь конец важен во всём — почему смерть должна быть исключением?       Чаще всего он предоставлял своих жертв Волку — дикому, стремительному концу. И лишь немногие, самые мудрые, смирялись с неизбежным, подставляя шею кроткой Овечке. Большинство цеплялось за жизнь, отказываясь признать, что от его пули не уйти. Они не понимали, что смерть — это не конец, а кульминация.       Сняв свое снаряжение, Джин медленно подошёл к своему ложу — тёмному и уединённому, как сама эта обитель. Он опустился на него, закрыл глаза и позволил тишине поглотить себя целиком. После оглушительного рева это казалась почти музыкой.       Где-то на краю сознания теплилась мысль: завтра наступит новый день, откроется новая сцена, явится новый шедевр. Но сейчас всё это не имело значения. Он растворялся в мгновении — в этой благословенном безмолвии, что наступает после свершённого артистизма.

***

      Джин открыл глаза. Густой мрак обволакивал его, как саван. Тело ныло, словно после изнурительного дня, но это была не усталость — скорее, странное оцепенение, как будто мир вокруг него замер. Он приподнялся, опираясь на локоть, и почувствовал, как сырость просачивается сквозь ткань его одежды.       — «Где я?» — промелькнула мысль, резкая, как укол иглы.       Память пыталась нащупать опору. Последнее, что отчётливо всплывало, — это храм Духов Близнецов, где он погрузился в сон после своего последнего «представления».       Шелест ветра, лики смерти на древних фресках, тишина… Но здесь не было ничего из этого. Только тесный, гнетущий переулок, зажатый между стенами, и запах — затхлая сырость, смешанная с чем-то кислым и прогорклым.       Медленно, с осторожностью хищника, ступающего по чужой земле, Джин поднялся на ноги. Он прислушался. Где-то вдалеке слышались голоса.       Люди?       Он сделал шаг вперёд, его сапоги мягко шлёпнули по луже. Узкий переулок, казалось, сжимался вокруг него. Давящие стены ненавязчиво подталкивали его вперёд, к источнику звука. Джин двинулся навстречу этому импульсу, и вскоре его пальцы уперлись в шершавый камень угла. Он затаил дыхание и осторожно выглянул.       Город.       Но не знакомые очертания Ноксуса с его угрюмыми башнями. Не упорядоченная строгость Демасии. И уж тем более не двойственное сияние Зауна и Пилтовера. Это было нечто совершенно иное.       Джин отшатнулся обратно в тень переулка. Его пальцы сами сжали холодный приклад винтовки, и её привычный вес на мгновение вернул почву под ноги. Он закрыл глаза, пытаясь загнать разбегающиеся мысли в одно русло.       — «Храм… Я был в храме… И что потом?»       Он абсолютно не помнил, как оказался здесь. Это ощущалось как сон — яркий, детализированный, но оттого лишь более пугающий своей неоспоримой реальностью. Джин открыл глаза и снова уставился на странную улицу. Мимо, совершенно не замечая его, проходили люди.       — «Мог ли храм содержать что-то вроде заклинания телепортации? — подумал он, сжимая маску в руке. Его пальцы скользнули по её поверхности, словно пытаясь найти ответ в холодном фарфоре. — Но какой смысл размещать столь мощное заклятие в таком месте? И где я оказался?»       Головокружение накатило внезапной волной, и на мгновение мир поплыл, словно мираж, готовый рассыпаться от одного неверного движения.       — Пора уходить отсюда, — тихо выдохнул он, и его взгляд упал на рюкзак, валявшийся в луже.       Джин присел на корточки, его пальцы быстро расстегнули молнию. Внутри лежал его привычный арсенал: бесшумные инструменты, аккуратные ряды патронов, немного провизии. И — самое главное — свёрнутый тёмный плащ, тот самый, что помогал ему растворяться среди толпы.       Его взгляд скользнул по маске: холодный фарфор, резкие черты, пустые глазницы.       — «Не время для тебя», — мысленно отрезал он и, аккуратно завернув её в мягкую ткань, уложил на самое дно рюкзака.       Плащ был тяжёлым, сшитым из плотной шерсти, дабы выдержать любую непогоду, и его капюшон мог скрыть лицо даже от самого острого взгляда.       — «Я не знаю, где я, — пронеслось в голове, пока пальцы на ощупь застёгивали пуговицы плаща. — И не знаю, осведомлены ли здесь обо мне. Но пока я не получу больше информации, лучше быть осторожнее».       Он набросил рюкзак на плечо, поправил капюшон, и сделал шаг вперёд. Переулок остался позади. Джин вышел на свет, и город тут же обрушился на него волной.       И в этот миг…       Воздух разорвал голос — громкий, пронзительный, фанатичный.       — Они рыщут у наших стен! Мерзкое зверьё, порочное отродье, жаждет осквернить наш благодатный мир! — слепой и лысый старец, гремел с небольшой трибуны, в такт словам сотрясая ручной колокольчик, чьё ядовитое позвякивание впивалось в уши. — Но не дрогнут сердца праведных! Ибо нами правит та, чья мудрость ярче солнца — королева Драудиллон Орикулус! Вскоре она низринет чудищ в пучину забвения! Слава королеве! Смерть зверью! Смерть!       Его пустые глазницы, казалось, пылали внутренним огнём, обращаясь к толпе, которую он не мог видеть, но чью веру чувствовал кожей.       — Слава королеве! Смерть зверью! — проревела толпа в едином, оглушительном порыве.       Но взгляд Джина, отточенный годами наблюдений, выхватывал куда более красноречивые детали, чем слепая вера на лицах.       Он видел не просто потрёпанную одежду — а аккуратно заштопанные локти на платьях, стоптанную до дыр, но старательно починенную обувь и ткани, потускневшие от бесчисленных стирок до цвета уличной пыли. Он замечал не просто впалость щёк — а жёсткую экономию в скудных порциях, вымученную медлительность в каждом движении.       За громкими лозунгами о славе и смерти проступала безмолвная правда: в королевстве «спасительницы» Драудиллон царила не героическая борьба, а затяжная, изматывающая нужда.       И всё же — что поражало его больше всего — эта гнетущая реальность не только не гасила фанатичный огонь в глазах толпы, но, казалось, подпитывало его, превращая отчаяние в слепую ярость, направленную на внешнего врага.       Наевшись этой горькой двойственностью — показным рвением и ясной нищетой, — Джин двинулся дальше. И пока он шагал, в его сознании начал складываться пазл.       — «Кто она, эта королева Драудиллон Орикулус?»       Её имя было чуждым, его звучание непривычно ломало язык. Оно не было похоже ни на одно из известных ему правящих имён. Женщины редко держали верховную власть в целых королевствах. Он ещё мог бы понять, если бы это была какая-нибудь герцогиня, правящая провинцией где-то на окраине — такое хоть и редко, но случалось.       Что же это было за королевство? Названия он не знал. Географию — не мог даже предположить.       Архитектура, что окружала его, дышала убогостью, и слово «стиль» казалось здесь кощунством — скорее, это было хаотичное нагромождение кривых стен и провалившихся крыш, будто город рос сам по себе, как сорная трава.       Однако, пройдя дальше, Джин начал выхватывать из хаоса определённые черты.       Сквозь общую убогость проступали намёки на строгую симметрию, скупой, но узнаваемый орнамент. Всё это до боли напоминало сдержанную эстетику Демасии.       И тогда его осенило: те здания, что он видел ранее, были не просто старыми и обветшавшими.       Они были новыми.       Слепленными на скорую руку из чего попало, возведёнными лишь для одной цели — получить хоть какую-то крышу над головой.       Желая проверить свою догадку, Джин подошёл к стене одного из таких «новоделов» и с силой сжал пальцами выпирающий кирпич. Тот с сухим хрустом раскрошился, оставив на его ладони пыль.       — Песок и глина, — беззвучно выдохнул он.       Такой дом не переживёт и одной суровой зимы. И подобных карточных домиков, готовых рухнуть от первого же серьёзного удара стихии, здесь было в избытке.       Пока он размышлял об этом вопиющем качестве построек, его путь сам собой увёл его ещё глубже — в самое сердце городского упадка.       Он оказался на краю импровизированного палаточного городка, который, словно паразитическая лиана, оплел и врос в каменную плоть более старых, ещё сохранявших следы былой культуры зданий.       Одно из таких зданий, по видимости, когда-то было небольшой лавкой, которую приспособили под огромную палатку, натянув вокруг стен брезенты. Лишь потрёпанная вывеска над дверью напоминала о его прошлом назначении.       Джин не понимал местного языка, но его взгляд сразу выхватил на вывеске знакомый символ — стилизованное изображение алхимической колбы, от которой тянулись условные линии пара.       — «Аптека», — мгновенно пронеслось у него в голове. Работай она сейчас, можно было бы оценить ассортимент.       Запасы его собственного «реквизита» были на исходе. Некоторые клиенты питали особую слабость к живым, осознающим происходящее холстам. Их предсмертная агония была для них высшим проявлением драмы.       Сонный бутон. Ионийские травники прозвали его так, ведь его пыльца идеальный антракт, чтобы доставить не в меру резвого актёра на сцену без лишнего шума. Пыльца, выпускаемая в миг цветения, погружает жертву в глубокий сон. Но передозировка — и лёгкие парализует, превращая смерть в тихий ужас, без возможности даже хрипнуть. За это свойство и за призрачное свечение в темноте, его прозвали также Яркий Паралич. Изящно и по делу.       Пепельный полынь. Растёт лишь в Ноксусе в тени Бессмертного Бастиона. Если его размельчить и принять во внутрь, он не даст потерять сознание даже при невыносимой боли. Ноксианские дознаватели ценят его выше самых острых ножей. Уравнители - воины, развлекающие толпы на арене, всегда принимают его перед выходом на бой. В свою очередь Джин увидел в нём выдающийся инструмент. В его небольших постановках он был незаменим. И клиенты… как же они светились от восторга, когда их оппоненты начинали петь под аккомпанемент его лезвия, оставаясь в ясном сознании до самого финала.       Но… если ему вдруг что-нибудь придется купить, как он расплатиться?       В его рюкзаке лежал кошель с парой десятков золотых кракенов — оплата недавнего заказа в Билджвотере. Примут ли здесь эти монеты? Вряд ли. Но золото есть золото. Его всегда можно обменять, пусть и за полцены.       Он почти миновал последний ряд шатров, и на окраине городка уже виднелись контуры более солидных, но не менее обветшалых зданий, когда позади него раздался резкий, сиплый окрик.       — Эй, ты, в плаще! Поди-ка сюда, разговор есть.       Джин замер на месте, не оборачиваясь.       Мгновение он колебался, взвешивая риски: стоит ли сейчас ввязываться в разговор с первым встречным?       Его оценивающий взгляд скользнул через плечо. Звавший его оказался тощим стариком, облачённым лишь в поношенное нижнее белье. Тот сидел на корточках у входа в свою убогую халупу, окружённый хламом, разложенным прямо на земле, — грудами тряпья, обломками утвари и потрёпанными книгами.       Судя по всему, это был один из местных торгашей. Приметил новую фигура и решил попытать счастья, всучив своё барахло. Встреча с таким маргиналом не сулила ровным счётом ничего — ни выгоды, ни угрозы.       — «Пустая трата времени», — пронеслось бы у него в голове при обычных обстоятельствах. Но не сейчас, когда он находился в неизвестном месте, где любая зацепка могла оказаться бесценной.       Этот дед, несмотря на нищенский вид, светился странной, чуть лукавой улыбкой. Именно такие, отринутые обществом старцы, часто знают больше, чем кажется.       Мгновение спустя Джин плавно развернулся и несколькими бесшумными шагами закрыл расстояние между ними. Он остановился перед стариком, а затем, сохраняя дистанцию, присел на корточки напротив.       Старик не стал тянуть время. Его глаза, мутные от возраста, но острые, как шило, уставились на Джина.       — Чужая пыль на сапогах и тень в походке, — просипел он, обнажая дёсны в ухмылке. — Ищешь дорогу, путник? Иль… кого другого?       Джин не спешил отвечать.       Его взгляд скользнул по фигуре старика. Старые ожоги говорили о долгих годах у горна и молота. Крепкие руки ещё угадывались под дряблой кожей, но их сковывал мелкий тремор — верный спутник тех, кто топит своё прошлое в бутылке.       Молчание затянулось.       Джин наклонил голову набок. Из-под капюшона карий глаз наконец встретился с мутным взором старика.       — Путник желает знать: где он и что здесь происходит?       Старик хмыкнул, поплевав себе под ноги.       — Имя-то у старого Казюка спросить — язык не отсохнет? Ладно, дело хозяйское. С первого взгляда видать — не здешний. От тебя так и прет энергией, аж живой-живой, не то что другие… Сидишь ты ноне в Драконьем Королевстве, коим правит королева наша, Драудиллон. А править-то тут, считай, и нечем… Эти твари, зверолюды проклятые, по окраинам бесчинствуют. Не дают нам жизнь, сожрать нас хотят.       — Зверолюды? — повторил Джин, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота интереса.       — Ну, зверолюды… — начал он, плюнув сквозь редкие зубы. — Твари, одним словом. Ходят на двух ногах, в доспехах щеголяют, а морды — хоть на маскурад тащи. Волки, медведи, даже крылатые есть, стервятники проклятые. И все с оружием. Режут без разбора — стариков, баб, детей… Жрут, слышь, плоть человеческую. Королева войска шлёт, да толку — у них чары и сила бешеная.       Джин слушал, не шелохнувшись. Его лицо скрывал капюшон, но старику почудилось, что из тени на него взирал ледяной осколок.       — И давно эта… напасть терзает ваши земли? — голос незнакомца прозвучал тихо, без эмоций.       — Да уж лет восемь, а то и девять… Но коли уж к самому началу возвращаться, так ещё до моего рождения они на ближайшие деревушки набеги устраивали. Сперва по лесам шастали, на путников нападали. Потом отрядами походить стали. А год назад — раз! — и города взяли. Эребор, Каэлмон и Утгард. Кто выжил — бежал сюда. Я и сам с той поры тут околачиваюсь.       Внутренне Джин уже составлял карту. Это была не просто орда, как утверждал старик. У них явно был интеллект, стратегия и, что важнее, дисциплина. Ну или по крайней мере, их вел рассудительный предводитель.       — И как же ваша королева противостоит этой… организованной угрозе? — его голос прозвучал мягко, почти сочувственно.       Казюк махнул рукой, полной безысходности.       — Да как… войска шлёт. Рыцари гибнут. Налоги душат — на войну ведь нужно. А толку? Только и слышу: «держитесь», «победа близка». А зверолюды всё ближе подбираются. А народ наш… народ оболванен. До дыр в голове верит, что эти богачеи да советники спасут нас. Да они уже давно семьи увезли в соседнюю Империю или Теократию, сами там припеваючи поживают, пока мы здесь дохнем.       Информация была бесценной. Джин не ошибся, решив ввязаться в диалог со стариком. Он не был промыт пропагандой, не блеял заученными лозунгами и потому выдал ему столько, сколько не смог бы выдать ни один из той толпы.       — «Но почему?» — Джин высветил этот вопрос, отодвинув на второй план полученные знания. Почему этот немощный старик, этот Казюк, так легко выложил всё первому встречному?       Джин перебрал варианты с скоростью мысли, отсекая неверные.       Скука? Возможно. Одинокий старик, которому не с кем слово молвить, кроме как с чужаком, от которых веет «энергией». Его болтливость могла быть лишь криком одинокой души в пустоте.       Расчёт? Вполне. Нищий, видящий человека в добротном плаще — пусть и запылённом — мог надеяться на монету в обмен на истории. Или, что куда интереснее… старик мог узнать в нём того, кто способен что-то изменить. Отчаяние порождает странные союзы. Быть может, в мутных глазах Казюка тлела искра надежды, что этот безмолвный незнакомец принесёт в город не просто ветра, но бурю.       Доброта? Наивная, бескорыстная помощь заблудившемуся путнику? Джин почти мысленно усмехнулся. Нет. В мире, где выживание — высшая добродетель, такая простота не живёт долго. Доброта здесь давно умерла от голода.       Нет, здесь крылось что-то иное. Но разбираться с этим Виртуозу не особо желалось.       — Не расскажешь, что за Империя и Теократия, о которых ты упомянул?       — Да что о них рассказывать? Сам я там не был, только слухами земля полнится. Поговаривают, Империя Бахарут — очень богатая, земли тучные, рудники полны золота. Людям там, сказывают, живётся привольно. А о Теократии… о ней я и сам мало что ведаю. Знаю лишь, что они ярые служители своих богов и люто презирают все нечеловеческие расы. С эльфами, слышь, войну ведут уже которое столетие, выжигают их леса, да в рабство отправляют.       Джин ни разу не слышал ни об одном из упомянутых государств, но от этой информации в голове мутная вода лишь заструилась новыми, тревожными оттенками.       Самое первое, что он заметил… Парадокс в языке.       Старик говорил на чистейшем ионийском, но… его артикуляция была странной, не совпадающей со звуками. Рот двигался неестественно, будто произнося совсем иные слова, которые уже у Джина в голове волшебным образом обретали смысл. Этот эффект был до боли знаком — так работали чары переводчика, которые позволяли понимать чужие языки, но никогда не совпадали с движением губ.       Логика начала складывать разрозненные пазлы в единую картину. Телепортация. Древнее заклятье храма, скорее всего, наложило на него и побочный эффект — чары переводчика.       Тогда в его сознании родилась мысль, сначала показавшаяся абсурдной, но теперь настойчиво стучавшаяся в виски: а что, если заклятье забросило его на совершенно новый, никому не ведомый континент, не нанесённый ни на одну из карт? И где-то в этом непостижимом уголке мироздания затерялось это бедное, измученное королевство. Учитывая полный сюрреализм происходящего, Джин не может исключать и такой возможности. Это одновременно пугало и... возбуждало.       Ведь если это правда, то он стал не просто путником, а первооткрывателем. Первым виртуозом, чьё искусство зазвучит в стенах этого совершенно нового государства. И это открывало перед ним безграничные горизонты.       — Помимо Драуд… кхм... королевы, есть ли кто-то ещё весомый в королевстве? Политики, банкиры или торговцы? Сильные воины и маги?       — Хм… — старик почесал всклокоченную бороду, вглядываясь в тень под капюшоном. — Весомые… Как сказать. Богатеи есть, куда ж без них. Да все они, псы королевские, друг за дружкой прячутся.       Он помолчал, собираясь с мыслями, будто перебирая старые монеты в потертом кошеле.       — Из вояк… Говорят, комендант городской стражи, сер Родрик, мужик крутой. Народ его любит. А из магов... Если только в авантюристах они могли зачесаться, а так в армии их уже давно порешали зверолюды… — Казюк фыркнул. — Кого ни спроси — все шепчутся про Морвина, ближайщего советника. Говорят, у него и золота полные подвалы, и влияние при дворе — не меньше, чем у самой королевы. Только не высовывается, тенью за её троном стоит. Может, он и налоги эти душащие придумал, кто его знает…       — Авантюристы? Можно поподробнее.       Казюк хмыкнул, но в глазах его мелькнул проблеск интереса.       — Ну, эти-то тут как тут. Шляются повсюду, шумят, хвастаются трофеями… Да только толку от них, как от козла молока. Подчиняются своей Гильдии. Та, что в центре города, с вывеской позолоченной. Там им заказы раздают — в основном зверолюдов убить да гнёзда ихние разорять. Исполнят — получают звонкую монету. Не исполнят… Бывает, и не возвращаются.       Старик сплюнул снова, на сей раз с явной горечью.       — Из могучих. Слыхал я про одну команду — «Кристальная Слеза», зовутся. Лидер у них, Церебрейт, мужик с виду неказистый, да говорят, мечом владеет так, что десять зверолюдов одним взмахом порубает. Их частенько на передовую посылают, когда отряды королевские не справляются. Но смысл? Всё равно что плевать против ветра. Зверолюдов — тьма, а этих храбрецов — раз-пять и обчёлся.       — Ещё один вопрос… Есть ли среди зверолюдов ключевые фигуры? Вожди, шаманы, полководцы?       — Ох, этого я тебе не скажу. Сам не знаю.       Старик замолкает, но видя, что Джин не отводит пронзительного взгляда, беспокойно вошкается.       — И последнее… — голос незнакомца становится ещё тише, обретая шелковисто-опасные нотки. — Где здесь находят… пристанище те, кто предпочитает не светиться в глазах стражников? Где течёт информация и… заключаются сделки, о которых просто так не услышишь.       Казюк замирает, по его старой коже пробегает холодок.       — Не знаю я ничего… И знать не желаю.       Но Джин знал, что папопал в точку, и уже двинулся. Раздался легкий звон золота, когда он бросил его в перед ногами старика.       — Тогда, возможно, это освежит твою память, — его голос звучал тихо, но с железной уверенностью. — И скажи… примут ли здесь эти монеты?       Казюк с жадностью сжимает пару монет, его глаза расширяются при виде отчеканенных кракенов. Он быстро озирается, словно опасаясь чужих глаз.       — Нет… Нет, такими монетами здесь не расплатиться. Слишком они… приметные. Но в том же месте, о котором ты спрашиваешь… «Зубец» — таверна в подвале на краю рынка. Туда стекаются все, кому есть что скрывать. Ты умный малый, точно тебе говорю, смогешь и сам разыскать. Но смотри… Туда без приглашения не ходят. Спросишь там не у того — и костей своих не соберёшь. Ищи человека по кличке Слизнюк. У него лицо в оспинах и нет двух пальцев на левой руке. Он на рынке шастает, своя лавка у него есть, кольца продает и всякие другие побрякушки. Скажешь, что от Слепого Крыса послан… Он тебя поймёт.       Старик быстро засовывает монеты за пазуху. Его пальцы всё ещё дрожат, но теперь уже от жадности, а не от страха.       — Только гляди… — старик внезапно схватил Джина за рукав костлявыми пальцами. — Не упоминай меня в самой таверне. Не ссылайся на старого Казюка. Для них я просто уличный старик, который бормочет всякий бред. Понял?       Его глаза, мутные и выцветшие, внезапно пронзили Джина немым, но отчаянным предупреждением.       — Благодарю за беседу, — откликнулся Джин, и его голос прозвучал с той же ледяной вежливостью, что заставила Казюка судорожно дёрнуть рукой назад, будто он прикоснулся к голому лезвию.       Незнакомец встал, чтобы уйти, и его плащ беззвучно взметнулся.       — Постой! — вдруг выдохнул старик ему в спину. — А ты… кто же ты всё-таки?       Джин остановился, не оборачиваясь.       — Просто путник, — прозвучал из-под капюшона бесстрастный голос. — Собиратель… интересных историй.       И прежде чем старик успел моргнуть, незнакомец растворился в сгущающихся сумерках, словно его и не было. Старик ещё несколько секунд сидел, уставившись в пустоту, затем сгорбился и нервно облизал пересохшие губы.       — «Собиратель историй… Ишь ты…» — пронеслось у него в голове, и он судорожно перекрестился трясущимся жестом, словно отгоняя дурное предчувствие.       А в это время Джин уже скользил по грязным улочкам.       Гильдия авантюристов. Кристальная Слеза. Советник Морвин. Сер Родрик. Зубец и Слизнюк. Зверолюды.       Имена и названия выстраивались в чёткую схему, по которой он собирался действовать.       Слизнюк и Зубец пока подождут. Сначала нужно было обжиться на новом поле, обрасти связями. Он намеревался для начала посетить гильдию авантюристов. Возможно, даже стать её частью — идеальная маскировка для такого творца.       Повернув за угол, он сразу же наткнулся на открытую кузницу. На её вывеске красовались замысловатые письмена на незнакомом языке, но суть места была ясна и без перевода: внутри, в дымном мареве, старый кузнец с обветренным лицом и его юный помощник — паренек лет пятнадцати с проработанными не по годам мышцами — в такт, словно слаженный механизм, били молотами по раскалённому докрасна металлу.       Эти двое резко выделялись на фоне изможденных горожан, что говорило о сытом и регулярном питании. Источник их благополучия был очевиден: наковальня была окружена не сельскохозяйственными орудиями, а клинками и наконечниками для копий. И судя по количеству оружия, их заказчиком был не просто одинокий рыцарь.       Но вот что занимало ум Джина…       Его симфония требовала не только виртуозного исполнителя, но и безупречных инструментов. Патроны — эти капризные ноты в партитуре убийства — имели досадную привычку заканчиваться.       — «Мог ли местный ремесленник, этот грубый ваятель металла, воспроизвести столь утончённый компонент?» — размышлял Джин, наблюдая за работой кузнеца.       Вряд ли.       Но одолжить ему свой горн и наковальню на час… это уже иная мелодия. Он и сам был искусным кузнецом, способным выковать идеальную пулю. Однако главная загвоздка крылась не в металле, а в огне. Порох. Можно ли отыскать в этих стенах столь специфический ингредиент? И не привлечёт ли его запрос ненужное внимание? Спросить о нём прямо — всё равно что громко объявить о своих намерениях на переполненной площади.       — «Нет», — решил он с холодной ясностью.       Этот такт придётся отложить. Пока партитура этого нового действа не будет прочитана, ему придётся ограничиться более… классическими инструментами.       Шёпот будет молчать. Его клинки вновь запоют свои тихие, смертельные песни. В конце концов, истинный Виртуоз должен уметь импровизировать в отведённых ему рамках.       Пройдя чуть дальше, Джин краем глаза заметил, как через улицу, словно стая испуганных дворняг, пронеслись оборванные мальчишки — грязные, в лохмотьях. Их сплоченная стайка была верным признаком выживания в жестоком мире. Почти сразу же за ними, с гневными криками, бросились в погоню двое взрослых мужчин.       — «Скорее всего, мелкая кража», — мелькнуло у Джина. Слишком знакомая картина, ничем не отличающаяся от ноксианских трущоб.       Его путь вёл вглубь города, туда, где улочки сужались, смыкаясь подобно каменным тискам. Заглянув в один из таких переулков, Джин замер на мгновение. В глубине кучка крепких мужчин плотным кольцом окружила тощего, прижатого к стене бедолагу. Воздух содрогался от глухих ударов и сдавленных стонов.       Обрывки фраз, шипящие и злые, долетали до Джина: «…верни долг…», «…нам не нужны твои оправдания…».       Но взгляд Виртуоза, вечно ищущий детали, скользнул мимо насилия и зацепился за движение у их ног. Небольшой, студенистый слизень, отливавший в полумраке тусклым перламутром, медленно и методично пожирал обронённый кем-то огрызок яблока. Он не просто ел — он растворял отходы, очищая камни мостовой.       — «Любопытно», — холодно отметил про себя Джин.       Действительно, как он сразу не заметил. При таком всеобщем упадке на улицах поразительно чисто. Видимо, причина не в стараниях жителей.       Его аналитический ум мгновенно выстроил логическую цепь: подобные биологические утилизаторы, скорее всего, были намеренно внедрены или просто терпимы властями как эффективный и дешёвый способ поддержания порядка. Гениально в своей простоте. Пока люди выясняли отношения, эти твари бесшумно делали свою работу.       — «Будет ли эта слизь поглощать труп?» — занятный вопрос возник в его сознании сам собой. Ведь глядя на то, с какой методичной жестокостью избивают того бедолагу, не оставалось сомнений — его бичевателей уже мало волновала его жизнь.       Судьбы же людей — кузнецов, воришек, должников и коллекторов — скользили по сознанию Джина, не оставляя ни малейшего следа. Он был бесстрастным наблюдателем в чужом спектакле, который не вызывал у него ни малейшего интереса.       Однако это ледяное безразличие испарилось в одно мгновение, едва его взгляд упал на то, что открывалось в конце улицы. Ноги сами собой понесли его вперёд. Перед ним расстилалась, по-видимому, главная площадь города.       Она разительно контрастировала с тесными и грязными улочками: пространство было широким, мощенным, пусть и потрескавшимся, камнем. По периметру стояли ухоженные, хотя и поблекшие от времени скамейки, а в центре били струи мутноватых фонтанов. Этот показной порядок охраняли патрули солдат, чьи доспехи привлекли внимание Джина.       Странная фактура кожи — плотная, грубая, с неестественным болотно-серым отливом. Они явно были сделаны не из бычьей или какой-либо другого знакомого ему зверя.       Мысль родилась тихо, как всегда — сначала просто как возможность, игра воображения. Если... шкуры зверолюдов достаточно прочны, чтобы выдерживать клинки и стрелы... тогда почему бы не использовать их? Это было бы не только практично, но и глубоко символично. Превратить шкуру врага в свою защиту — жестокий, но изумительно эффективный ход.       Учитывая ту лютую ненависть, что он уже успел прочувствовать в этом городе, люди вряд ли видели в этом что-то предосудительное. Напротив. Каждый такой доспех становился личным трофеем, напоминанием о маленькой победе в большой войне.       Однако.       Всё это было лишь жалкой оправой, блеклым фоном для главного «украшения» площади, что заставило душу Виртуоза на мгновение онеметь.       Прямо в центре, на потеху публике, возвышались ряды заостренных кольев. И на них…       — «Погодите…»       Он подошёл в центр, прямо к этой экспозиции.       — «Это же… вастайи»,       Женщины, мужчины… дети. Их тела были жестоко обезображены. Но Джин готов был поклясться, что среди замученных он узнавал черты племён Лотлэн, Киилаш и даже Уви-кат.       Для посторонних ушей эти названия ничего не значили. Но не для него, в чьей памяти хранилась история каждого племени.       Вот мощные, покрытые густой шерстью тела Киилаш — люди-львы, чей дикий нрав и гордая стать теперь были сломлены и выставлены на показ.       Рядом, с неестественно вывернутыми конечностями, висели Лотлэн — изящные гибриды человека и птицы, чьи острые когти и пронзительные глаза с вертикальными зрачками теперь были обращены в пустое небо.       И наконец Уви-кат… их гладкая, чешуйчатая кожа и яркий, уникальный для каждой личности разноцветный окрас, которыми они так гордятся, был теперь запачкан грязью и кровью, а хвосты безжалостно отрублены.       И всё это многообразие жизни, вся эта гордость… теперь была здесь. На этих кольях.       — Какое безобразие…       Джин наблюдал за казнеными с тем же бесстрастием, с каким изучал бы неудачную фреску.       Ему нравилось творить. Превращать сам акт смерти в безупречную картину. Он брал заурядность — серую, никчемную жизнь — и препарировал, превращая в нечто уникальное, что навсегда отпечатывалась в памяти всех, кому довелось её лицезреть.       Но то, что он видел сейчас, не имело ничего общего с творчеством. Это было тупое, примитивное скотство. Грубая работа мясника, а не рука мастера.       — «Лишено изящества. Лишено смысла. Лишено даже элементарного уважения к процессу».       Он не испытывал сострадания к вастайи. Нет. В его душе вспыхнуло нечто иное — глубочайшее оскорбление. То самое чувство, что испытывает мастер, вынужденный наблюдать, как неумелые руки варваров малюют углём на стенах пещеры, кощунственно именуя это искусством.       Золотой Демон…       Хада Джин…       Имена, от которых застывала кровь. Легенда, столь же известная, сколь и ужасающая. И всё это был он. То самое чудовище, чья винтовка породило бесчисленное количество шедевров — и среди них были вастайи.       Его память была его личной галереей, вечным вернисажем. Обычные люди что-то забывают, их воспоминания блекнут и рассыпаются в прах. Но только не у Джина. По крайней мере, не когда дело касалось его творений. Каждая выпущенная пуля, каждая рождённая ею кульминация навсегда отпечатывались в его сознании с кристальной ясностью.       И сейчас, наблюдая за этой жалкой пародией, Джин с холодной уверенностью осознал: этому месту остро не хватает его руки, способной превратить грубую бойню в изящный балет, а бессмысленные страдания — в высокую трагедию.       — «Да, — промелькнула у него идея, чистая, как хрустальный звон. — Было бы неплохо остаться на какое-то время. Здесь есть над чем поработать».