Чужеземный реквием

Почти в каждой деревне Ионии из уст в уста передают легенду о поимке Золотого Демона. Об этом сложено множество эпических поэм и написано немало пьес, где герои торжествуют над силами тьмы. Изгнание этого злого духа празднуется и по сей день — дети водят хороводы вокруг костров, а старейшины рассказывают страшные истории у камельков.

Но хотя в сердце каждого мифа и есть зерно истины, подлинная история Золотого Демона разительно отличается от приукрашенных легенд. Она не была историей о победе добра над злом — она была историей о силе, которой удалось затаиться.

В течение многих лет этот печально известный монстр, оставлявший за собой галерею из бездыханных тел, держал в страхе жителей гор на юге Ионии. Десятки путешественников, а порой и целые усадьбы становились его жертвами. Ополчение прочесывало леса, городские власти нанимали охотников на демонов, а мастера вуджу охраняли дороги — но ничто не могло помешать чудовищу вершить свои ужасные и безупречные деяния.

И теперь…

Никто в этом спящем городе даже не догадывался, какая участь их ждёт. Они не ведали, что на их землю, в самую сердцевину их бед и надежд, ступил Золотой Демон.

***

      Меж тем над столицей сиял рассвет. Свет лился из окна, золотя пылинки, танцующие в воздухе. Джин потянулся, и на его губах расцвела невинная улыбка, обращённая к восходящему солнцу.       На нём было всё, кроме белой накидки, которую он умело сложил и убрал на дно рюкзака. В настоящий момент его алый наряд всё ещё был слишком ярок, слишком чужд для этих улиц.       — «Мне придётся обзавестись местной одеждой, чтобы не выделяться…»       Бродить по улицам столицы, да ещё и в собственном, броском наряде, было верхом легкомыслия. Однако первая же попытка решить этот вопрос обернулась провалом. Монета, которую он протянул одному из продавцов, вызвала такой жадный интерес и столько вопросов, что Джин мгновенно осознал ошибку. Золотой кракен был словно крик на площади: он без слов говорил, что его владелец — чужестранец, да ещё и явно не бедствующий.       Он быстро забрал монету, оставив растерянного торговца, и растворился в толпе. Теперь, под складками плаща, он чувствовал себя уязвимее, чем хотел бы. Ему нужна была не просто местная одежда — ему нужен был способ добыть её, не привлекая к себе ни малейшего внимания. Возможно, не покупать, а… позаимствовать. Тихо и незаметно.       Конечно, торгаш не видел его лица, скрытого глубоким капюшоном, но сам факт внимания был досадной помехой, мелкой, но раздражающей нотой в его безупречном плане. Джин не мог ничего с этим поделать сейчас. Но и суваться в Зубец, чтобы разменять кракены, он пока не спешил — это был верный способ снова оказаться в центре ненужного интереса.       — «Тщательная подготовка — вот основа основ», — холодно напомнил он себе.       Он не был простаком, бросающимся в омут сломя голову. Он был архитектором, тщательно выверяющим каждый кирпич в здании своего замысла. Идти к Слизнюку, наивно полагая, что тот не попытается его провести или кинуть, было бы глупостью. Да и сам старик, навёдший его на это местечко, не вызывал полного доверия. Слишком уж всё оказалось просто, слишком дешево — буквально, стоя двух кракенов. Такая лёгкость пахла подвохом.       Поэтому, прежде чем делать следующий ход, стоит закрепиться. Ему нужна точка опоры, место, куда можно было бы возвращаться. Ночевать на улице, среди моря отчаяния, было бы опасной и глупой авантюрой. А здесь, в этой убогой и маленькой комнате, он мог хотя бы на время ощущать себя в относительной безопасности.       Четыре стены, дверь с засовом и одно крошечное окно, выходящее в глухой переулок — это было его временное убежище. Здесь он мог снять плащ, привести в порядок инструменты, обдумать следующие шаги и, наконец, позволить себе несколько часов чуткого сна.       Он поднялся с соломенного тюфяка и остановился в полушаге от двери, затаив дыхание. Его тень, отброшенная светом из окна, легла на грубые доски, словно предостерегая самого себя. Медленно тот опустился на колени.       Пальцы скользнули по половице, нащупывая едва заметную щель. Здесь, под неприметной деревяшкой, прямо перед самым порогом, покоился «Лотос» — его молчаливый страж. Принцип прост и жесток: стоит наступить на эту плашку, чуть приподнятую над общим уровнем пола, и давление ноги приведёт в действие спусковой механизм. Стальные лепестки, скрытые в полости под ней, мгновенно раскроются, пробив деревянное укрытие, и вонзятся в ступню незваного гостя. Крик боли выдаст нарушителя, а травма надолго лишит его возможности двигаться.       Стандартная конфигурация «Лотоса» включала в себя не только смертоносные лепестки, но и небольшую порцию взрывчатки — венчающий штрих, превращавший актера в кровавую фреску, а помещение — в инфернальную декорацию.       Однако в тесном пространстве его нынешнего пристанища стандартная конфигурация была непозволительна. Взрыв, призванный стать кульминацией, здесь обернется фиаско — он мог не только уничтожить столь необходимые ему вещи, но и покалечить самого Джина, а то и вовсе обрушить ветхие стены на его голову. А потому он заранее изъял детонатор, превратив «Лотос» в простой, но от того не менее эффективный капкан.       — «Да, возможно, ловушка плохо сыграет для моего будущего, — холодно констатировал его разум. — Но быть слишком осторожным никогда не повредит».       Эта максима была выжжена в его сознании огнём и чужими предсмертными хрипами. Он аккуратно извлёк устройство, обезвредив его одним точным движением.       Крики, кровь, хромой и злой враг у порога — всё это создавало опасный прецедент. Всё же это лучше, чем позволить кому-то бесшумно подобраться к его двери и вскрыть засов, пока он спит.       Он убрал обезвреженный Лотос в глубокую тень под кроватью, где металл слился с мраком.       После Джин перешёл к инвентаризации. Он расстелил на грубом одеяле своё снаряжение: Шепот, аккуратные ряды патронов, клинки, свёртки с компонентами для «спецэффектов».       — «Всё на месте, всё вычищено и приведено в порядок».       Едва эта мысль отзвучала в его сознании, пальцы сами собой потянулись к холодному прикладу Шёпота, так удобно лежавшему рядом. Его дыхание замедлилось, он взял мягкий лоскут замши и, не в силах стерпеть, принялся за работу.       Ведь оружие становилось по-настоящему чистым, только если протереть его четырежды. И неважно, что он им не пользовался с прошлой луны. Неважно, что через мгновение он собирался убрать его в сумку под кроватью. Он не мог выпустить ружьё из рук, не убедившись, что оно безупречно чистое.       По своей разрушительной силе и смертоносной точности это орудие убийства не шло ни в какое сравнение с клинками, которые он использовал раньше. Техническое изучение огнестрельного оружия заняло всего лишь несколько недель — механизм был прост и гениален. Но он привык направлять ци, свою внутреннюю энергию, через сталь клинка, а потому потратил ещё несколько месяцев тренировок на то, чтобы научить свою силу течь через дерево и металл, наполняя каждую пулю.       Шепот заряжался четырьмя патронами, и каждая пуля была не просто куском свинца — она была сосудом, наполненным магической энергией. Каждая была столь же совершенна и смертоносна, как клинок ласситанского монаха. Каждая была идеальна. Пули не просто рассекали тело при попадании — они исправляли его.       Виртуоз закончил полировать ружьё. Теперь оно было чистым. Четыре раза сделали своё дело. Он уже собирался убрать его, но теперь, когда оно лежало в его правой руке, искушение было слишком велико. Зная, что не стоит этого делать, он всё равно потянулся к сумке и достал фарфоровую маску. Провёл по её грубой поверхности кончиками пальцев, и от прикосновений к безжизненной структуре у него участилось дыхание, а в груди что-то ёкнуло. Затем, подчиняясь импульсу, он взял маску и, не в силах остановиться, приложил её к лицу.       Мир сузился до узкой прорези. Стало тяжелее дышать, каждый вдох отдавался эхом в ушах. Краски потускнели, утратили глубину, звуки стали приглушёнными… и восхитительно чистыми.       Он уже надевал наплечник, погружаясь в знакомое отчужденое ощущение, когда вдруг тихо, но отчётливо зазвенели сигнальные колокольчики — тайно установленные им на ступенях лестницы, ведущей к его комнате. Звон был негромким, но для его слуха — оглушительным, как набат.       В одно мгновение чары рассеялись.       Он быстро отложил оружие и снял маску. Его сознание, секунду назад витавшее в сферах чистого блаженства, мгновенно переключилось.       — Сэр, вы не спите? — голос был молодой, женственный, пропускающий слова сквозь щель в дверном косяке. — Скоро будет готов завтрак.       Джин знал эту девушку. Ей едва ли исполнилось шестнадцать — дочь владельца этой убогой гостиницы. Он видел, как она украдкой поглядывала на него, когда он заселялся, как нервно теребила край фартука. Джин знал, что он ей приглянулся. Но причина была не в его чертах, скрытых под плащом и тенью капюшона. Нет. Причина была в той роли, которую он так тщательно выстроил.       Он был загадочным странником. Не просто нищим бродягой, а носителем иной культуры, иных историй. Накануне вечером, будто нехотя, уступив «настоятельным просьбам» пары завсегдатаев, он взял в руки лютню. Его пальцы, обычно сжимавшие холодную сталь, коснулись струн — и зал замер.       Он не пел веселых песен, что ждали от него здесь. Зазвучала ионийская мелодия — меланхоличная, сложная, сотканная из тоски по далекой земле. Незнакомая, чуждая этим краям гармония повисла в зале, заставляя одних слушателей смущенно отводить взгляд, а других — замирать с внезапно сжавшимся от непонятной грусти сердцем. Он не развлекал их — он очаровывал. И в тишине, наступившей после последней ноты, он мельком взглянул на дочь трактирщика и увидел в её глазах не просто интерес, а настоящий трепет.       Очарование артиста, творца — куда более мощное оружие, чем грубая физическая привлекательность. Оно будило не животный инстинкт, а любопытство, жажду прикоснуться к чему-то прекрасному и недоступному.       — «Впрочем, её наивная влюблённость ещё сыграет на руку».       Она просто ещё один инструмент в его арсенале. Её симпатия была ключом, который откроет не только доверие её отца к нему, но и путь бесценной информации — ведь кто, как не влюблённая девушка, станет делиться с загадочным бардом самыми сокровенными тайнами дома и его обитателей?       Художник сделал лёгкий, почти неслышный вздох, заставляя мышцы лица расслабиться и принять нужное выражение, прежде чем отозваться:       — Да, спасибо, что дали знать, я скоро спущусь, чтобы взять немного!       Его голос прозвучал фальшиво для его собственного уха, слащаво и приторно, но он знал — для её наивного слуха он прозвучал искренне. Виртуоз почти физически ощутил ту глупую, счастливую улыбку, что расплылась по её лицу за дверью.       Только когда эхо её шагов, вдруг ставших легче, полностью растворилось в тишине, маска упала с его лица, сменясь привычной пустотой.       Через минуту он появился на лестнице в своём сером плаще, и его взгляд сразу же отметил оживление внизу в общем зале.       — «Без сомнения, другие постояльцы».       Хотя их было не так уж и много для гостиницы, в которой насчитывалось целых тринадцать комнат. Комната Джина была под номером четыре. Весьма иронично? Нет. Для него это было не совпадение, а молчаливое одобрение со стороны самой вселенной, подтверждение, что он на верном пути.       Когда он сошёл вниз, несколько из гостей подняли на него глаза, но большинство даже не удостоили его вниманием, погружённые в свои скудные завтраки.       Однако это никак не повлияло на внимание той самой девушки, которая стояла за стойкой, стараясь не смотреть на него прямо. Она явно боялась сделать первый шаг, робко надеясь на чудо, в котором этот загадочный постоялец первый снизойдёт до разговора с ней.       — «Придется утолить ее желание, но чуть позже», — пообещал он себе, уже продумывая этот маленький шаг.       Хозяин дома, угрюмый и недоверчивый мужчина с потёртым лицом, сначала не хотел впускать маэстро. Впрочем… мгновением позже его мнение изменилось. Вечер после игры на лютне Виртуоз помнил кристально точно:       Хозяин смерил Джина с ног до головы тяжёлым взглядом. Незнакомец в дорожном плаще, с рюкзаком за спиной — тип, знакомый до тошноты. Очередной странствующий артист, ищущий кров и лёгкого заработка.       — Мест нет, — буркнул он, заранее отрезая путь к торгу. — И без тебя шатающихся хватает.       Однако Джин не стал уходить. Горький урок с торговцем не прошел даром — он усвоил его с первого раза. Ослепительная вспышка богатства в этом нищем городе могла стать мишенью на спине. Вместо этого его пальцы извлекли из рюкзака горсть скромных, потёртых медяков — местной ходячей монеты.       Эти жалкие кружочки металла стоили ему куда дороже их номинала. Он приобрел их часом ранее в лавке менялы на самом окраинном рынке, в обмен на изящный серебряный перстень с тонкой гравировкой — безделушку, достойную руки демасийского аристократа. Меняла оценил перстень в десять раз дороже, но предложил гроши. И Джин согласился.       Он не торговался. Он не пытался выжать больше. Он продал прошлое по цене настоящего. Нищий бард с горстью медяков вызывал жалость и раздражение, но никогда — жадный, убийственный интерес. Это была ничтожная цена за возможность дышать чуть свободнее.       — Мне нужна комната. Всего на несколько ночей, — его голос звучал с лёгкой хрипотцой, идеально подходящей заезжему музыканту. — Я могу заплатить авансом. И, если позволите, отработать остальное исполнением для ваших гостей. Свежие баллады из-за границы имеют свойство разжигать жажду и… раскалывать кошельки.       Он не предлагал золота. Он предлагал выгоду. И это был язык, который угрюмый трактирщик понимал куда лучше.       Расчёт оказался верным. Взгляд хозяина потерял долю подозрительности, обретя практичную оценивающую жилку. Он молча пересчитал монеты, кивнул и скрипуче проговорил:       — Комната в конце коридора. Три ночи. И завтра вечером — два часа у камина.       Джин лишь кивнул, принимая условия. Его план сработал безупречно.       Легенда странствующего барда была идеальным прикрытием. Она объясняла его чужеземное происхождение, давала возможность выслушивать самые сокровенные тайны под аккомпанемент его чудесного голоса. Пьяные и разговорчивые завсегдатаи видели в нём не угрозу, а развлечение, фон. А уж его талант вытягивать информацию тонкими намёками и отточенными вопросами, замаскированными под светскую беседу, — не имел себе равных.       Хада направился к длинному столу, на котором была аккуратно выставлена скромная, но свежая еда: в основном овощи, зерновая каша и фрукты. Единственное подобие мяса, которое он отметил, были варёные яйца. Однако, несмотря на простоту, ассортимент был удовлетворительным.       Подол его длинного плаща, ниспадающий до самых пят, колыхался едва уловимыми волнами, на мгновение обнажая тонкую полоску злата на каблуках его сапог, прежде чем ткань вновь мягко опускалась, укрывая их с почти стыдливой поспешностью — словно скрывая драгоценность от недостойных глаз.       — «Ведь, — с лёгкой усмешкой подумал он. — Мало какая душа осознаёт, как часто именно обувь оказывается в центре внимания. Именно по ней судят о происхождении, статусе и даже намерениях человека».       Свою же обувь — изысканные золотые сапоги, отливавшие даже в скупом свете таверны, — он заставлял сверкать с педантичностью ювелира и сильно сердился, когда на металле появлялась потёртость. Впрочем, это распространялось на любой элемент его одежды. Он был виртуозом, и его внешний вид должен быть соответствующим — не только в момент кульминационного представления, но и в каждую секунду между актами. Ведь зрители могли появиться в самый неожиданный момент.       Взяв с общего стола глиняную тарелку он методично наполнил её едой, словно составляя композицию для натюрморта, где каждое зёрнышко, каждый ломтик фрукта имел своё строго отведённое место. После чего сел за свободный столик в самом углу, выбранном не случайно: это была идеальная точка обзора, позволяющая ему видеть весь зал, оставаясь самому практически невидимым.       Принявшись ворошить ложкой в тарелке, Джин делал вид, что целиком поглощён процессом. Его взгляд, однако, скользнул из-под края капюшона и прилип к фигуре владельца гостиницы, грузного и угрюмого мужчины, перетиравшего за стойкой грязные кружки.       — «И не скажешь, что он был когда-то авантюристом».       Прошлым вечером Джин не пил с ним эль и не задавал прямых вопросов. Он лишь разыграл идеально рассчитанную ноту: заказав эль, он мельком и с деланным неуважением бросил взгляд на висевший на стене старый, зазубренный клинок — явно не кухонный тесак.       — Что, и эта кочерга тоже на кухне используется?       Этого оказалось достаточно. Угрюмого владельца, Джаспера, будто кольнуло. Он не полез в драку, нет. Но его обида за свой бывший инструмент нашла выход в потоке ворчливых, насыщенных комментариев, которые он бросал, протирая ту же стойку.       — На кухне?.. — он фыркнул, и его голос приобрёл поучительные нотки бывалого солдата. — Этой «кочергой» можно было распороть брюхо горному тролю. Видишь зазубрину? Это не просто железка…       И понеслось. Он не обращался напрямую к Джину, он бубнил себе под нос, будто отчитывая невидимого оппонента. Но каждое его слово было на вес золота. Он проговаривался о ценах на трофеи, о нравах гильдии, о том, какие типы заданий сейчас в ходу, попутно обронив пару пренебрежительных комментариев о «нынешних юнцах», что гроша ломаного не стоят по сравнению с ветеранами вроде него.       Джин всего лишь дал ему повод для монолога, сыграв на его ностальгии и профессиональном самолюбии. И Джаспер, сам того не ведая, выдал своему певчиму постояльцу подробнейший отчёт о подноготной авантюризма.       Охота на зверолюдов действительно была хлебом и солью гильдии, основным потоком заказов, и Джаспер, со своим опытом, знал всё.       — Действовать одному, — бухтел он, качая головой. — Верная смерть. Слишком велик шанс быть окружённым и растерзанным. Да и устав гильдии этого строго-настрого запрещает. Потому, хочешь не хочешь, а чтобы взять заказ, придётся для начала найти себе сотоварищей, с которыми будешь его выполнять.       Джаспер пояснил, что новичкам обычно приходится присоединяться к уже существующим командам, доказывая свою полезность в деле, прежде чем заработать достаточно репутации и доверия, чтобы собрать свой собственный отряд. Это была своеобразная инициация — проверка на прочность и умение вписаться в коллектив, что для Джина, привыкшего к тотальному контролю над каждым аспектом своего действа, могло стать весьма раздражающим.       Охота же на монстров, которая когда-то, по его словам, составляла основной род занятий гильдии, теперь отошла на дальний план — слишком много ресурсов и людей пожирала непрекращающаяся война.       Лишь изредка на большой доске заказов появлялись пергаменты с просьбой разобраться с гнездом василиска или отыскать логово пещерного тролля. Но Джаспер лишь фыркнул на собственные слова.       — Забудь, путник, — ворчал он, не глядя ни на кого конкретно. — Это пахнет адамантитом. Такие задания не для подписных медяков. Их снимают команды с именами, что у всех на слуху… Та же «Кристальная Слеза». Задачей же новичка будет: вывести крыс из подвала аптекаря. Или отыскать пропавшую козу вдовы Маклин. И радуйся, если за это дадут не тумаками, а парой медяков.       Он пояснил, что новичкам-одиночкам, да ещё и без рейтинга, путь в большую лигу был закрыт. Гильдия строго следила за этим — слишком много было случаев, когда жадные юнцы лезли на рожон и лишь усугубляли проблемы, за чьи решения потом приходилось расплачиваться старичкам. Сначала нужно было годами зарабатывать репутацию на грязной работе, прежде чем тебя допустят до чего-то серьёзного.       Бывает конечно попадаются заказы на сбор алхимических компонентов. Но они не пользуются особой популярностью. Оплата за них — скудная, а опасность — немалая. Леса и болота, где произрастают нужные растения, давно кишат не только привычными тварями, но и патрулями зверолюдов. Не каждый готов рисковать жизнью за горсть медяков, когда можно получить солидный аванс за штурм вражеского лагеря.       Эта информация отложилась в сознании Джина как полезный, но сугубо второстепенный факт. Возможно, позже, когда ему потребуются ингредиенты для его изысканных целей, он вспомнит об этом.       Он механически отправил в рот ложку безвкусной овсяной массы, и пока тёплая, липкая каша растекалась во рту, его мысли текли дальше.       Вступить в гильдию? Нет. Эта мысль была мгновенно отброшена как неподходящая сцена. Стать одним из стаи голодных щенков, грызущихся за кости с пометкой «медь»? Терпеть опеку, экзамены, необходимость втискиваться в чужую группу и делить с ней не только добычу, но и внимание? Это было бы мукой.       Его путь лежал в ином направлении:       — …Слишком много юнцов, наслушавшись сказок, лезут на рожон и костей не собирают, — бубнил Джаспер, с силой оттирая пригоревшее пятно на столешнице. — Сначала надо годами на крысах да слизнях репутацию нарабатывать… Хотя… — он на мгновение замолчал, и его взгляд стал отстранённым. — Есть ещё один путь. Для отчаянных, кому своя шкура не упала ради мешка злата. Воркеры.       Он с силой выдохнул, и слово повисло в воздухе.       — Самостоятельные охотники. Не чета гильдейским щенкам. Работают сами по себе, на свой страх и риск. Рангов у них нет. Ты либо выполнил работу и получил свой куш, либо тебя нашли мертвым. Никто не придёт на выручку, никто справок не спросит. Деньги — вот их единственный рейтинг. Говорят, самые отчаянные из них, команда «Белое Пламя Алого Лотоса» во главе с Оптиксом Алым, берут заказы уровня адаманта… Другими словами, это полная свобода.       Он снова углубился в протирание стойки, ясно давая понять, что тема исчерпана. Гильдия — это порядок, правила и медленный рост. Воркеры — это дикий рынок, где платят много и сразу, но ставкой в игре является жизнь.       Уголки его губ, скрытые в тени капюшона, дрогнули в беззвучной улыбке. Путь ясен. Работа воркером была не просто удобной ширмой — она была готовой декорацией для его следующего акта.       Однако…       Джин не особо горел желанием участвовать в заурядных заказах на убийство зверолюдов, которые будут составлять большинство. Внутренний критик с лёгким презрением взирал на подобную картину.       — «Какое наслаждение можно извлечь из убийства в глухом лесу, где единственными зрителями будут деревья да падальщики? — размышлял он, медленно перебирая ложкой в тарелке. — Искусство требует аудитории, накала, осознания — того момента, когда актер понимает, что становится частью чего-то большего».       Однако его прагматичный ум, всегда работавший на два шага вперёд, тут же парировал это презрение холодным расчётом. Даже эта рутинная, лишённая всякого творческого начала работа сулила практическую выгоду, и он не мог этого игнорировать. Заработок стал бы каплей, точившей камень его пребывания здесь. Деньги можно было бы обменять на местные слухи, на крохи доверия, на мелочи, которые в нужный момент складываются в картину куда более ценную, чем золото.       Но куда важнее были другие, более многообещающие перспективы.       Задания на устранение зверолюдов могли стать для него идеальным предлогом, чтобы детально изучить не только тактическую, но и стратегическую географию этих земель. Каждый выезд за стены был бы не просто контрактом, а разведкой. Он нанесёт на свою ментальную карту каждую тропу, каждый овраг и ручей, каждую заставу и патрульный маршрут. Эти леса и холмы должны стать для него таким же знакомым пространством, как холст для художника — чтобы каждый будущий мазок был безупречно точным.       Но за тактическими деталями скрывались куда более глобальные вопросы, терзавшие его ум.       — «Где заканчиваются границы этого королевства? Что за Империя и Теократия лежат за его пределами?»       Он не забыл слова старого Казюка об этих двух государствах. А затем был тот странный, почти испытывающий вопрос Джаспера, заданный словно бы между делом, когда тот приносил ему свежие простыни:       — Ты что-нибудь слышал о Великом Лесе Эваш или о Парящем Городе Алчных Королей? — трактирщик тогда смотрел на него с намёком на надежду, будто думая, что чужеземец знает что-то, чего не ведают местные. — Как понимаю, нет. Думал, раз ты прибыл из далека, то мог бы поведать что-нибудь новое.       Как оказалось, Теократия ведёт войну со Страной Эльфов, чьи владения лежат в чаще того самого Леса Эваш — место дикое, кишащее опасными зверями. А далеко на юге, над раскалёнными песками, парит в небесах загадочный Парящий Город.       Эти обрывки знаний застревали в его сознании, как занозы.       Великий Лес Эваш… Слишком уж напоминал он джунгли Кумаунгу. Демасийские охотники за дичью? Ноксианские лесорубы? Да, такие совались в те края, но немногим удалось уйти оттуда. В тех джунглях правит закон природы: если у тебя нет когтей и клыков, если ты не способен двигаться бесшумно и убивать без раздумий — ты просто удобрение для корней.       И Парящий Город… Это уже отдавало наследием Шуримы.       Всё это складывалось в тревожную и одновременно захватывающую мозаику. Он мог действительно оказаться на неизвестном континенте, но он граничил или по крайней мере связан со знакомыми ему землями. Если джунгли Кумаунгу были заселены осколком раздробленной империи, так называемыми эльфами, то Джин не был удивлён — этот лес всегда был мало изучен. Но вопрос оставался открытым: как кому-то удалось не просто выжить там, но и построить целую страну?       Ответы на эти вопросы были ему нужны не из праздного любопытства. Они были ключом к поиску пути назад, где его ждали незавершённые партитуры с Шеном и Зедом. Но покуда тайна его перемещения оставалась неразгаданной, а путь назад — сокрытым, ему требовалось держаться этой роли.       Участвуя в «защите» королевства, демонстрируя свою безжалостную эффективность, он будет методично зарабатывать доверие. Сначала ропочущих жителей, затем и местной элиты, алчной до любых средств, способных переломить ход затянувшейся войны. Это могло открыть ему доступ за резные двери особняков и канцелярий — на приватный приём к загадочному советнику Морвину или в кабинет коменданта городской стражи… Кто знает, быть может, однажды и в самую опочивальню королевы? Ведь даже самым могущественным правителям порой требуются талантливые композиторы.       — «Прекрасно, — торжествующе заключил он. — Связь с сильными мира всего даст и возможность вернуться домой».       Все его действа на новой сцене были совершены. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд — всё было выверено и подчинено строгой логике его плана.       Лишь одна диссонансная нота прозвучала в этом идеальном строе — та неудачная встреча с торговцем… и то, это было мелочью. И потому, отбросив сомнения, он мысленно поставил на этом точку.       Жребий брошен.       Оказавшись в благосклонном — а вскоре и зависимом — внимании его потенциальных клиентов, он вновь сможет творить без ограничений. Его пальцы почти физически ощутили родную тяжесть Шёпота, его разум уже рисовал первые, пока ещё смутные, но оттого не менее гениальные эскизы будущих шедевров на этом девственном холсте. Новые краски. Новые эмоции. Новая, ни с чем не сравнимая симфония ужаса и красоты.       Нужно было лишь набраться терпения. И терпение было той ценой, которую он всегда был готов заплатить за идеальное исполнение.