Лакрица на любителя

      Сколько Чан себя помнит - он и Чанбин недолюбливали друг друга.       Он не был пацифистом, но и сторонником насилия назвать его нельзя тоже. Даже может похвастаться, что его родителей никогда не вызывали в школу, пока его одноклассники приводили их не в первый раз. Но Чанбин будто всегда хотел создать такую ситуацию, при которой учителя заставят их вызвать. Но Чан не отвечал. Не хотел, чтобы родители переживали.       Ещё в младшей школе Со не давал ему покоя: крал еду, разрисовал тетради и учебники, бросался оскорбления просто из-за того, что Чан из Австралии. Но, не смотря на всё это, Чанбина можно было назвать гением. Особенно математическим. Чан, пока Со не видел, крал его тетрадь по математики и списывал решения задач. Конечно, после ему прилетало рюкзаком в лицо за это.       Со временем стало только хуже .       В старших классах в Чанбине не осталось ничего, кроме жестокости, матов и пристрастия к сигаретам. Чан может по пальцам сосчитать дни, когда Со к нему не лез. По пальцам одной руки.       Чанбин действовал прямо и безжалостно: порванные тетради и учебники; выведенная из строя гитара, которую ему подарил отец; ледяная вода, вылитая на него в туалете по несколько раз в месяц; разбитый нос, саднящая щека, сломанные пальцы и окурки сигарет. Чан не сломался, но, к счастью, плохим человеком его назвать было нельзя. Потому что плохой человек никогда бы не пытался отпустить то, что происходило с ним на протяжении почти всех лет его жизни.       Но, если Чан будет честным, то единственное, что по нему реально ударило - поломка гитары. За это Чан на самом деле хочет сломать Чанбину нос. Со старшей школы Чан прибавил в массе, так что труда это не составит.

***

      Несмешное шоу транслировалось по телевизору уже третий час. За окном луна, звёзды и лай дворняг – спать совсем не хочется. Чан лениво переводит взгляд на электронные часы: 2:27. Вздыхает, кидает пачку сырных чипсов на журнальный столик и встаёт с дивана. Хрустит шеей и пальцами, идёт в ванную, думая, что пора идти спать. И останавливается.       Звон входного звонка бьет по ушам, заставляя Чана вздрогнуть. И кто шляется по подъезду в два часа ночи? Чан с сомнением смотрит на дверь и, вздохнув, идёт только тогда, когда по двери начинают стучать. Даже в глазок не смотрит, разве не самоубийца? Распахивает дверь и хочет послать того, что беспокоит людей по ночам. И застывает. Глаза расширяются, язык прилепает к нëбу.              Взгляд карих глаз напоминает Чану взгляд побитого хищника, который борется за свою жизнь и гордость. Рядом с бровью ссадина с запëкшейся кровью, тёмные волосы влажные и в грязи, по виску стекает крупная капля пота. Лицо всë грязное и в крови. К счастью или сожалению, нос в порядке и он может дышать. Голос хриплый, грубый.       – Я не знал, куда идти...       Чан берёт в руки себя как-то слишком быстро. Рука с кровью на костышках хватает за дверной проём, а затем нежеланный гость облокачивается плечом к косяку. Чан выгибает бровь, складывает руки на груди.       — Что ты здесь делаешь?       Вопрос глупый. Чанбин только сказал, что не знает куда идти и, судя по избитому виду, пришёл за помощью. Но с чего бы Чан должен помогать ему?       Челюсть Чанбина напрягается, пальцы левой руки впиваются в ткань окровавленного рукава, он избегает прямого взгляда. Из его груди вырывается резкий, лишённый юмора смешок — скорее защитный механизм, чем что-то ещё.       — Гуляю по району. Решил полюбоваться твоим очаровательным интерьером.       Он неопределённо машет рукой внутрь квартиры Чана, но от этого движения его рана на плече начинает кровоточить. У него перехватывает дыхание, и вся его бравада улетучивается, когда он выдавливает из себя:       — ...А может, у меня просто не осталось выбора. Ты так и будешь стоять и пялиться, или...       Его голос затихает, невысказанная мольба скрывается за напускной гордостью. Он переминается с ноги на ногу, морщась от пульсирующей раны — просьба, которую нет желания озвучивать, застревает в горле.       — Что с тобой случилось? – Чан хочет понять: есть от смысл помогать. Хмурится, когда у Чанбина подкашиваются ноги, но ему удаётся удержаться на ногах, опираясь рукой о стену. Чан держит руки при себе, но, на самом деле, помочь хочет. Джисон когда-то назвал его филантропом и, возможно, так и есть.       Чан видит, как дергается кадык Чанбина, когда он выпрямляет спину, морщась из-за побитых ребр. Смех звучит хрипло, надормленно, с ноткой горечи, которая не может полностью скрыть дрожь в голосе.       — Вступил в дискуссионный клуб. Проиграл голосование.       Чан хочет добавить ещё пару синяков.       Чанбин наклоняет голову, и свет флуоресцентных ламп в коридоре отражается от пота на виске. Когда Чан не реагирует, его ухмылка исчезает. Он делает полшага назад, и это его выдаёт: его ботинок скребёт по полу, пока он раскачивается, вцепившись в стену побелевшими от напряжения пальцами. Признание вырывается из него резко и грубо:       — Какие-то подонки решили взыскать старые долги. Доволен?       Взгляд становится более пронзительным, но в нём мелькает что-то, что заставляет Чана засомневаться в желании прогнать Со — так загнанный в ловушку зверь прикидывает, протянут ли ему руку помощи или нанесут ещё один удар. Он не говорит о том, что трижды обошёл квартал, размышляя, что хуже: унижение или истекающий кровью собственный труп. Что имя Чана жгло ему язык всю дорогу сюда. Выбрал лучшее из худшего, так сказать.       — Значит, ты получил по заслугам, — Чан не выглядит обеспокоенным этим. Впрочем, и не чувствует себя таковым. Неожиданно даже для себя голос грубеет. — И ты пришёл ко мне зализывать раны? Совсем страх потерял?       Чанбин напрягается, костяшки пальцев белеют от напряжения, вжатые в косяк. На долю секунды в его глазах вспыхивает необузданная ярость — такая, от которой Чан когда-то убегал по школьным коридорам. Но она так же быстро угасает, сменяясь измождённостью, из-за которой он выглядит меньше. Его смех звучит резко, как скрежет гравия по металлу.       — Страх? — встречается взглядом с Чаном, и в его взгляде читается вызов. — Думаешь, я был бы здесь, если бы мне было что терять?       Чан хмурится. К сожалению или к счастью, Чан знает о чëм говорит Со. Чанбина пробирает дрожь, он сильнее прижимает руку к рёбрам, и его голос становится хриплым шёпотом.       — Выгони меня. Сделай это, — Чанбин тихо смеётся. Чан не может назвать это смехом. — Готов поспорить, на вкус будет слаще всего, что ты когда-либо делал.       Со резко вдыхает и невольно поджимает плечи. Последовавшее за этим молчание — не гордость, а капитуляция. Он не двигается. Не моргает. Просто ждёт, как человек, готовящийся к казни на гильотине.       — Ты такое же раздражающий, каким и был когда-то, — Чан плюёт под ноги Чанбину, холодно глядя на него. Некоторое время молчит, изучая его и размышляя. Затем он вздыхает и расправляет плечи, опуская руки с груди. Взгляд становится прежним, но Чанбина не особо беспокоит это. — Не знаю, как ты мне отплатишь, но входи. Я не хочу, чтобы какой-то мусор валялся у меня перед дверью.       Плевок ему под ноги с таким же успехом мог быть пощечиной. Его ноздри раздуваются, из них вырывается обиженное рычание — но он замирает, когда его ребра сжимаются, заставляя его наклониться вперед со сдавленным вздохом. Когда он выпрямляется, его лицо - сплошные острые углы и яд, но голос трескается, как сухая щепка.       — Отплатить тебе? Пожалуйста. Я высеку «спасибо» на твоём надгробии.       Чанбин делает шаг вперёд, затем замирает, потому что у него кружится голова. Одна рука вслепую тянется к руке Чана, чтобы не упасть, но сразу отдёргивается, как будто обжёгся. От этого прикосновения он напрягается, беззвучно сглатывает. Когда он снова говорит, его голос едва слышен, он выдавливает слова сквозь стиснутые зубы:       —...Двинься. Я истеку кровью на твоём полу, просто чтобы позлить тебя.       Он проталкивается мимо Чана — слишком грубо, слишком отчаянно — но, не дойдя до дивана, хватается за край книжной полки. Его дыхание прерывисто, плечи дрожат не только от боли. Он не оглядывается. Не осмеливается.       Чан, проследя взглядом за его шагами, закрывает дверь и идёт за Чанбином. Встаёт рядом и, не глядя на него, протягивает руку.       — Возьмись за меня. Иначе свалишься.       Голова Чанбина резко поворачивается к протянутой руке Чана, словно к оголенному проводу. Барабанные палочки бьет по вискам, в глазах темнеет, но Чанбин терпит, крепко сжав зубы. На его губах появляется усмешка, но бледность лица выдает его.       — Упасть? Я и не в таком состоянии добирался до дома.       Он делает еще один шаг, но его колено подгибается, и он инстинктивно хватает руку Чана, сжимая так крепко, что тот поджимает губы и подавляет желание вырвать руку и позволить Со упасть. Их взгляды встречаются на долю секунды, прежде чем Чанбин отшатывается и врезается плечом в стену. Он дышит прерывисто, не отрывая взгляда от пола, как будто тот хранит тайны Вселенной.       — В следующий раз двигайся быстрее, — бормочет хриплым голосом. По его окровавленным костяшкам пробегает дрожь, когда он отталкивается от стены, сгорбившись, как грозовая туча. Но когда он снова пошатывается, его рука замирает, а затем сжимает рукав Чана. Пальцы дрожат, он наполовину опирается на поддержку, о которой никогда бы не попросил. Молчание между ними — это не мир. Это хрупкое и напряжённое перемирие.       Чан вздыхает, недовольный упрямством Чанбина, но подавляет раздражение, потому что Со всё же принял помощь. Ведёт его до дивана, где Чанбин сразу отпускает его руку, и наблюдает, как тот осторожно садится. Чан игнорирует чёрные следы от обуви – сейчас не время беспокоится об этой мелочи.       — Раздевайся.       Голова Чанбина резко поднимается, глаза сужаются до щёлочек — рефлекс загнанного в угол хищника. Смех, который следует за этим, резкий, отрывистый, но его перебивает то, как его пальцы теребят порванный воротник.       — Ты столько лет ждал, чтобы сказать только это, да?       Со дёргает за испачканную кровью футболку, а затем замирает, когда ткань с влажным звуком отделяется от раны. Он шипит ругательство, прежде чем успевает его заглушить, и сжимает челюсти так сильно, что они начинают болеть. Его движения становятся резкими, оборонительными: он отводит локоть, чтобы Чан не увидел синяк, расползающийся по его рёбрам. Когда футболку наконец-то снята и откинута в другой конец дивана, Чанбин скрещивает руки на голой груди, задевая костяшками пальцев воспалённую рану на плече.. Румянец, поднимающийся по его шее, выдаёт его, но в голосе звучит яд:       — Будешь пялиться ещё дольше, и я начну брать плату.       Со слишком небрежно откидывается на спинку дивана, напрягая спину. Ворс неприятно ощущается на ссадинах, но Чанбин терпит. По его бедрам пробегает дрожь, пока он пытается сохранять неподвижность. Каждый открытый шрам и свежая рана — молчаливое признание в том, что он никогда не признает свое поражение.       Чан хмурится. Он посмел побеспокоить Чана ночью, после всех издевательств над ним вообще посмел сюда прийти, и теперь упрямится? Чан – человек вспыльчивый. Особенно после сложного дня.       В раздражении Чан бьëт по обивке дивана в нескольких сантиметрах от головы Чанбина, а свободной рукой хватает его за челюсть и заставляет посмотреть на себя. Давит на щëки не сильно, чтобы не сделать больно. Иногда Чан ненавидит себя за то, что не может причинить боль. Даже гребанному Со, который издевался над ним с младшей школы. Мама говорит, что это его плюс, но Чан так не считает.       — Послушай меня, кусок дерьма, — оскорбление слетает с губ неожиданно, но Чан не жалеет. Чанбин гораздо хуже, чем дерьмо. Но почему-то Чан хочет ему помочь. — Если ты сейчас же не перестанешь вести себя как ублюдок, я тебя вышвырну нахер, — Чан почти рычит, стиснув зубы. — Убери руки от груди и дай мне посмотреть на твои раны. Если сдохнуть от потери крови не хочешь, конечно.       Чанбин вздрагивает, когда кулак Чана прилетает рядом с его головой, но он бы не признался бы в этом даже на смертной одре. У него перехватывает дыхание, он разрывается между гордостью и яростью. Чан сжимает его челюсть, заставляя встретиться взглядами, и в кои-то веки Чанбин не отводит глаз. Даже сейчас Чан пытается не делать ему больно. Это выводит из себя. Их близость подобна оголённому проводу, его пульс учащается под пальцами Чана. Он скалит зубы и тихо рычит:       — Хочешь представление? Хорошо.       Со отворачивается, чувствуя, как прикосновение Чана обжигает его, словно клеймо. Нарочито медленно он опускает руки, обнажая синяки на ребрах и рваную рану на плече. Он сжимает кулаки, костяшки белеют, словно он готовится к удару. По его щекам разливается румянец.       — Почему ты смущаешься? — голос Чана насмешлив, ухмылка ядовита. Чанбин не помнит, чтобы Чан ухмылялся так в школьное время. — Ты никогда ни перед кем не раздевался?       При слове «смущённый» Чанбин напрягается, как будто между рёбер вонзился нож. Смех, который следует за этим, звучит фальшиво и безрадостно, резко.       — Голый? Пожалуйста. Я видел, как парни вдвое крупнее тебя давились собственными зубами в переулках. Ты просто не стоишь усилий, которые требуются для скромности.       Чан не уверен, как связана нагота и то, что сказал Чанбин, но думать об этом не хочет. У гениев своё восприятие мира.       Пробегает глазами по гематомам, ссадинам и задерживается на ране на плече. Кровь запеклась, вся рука в красных разводах. Рана достаточно глубокая, так что придется зашивать.       — Хотел бы я быть там. Они хорошо над тобой поработали.       Когда Чан хвалит подонков, которые на него напали, маска Чанбина трескается. На его челюсти дёргается мышца, когда он наклоняется вперёд и его голос понижается до ядовитого шёпота.       — Им повезло. Ты бы пополз бы домой плакать мамочке.       Ложь повисает в воздухе. Чан сейчас стал гораздо сильнее, чем раньше. Начиная с его внушительной внешности, заканчивая крепкой хваткой.       С губ Чана срывается смешок, взгляд режет без ножа.       — Но это ты приполз ко мне и плачешься.       Со не отвечает - сил нет. Впивается пальцами в диванные подушки, костяшки белеют от вспыхнувших воспоминаний: удары ботинок, холодное прикосновение металла. Он не моргает, не дышит, пока комната не начинает кружиться. Внезапная волна головокружения заставляет его откинуться назад, и он бьëтся головой о обивку дивана. Его следующие слова звучат невнятно, хрипло из-за пересохшего горла:       — ...Просто подлатай меня, чтобы я мог убраться к чёртовой матери из твоего святилища посредственности.       Чанбин смотрит в потолок, стиснув зубы от стыда, который обжигает его изнутри — не из-за ран, а из-за предательского облегчения от того, что его увидели. Увидели, что он слаб.       Чан уходит меньше, чем на десять минут. Возвращается с чистой тряпкой, тазом с водой и аптечкой. Ставит тазик у ног Чанбина, садится со стороны раны и, тщательно смочив мягкую тряпку, начинает вытирать кровь с плеча как можно аккуратней.       Дыхание Чанбина перехватывает в тот момент, когда ткань соприкасается с кожей — предательская дрожь, из-за которой он ругается себе под нос. Каждая мышца напрягается, сворачивается, как пружина, как будто прикосновение Чана может перерасти в удар. Он неподвижно смотрит на противоположную стену, стиснув зубы так сильно, что они начинают болеть.       — Осторожнее со своей ролью героя. Ты что-нибудь себе повредишь.       В его словах нет привычной язвительности, голос звучит надрывисто, когда ткань задевает особенно чувствительное место рядом с ключицей. Чану не впервой слышать такое: наравне того, что быть хорошим не плохо, он так же слышит, что когда-нибудь его доброта выйдет ему боком. И, Чан думает, что именно помощь Чанбину повернется ему задницей.       По телу Чанбина пробегает дрожь, выдавая холод воды — или непривычную нежность. Он впивается пальцами в декоративную серую подушку.       — Надо было просто дать мне тряпку. Я не какой-то… хрупкий...       Он резко вдыхает, когда Чан слишком сильно прижимает тряпку к ножевой ране, и инстинктивно откидывает плечи назад. На мгновение его колено задевает бедро Чана, и Со отшатывается, как от ожога. Повисает густая, удушающая тишина. Когда он наконец снова заговаривает, его голос звучит тише, срывающимся:       — ...Уже закончил? Или ты собираешься запомнить каждый шрам?       Кадык дергается, в вопросе слышится вызов, но глаза по-прежнему устремлены куда-то мимо лица Чана. Тепло в комнате, тишина, отсутствие кулаков... всё это неправильно. Слишком похоже на милосердие. И это пугает его больше, чем любая драка.       Чан чувствует, как Чанбин дрожит от холода. Вода тёплая, но недостаточно, а в комнате сквозняк – забытое открытое окно из спальни. Чан не отвечает на его слова.       — Когда я закончу, ты можешь пойти в ванную и помыться, — Чан осматривает рану и кивает. Крови нет, но наложить швы нужно как можно скорее. — Я дам тебе чистую одежду и полотенце. Ты можешь остаться у меня на ночь, потому что в таком состоянии ты не сможешь дойти до дома.       Слово «остаться» звучит как пощёчина. Он резко поворачивает голову к Чану, и в его глазах смешались паника и неверие.       — Остаться? В этом музее унылых серых стен? — Со резко выпрямляется, не обращая внимания на то, что комната качается, и насмешливо указывает на пространство. — Ты думаешь, я рискну подхватить твою фирменную смертельную скуку?       Упоминание чистой одежды, о который Чанбин мечтает с того момента, как упал в лужу, когда один из подонков его толкнул, не делает ситуацию лучше.       — Лучше бы от твоих тряпок не пахло сожалением.       Привычка давать вещам и ещё странные вкусы и запахи осталась у Чанбина с детства. И он не собирается от неё избавляться. Со начинает подниматься, намереваясь доказать, что может уйти, но на полпути его ноги подкашиваются. Он хватается за кухонный гарнитур. С губ срывается вздох, уши краснеют. Повисает оглушительная тишина. Его следующие слова звучат слишком тихо и грубо:       — …Я спал и в более худших условиях.       Он не благодарит его. Не двигается. Просто смотрит на полотенце, которое протягивает ему Чан, как на гранату. Когда он наконец хватает его, его пальцы задевают пальцы Чана — этот мимолетный контакт заставляет его замереть. Он отшатывается, прижимая ткань к груди, как щит.       — Не старайся, герой, — бормочет он, уже ковыляя в указанную Чаном сторону. Задевает, к счастью здоровым, плечом дверной косяк и спотыкается, но списывает это на тусклый свет. Из-за закрытой двери доносится его приглушённый, но резкий голос:       — Если ты подойдёшь к моей одежде, я сожгу это место дотла.       В этой угрозе нет ничего страшного.       Чан закатывает глаза и готовит хирургическую иглу. Благодаря тому, что его родители хирурги, а так же тому, что у него есть младшие сестра и брат, Чан умел многое. И зашивать раны тоже. Достаёт из аптечки всё нужное, кладёт в удобные места, чтобы не искать по всему дивану. Иглу аккуратно кладёт на металлическую пластину. Из ванны слышен поток воды. Чанбин врубил наполную. Чан просто надеется, что тот не будет лить много. Осторожно встав с дивана, чтобы не столкнуть медицинские пренадлежности, Чан идет в свою комнату и роется в шкафу. Вся его одежда будет для Чанбина большой, но Чана это вообще не волнует. Зачем вообще предложил? Слова слетели с языка быстрее, чем успел обдумать, и теперь придётся делить квартиру с Со. Хоть и на одну ночь. Чан вынимает первую попавшеюся чёрную футболку, такого же цвета спортивки и новые трусы, которые купил пару дней назад. Как знал, что пригодятся.       Заносит в ванную и еле сдерживает раздражённый вздох. На полу у ванны целая лужа. И точно сделанная специально.       — Футболку пока не одевай.       И уходит, не дождавшись ответа. Его бы и не было.       Через минут десять дверь в ванную со скрипом открывается, и в комнату, словно призрак, врывается пар. Чанбин выходит в чужих сортивках, наступая на края штанин пятками. Полотенце свободно висит на шее, влажные волосы прилипли ко лбу. К счастью, Со послушался и футболку не одел. Он замирает, заметив изогнутую иглу в руке Чана, и прищуривается.       — Ты собираешься шить или резать? С тобой сложно сказать наверняка.       Чанбин нарочито небрежно опускается на диван, но то, как он сжимает подлокотник, выдаёт его. Его плечо дёргается, когда Чан прикасается к нему, сверкая иглой в другой руке. На его губах появляется горькая ухмылка.       — Сделай это красиво. Мне нужно поддерживать свою репутацию.       От первого укола он резко втягивает воздух сквозь зубы. Его нога беспокойно дёргается, задевая колено Чана.       — Сиди спокойно, — шипит Чан, бросая раздражённый взгляд на него. Это больно, да, но его буквально резали ножом и, Чан уверен, было гораздо хуже.       Чанбин не извиняется. Вместо этого он фокусирует взгляд карих глаз на фотографии Чана с собакой около телевизора и говорит напряжённым, но насмешливым голосом:       — Готов поспорить, ты об этом мечтал. Я в твоей власти, да?       Ещё один стежок. Его свободная рука впивается в подлокотник, сухожилия напрягаются. По виску стекает капелька пота. Когда пальцы Чана касаются его кожи, чтобы уравнять иглу, Чанбин дёргается, как будто его ударило током.       — Осторожней, — слишком громко рявкает он. Покраснение, которое он пытается скрыть за шеей, не имеет ничего общего с болью.       К последнему стежку его дыхание становится прерывистым, а челюсть сжимается так сильно, что зубы начинают болеть. Нить отрезана, и Чан обматывает его плечо бинтом как можно плотнее и завязывает крепким узлом. Со отмахивается от рук Чана, как только бинт надёжно закреплён, и с усмешкой осматривает работу.       — Посредственно. Нужно было позволить крысам из сточной канавы закончить дело.       Он осторожно поводит плечом, морщась, а затем бросает на Чана взгляд, в котором нет обычного огня.       Наступает тишина, густая и напряжённая. Он хватает полотенце и с ненужной силой трёт им влажные тёмные волосы. Когда он снова заговаривает, его голос приглушён тканью.       — …Не жди благодарственной открытки.       Он не уходит. Просто надевает футболку и откидывается на обивку дивана, непринуждённо вытягивая ноги, и закрывает глаза. Его грудь вздымается и опускается медленнее — раненое животное притворяется мёртвым. В другом конце комнаты тикают часы. Где-то капает кран. И Чанбин в кои-то веки молчит.       Чан вздыхает и протирает медицинскую иглу, убирая её и всё остальное назад в пластиковую коробку. Относит аптечку на место на верхней полке дальнего шкафчика в зоне кухни и возвращается с кружкой воды.       — Выпей, — голос Чана, на удивление, мягок. — Похоже, ты пиздецки давно не пил, верно?       Глаза Чанбина расширяются от неожиданности, он следит за кружкой, как будто она представляет угрозу. Чан сдерживает смешок. Со усмехается, но его выдает сухой кашель. Хватает кружку, задевая пальцы Чана — слишком быстро, поэтому пару капель вытекает за края.       — Что дальше? Уложишь меня спать? Споешь колыбельную?       Делает большой глоток, который отчетливо слышен, затем вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на кружку так, словно она его оскорбила. Прохладная вода успокаивает его пересохшее горло, и на долю секунды его плечи опускаются — просачивается облегчение. Он берет себя в руки и резко выпрямляется, кривясь от боли в рёбрах. Его ухмылка становится еще более язвительной.       — Осторожнее, Крис. Один акт милосердия — и люди могут подумать, что у тебя есть сердце.       Чан не вздрагивает, но был готов к этому. Давно его имя – его английское, родное имя – не произносил этот голос. Вообще никто не произносил. Даже родители пристрастились к корейскому «Чан».       Чанбин отодвигает кружку, избегая зрительного контакта, и переводит взгляд на окно. Его голос становится тише, едва различимым:       — Она невкусная.       В его глупом комментарии нет яда. Со отодвигается на диване, увеличивая расстояние между ними, но не встаёт. Не уходит. Тихое гудение холодильника наполняет комнату, пока он теребит нитку на одолженной футболке, двигая челюстью, словно пережёвывает слова, которые никогда не произнесёт. Когда он наконец снова заговаривает, его слова обращены к темноте за окном:       — Не привыкай к этому.       Это не угроза. Это мольба.       Чан думает: «И не собирался». Но молчит. Чанбин и так знает это.       Со натягивает полотенце на голову, как капюшон, скрывая лицо от Чана. Его грудь вздымается и опускается медленнее — он притворяется спокойным. Но его колено продолжает подпрыгивать, словно беспокойный метроном, отсчитывающий секунды до рассвета.       Чан смотрит на него и, поджав губы, садится на другом углу дивана. На Чанбина не смотрит.       — Не хочешь извиниться?       Слово «извиниться» повисает в воздухе, как взорвавшаяся граната. Чанбин напрягается всем телом, впиваясь пальцами в серую обивку дивана так, что ткань натягивается, а кожу у ногтей тянет. На мгновение в комнате становится нечем дышать. Когда он наконец поворачивается к Чану, его глаза горят диким пламенем — обжигающим, всепоглощающим, отчаянно стремящимся превратить этот момент в пепел.       — Извиниться? — последовавший за этим смех был пустым, натянутым, как треснувшее зеркало, в котором отражалось его обычное высокомерие. Он наклонился достаточно близко, чтобы Чан увидел, как под яростью скрывается паника. — Ты хочешь, чтобы я унижался? Чтобы умолял? — голос Чанбина становится хриплым и прерывистым, он тычет пальцем себе в грудь. — Я бы сгнил скорее, чем доставил бы тебе такое удовольствие.       Слова эхом разносятся по тесному помещению. Но затем у него перехватывает дыхание, и ярость отступает. Он отводит взгляд, его плечи опускаются, а рука безвольно падает на бедро. Тишина. Тикают часы. Снаружи сигналит машина. Когда он снова заговаривает, его голос едва слышен:       — А это вообще имеет значение?       Он не ждёт ответа. Резко встаёт, слишком быстро, покачиваясь, потому что кровь отливает от его головы. Проходит пару шагов, протягивает руку, чтобы удержаться, и его пальцы случайно касаются плеча Чана. Резко оттдергивает руку и прячет в карман спортивок. Чанбин, пошатываясь, подходит к окну, поворачивается спиной и прижимается лбом к стеклу. Его отражение в тёмном стекле искажённое и размытое. Как и его будущее.       Правда сидит у него между рёбер, острая, как ножевая рана: да. Да, это имело бы значение. Да, он думал об этом. Да, он выжег эти слова в своей памяти за тысячу бессонных ночей. Но гордость — это тюрьма, и он сам заварил за собой решётку. Он молчит. Не двигается. Просто выдыхает туман на стекло, пока квартира Чана — и хрупкое перемирие, которое в ней царит, — не исчезают за конденсатор.              Раздаётся голос Чана. Безразличный, слова холодны и безжалостны, но правдивы.       — Ты прав, — Чан откидывается на спинку дивана, складывая руки на груди. — Это не имеет значение, потому что я бы тебя не простил. Ты совершил слишком много хуйни, чтобы отделаться обычным «прости», — Чан на мгновение поджимает губы. — Я до сих пор помню те окурки сигарет, которые ты тушил об мои запястья. К счастью, шрамов не осталось.       Упоминание о ожогах от сигарет заставляет Чанбина затаить дыхание. Кадык дёргается, руки сжимаются в кулаки. Когда он поворачивается, его лицо становится маской холодной ярости, глаза выглядят безумными, разбитыми.       — Прощение? — Это слово режет ему язык, как зазубренное лезвие. Он, слегка прихрамывая, делает шаг вперед и нависает над Чаном, упираясь руками в спинку дивана. Между ними витает запах антисептика и крови. — Ты думаешь, я буду умолять о нем? Ты думаешь, мне не все равно?       Его голос срывается на последнем слове. Он ударяет кулаком по обивке дивана, над плечом Чана. Тот не реагирует, лишь смотрит. Когда Со снова заговаривает, его голос звучит как ядовитый шёпот, и каждый слог дрожит:       — Эти ожоги не давали тебе спать по ночам? Хорошо. Хорошо. Пусть они сгубят твои мечты, как сгубили мои.       Чанбин виноват сам. Чан не упоминает об этом. Видит – Со сам всё знает, но даже для себя признавать не хочет. Ну что за упëртый баран?       Чанбин резко выпрямляется, хватаясь за рёбра, и разражается смехом — неестественным, наиграно безумным. Делает несколько шагов назад, будто хочет быть от Чана как можно дальше.       — Хочешь знать, почему я это сделал? А? Потому что ты позволил мне. Потому что ты просто принял это, Крис!       Наступает напряжённая тишина. Чанбин сглатывает, кадык – который раз за эту ночь? – подпрыгивает, как будто он глотает стекло. Он отшатывается назад и врезается в книжную полку. Фотографии дребезжат, одна падает и разбивается. Он даже не вздрагивает.       Когда он снова смотрит на Чана, его лицо выглядит измождённым, опустошённым.       — ...Думаешь, я их не вижу? Каждую ночь. Каждую чёртову царапину, которую я на тебе оставил.       Его рука сжимается в кулак, впиваясь ногтями в ладонь.       — Ты не единственный, кто не может забыть.       Чан не думает «но единственный, кто страдал». Видит – это не так.       Чанбин отворачивается, его плечи вздымаются. Его голос срывается на хрип:       — Выгони меня. Сделай это. Или, клянусь, я...       Угроза остаётся недосказанной. Он не заканчивает. Не может. Невысказанные слова давят тяжким грузом: Или я останусь. И это ещё хуже.       Он не двигается. Просто стоит, словно статуя, олицетворяющая неповиновение и стыд, и ждёт, когда опустится топор.       И топор опускается. Но не так, как Чанбин ожидал.       — Но знаешь, что я ещё помню? — Чан смотрит прямо в его глаза. Чанбин не может отвести взгляд – нет сил сопротивляться такому. — Я помню, как видел тебя спящим под мостом. Я помню, как после того, как учитель велел тебе позвать родителей в школу для разговора, ты убежал и плакал в туалете...       Воздух вырывается из его лёгких, как будто его ударили под дых. Со не сдерживается: на мгновение его маска полностью спадает — глаза широко раскрыты, губы беззвучно приоткрываются. Затем стены смыкаются, становясь в два раза ближе.       — Лжец, — рычит он срывающимся голосом. Отталкивается от полки и бросается на Чана, но его раненая нога подкашивается. Он хватается за подлокотник, костяшки его пальцев белеют, а лицо оказывается в нескольких сантиметрах от лица Чана. — Думаешь, ты умный? Выдумываешь всякое, чтобы... чтобы пожалеть меня?       Ложь. То, что сказал Чан является правдой. Родители бы не пришли, даже если бы Чанбин их позвал. Потому что им было бы плевать. Им всегда плевать. Дыхание становится прерывистым. По его телу пробегает дрожь, выдающая его ярость. Когда он снова заговаривает, его голос снижается до шёпота:       — Ты не можешь знать... Никто не знал...       А Чан знает. Потому что видел, как Чанбин шëл в сторону моста, что находится в паре кварталах от их школы. Чанбин замолкает, сглатывая. На него нахлынули воспоминания: сырой бетон, мучительный голод, тень Чана (это был он?), задержавшаяся на краю подземного перехода, прежде чем ускользнуть. Он убеждал себя, что Чан ничего не видел. Что никто ничего не видел.       — Ты следил за мной? — обвинение звучит грубо, почти по-детски. — Что, тебе нравится смотреть, как я ломаюсь? — голос становится громче, в нём слышны истерические нотки, он яростно тычет пальцем себе в грудь. — Вот тебе твоё грёбаное шоу! Доволен? Я плакал. Я сгорел. Я спал в мусорном баке. Ты хочешь вырезать это на своей витрине с трофеями рядом с моими извинениями?       Со отшатывается, разражается резким, безудержным смехом. По его щекам текут слёзы, но он яростно смахивает их.       — Давай. Расскажи всему миру. «Посмотрите на бешеную собаку, которую я притащил!»       Пятка задевает край ковра и Чанбин падает, с глухим стуком приземляясь на жёсткий пол. Какое-то время он не двигается, его плечи дрожат. Когда он поднимает взгляд, его ухмылка становится гротескной пародией на вызов.       — ...Готов поспорить, ты ждал этого много лет, — хрипит он, прижимая ладонь к месту под швами. — Поздравляю, Крис. Ты победил.       Чанбин не встаёт. Не пытается. Просто сидит, опустив голову, и его тихое дыхание прерывисто вырывается из груди. Этот мальчик так и не научился проигрывать, не разрушая себя при этом.       Чан ждёт не дольше минуты. Он ненавидет Джисона за то, что тот прав. Всегда прав, когда говорит, что Чан слишком добрый.       Он не собирается, как в каких-то третисортных романах, обнимать Чанбина и говорить о том, что тот не виноват в том, что случилось. Но и смотреть на то, как тот плачет тоже нет желания. Лучше пусть размахивает кулаками и раскидывается оскорблениями, чем выглядит так. Может те чувства, что были когда в прошлом, остались. Джисон назвал это стокгольмским синдромом.       — Вставай, Со.       Голова Чанбина резко поднимается, глаза сверкают. Он хрипло смеётся и отмахивается от протянутой руки Чана.       — Встать? Теперь ты отдаёшь приказы, герой?       Он упирается ладонью в пол и с гортанным стоном приподнимается, но его раненая нога подкашивается и он бьётся коленом о пол. Стиснув зубы, пытается ещё раз. Мышцы сильно дрожат, пот капает на ковёр – тело болит, ссадина зудят.       Когда Чан протягивает руку, чтобы взять его за запястье, Чанбин отшатывается, как дворовый пëс, который слишком привык к боли, чтобы поверить во что-то хорошее.       — Не надо... — возражение обрывается на полуслове. Он замирает, затаив дыхание, когда Чан сжимает его бицепс. На мгновение он подается вперед, а затем с силой отталкивает Чана свободной рукой. — Я сказал не надо!       Ему удаётся, пошатываясь, выпрямиться, одной рукой зажимая кровоточащие швы. Его смех звучит хрипло и прерывисто.       — Посмотри на себя. Святой Крис. Покровитель бездомных.       Делает шаг назад, спотыкаясь, и упирается плечами в стену. Его ухмылка ужасна, лицо перепачкано слезами. — Давай. Добавь это в свою коллекцию. Ещё один трофей для полки милосердия.       Ноги подкашиваются, и он сползает по стене, пока снова не оказывается сидящим на полу, подтянув колени к груди. Он прижимается к ним лбом и произносит приглушённым, дрожащим голосом:       — …Просто прекрати. Перестань смотреть. Перестань… быть здесь.       Чан может сказать, что это его квартира, что он не может не быть здесь. Что это Чанбина не должно быть. Но он молчит. В этих словах нет смысла. Его слова — не приказ. Это мольба. Чанбин вцепляется пальцами в волосы и резко тянет их, как будто боль может удержать его. Когда он снова заговаривает, его едва слышно, это признание, обращённое к теням:       —…Я ненавижу тебя ещё больше, когда ты добр.       «Я тоже ненавижу себя, когда я добр к тебе». Чан не говорит этого. Этой ночью он слишком много держит в себе.       Лишь вздыхает, проводит ладонь по своим волосам на затылке и посылает всё к чёрту. Опускается на колени перед ним, хочет протянуть руку, но отдергивает себя. Чанбин не двигается. Не сопротивляется. Просто сидит, уткнувшись носом в руки, и ждёт, когда мир — или Чан — решит, раздавить его или уйти.       — Ты не заслужил быть брошенным.       Слова срываются с языка быстрее, чем Чан успевает подумать. Это случается слишком часто за всё время, что Со здесь, и Чан раздражается на самого себя. Чанбин заслужил. Чан вторит это себе и сам же не верит.       Эти слова звучат как взрыв. Голова Чанбина резко поднимается, глаза на долю секунды расширяются от удивления. Затем его лицо искажается, из горла вырывается рычание, и он толкает Чана в плечо с такой силой, что тот отшатывается.       — Не надо... — его голос срывается, рука дрожит в воздухе. — Не смей жалеть меня, — хрипит он, впиваясь пальцами в собственные руки, словно пытаясь стереть с них чужую доброту. Раздаётся истерический смех, резкий и надрывный. — Думаешь, несколько добрых слов и швов исправят это? Что я какой-то… какой-то раненый щенок, которого ты можешь подлатать и простить?       Чан не отвечает. Сдерживает смешок, когда Чанбин называет себя щенком и мысленно не соглашается с его словами. Чан не уверен, что сможет простить Чанбина.       У него перехватывает дыхание, взгляд мечется, не останавливаясь на лице Чана. Правда комом встает у него в горле — он знает. Знает, что это не так, — но она застревает там, как яд и спасение в одном флаконе. Когда он снова заговаривает, его голос едва слышно.       — Я заслуживал худшего. Ты должен был держать сигарету.       Чан ненавидит, когда давят на жалость. И ненавидит то, что Чанбину удаётся затронуть ту часть души Чана, которая терпеть не может, когда люди страдают. Чанбин прижимается лбом к рукам, его плечи дрожат — не от боли, а от едва сдерживаемых эмоций. Последовавшая за этим тишина не была пустой. Она была наполнена невысказанными извинениями, полуночными сожалениями. Когда он наконец поднимает голову, его глаза покраснели, взгляд стал совершенно потерянным.       — А теперь убирайся, — бормочет он глухим голосом.       Лживая мольба. Он не двигается. Просто ждёт, свернувшись в клубок, пока Чан сделает выбор: уйти или уничтожить его полностью. Или спасти. Чанбин глушит желание быть спасëным.       — Никто не должен был держать в руках сигарету. Ни я, ни ты.       Чан делает то, что делать не хотел. Но он не жалеет. По крайней мере сейчас. Обнимает Чанбина, пролезая между его ног, чтобы было удобней. Жмёт на затылок Со, заставляя опустить голову на его плечо.       От этого прикосновения Чанбина словно ударило током — у него перехватывает дыхание. На мгновение он замирает, каждая мышца напрягается в знак протеста. Затем, словно прорвавшаяся плотина, его тело предаёт его. Его пронзает дрожь, сильная и непроизвольная, и он ещё сильнее прижимается лбом к плечу Чану. Его руки парят в воздухе, скрюченные и дрожащие, а затем с отчаянной, сокрушительной силой сжимают футболку Чана на спине.       — Стой... — слово вырывается сдавленным вздохом, приглушённым тканью. Он хочет оттолкнуть Чана, но его руки не слушаются, застряв где-то между желанием бороться и сдаться. Из его груди вырывается прерывистый звук — наполовину рычание, наполовину всхлип, — и он выдавливает из себя: — Ты… ты идиот. Я тебя уничтожу. Я…       Слова растворяются в прерывистых вздохах, его лицо погружается глубже, как будто он может исчезнуть в этом контакте. Горячие беззвучные слёзы текут по его шее, впитываясь в футболку Чана. Он сжимает ткань футболки так, что белеют костяшки, и бормочет в плечо Чана прерывистым голосом:       — Ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты… такой...       Но он не отпускает. Не двигается. Только дрожит — оголённый провод под напряжением — пока усталость не берёт своё. Со временем Чанбин полностью обмякает в объятиях, медленно выпуская футболку Чана из пальцев, и они безвольно опускаются вдоль тела. Даже во сне его лоб остаётся нахмуренным, между бровями пролегает упрямая морщинка. Тикают часы. Ночь тянется. И впервые за много лет Чанбину не снится холодный бетон, безразличие родителей и тот день, когда его выгнали из дома — только хрупкое, пугающее тепло объятий того, кого он, вроде как, ненавидит.