Лакрица на любителя

      Первое, что чувствует Чанбин, — это запах: не резкий привкус крови или асфальта, а запах стирального порошка, кофе и жаренного бекона. Это не то, к чему он привык.       Чанбин резко открывает глаза и напрягается. Комната незнакомая: бледные стены, полка с учебниками, выцветший постер группы. Вроде The Beatles, а вроде Чанбину похер. Воспоминания возвращаются достаточно быстро, так что паника гасится. Но напряжение не исчезает. Хотя мягкая кровать и пушистое одеяло гораздо лучше асфальта и каменной стены под мостом.       Чанбин слишком резко садится - рёбра ноют. Шипит сквозь зубы, хватаясь за одеяло, и оглядывается в поисках двери. В добавок к найденному выходу видит его порванную одежду, которая сложена на стуле, а на деревянной спинке висят чистые вещи. Не его.       Жалкий.       Это слово застревает у него в горле. Он свешивает ноги с кровати, не обращая внимания на боль в голени, и, хромая, подходит к окну. За окном в город проникает рассвет. Его отражение в стекле насмехается над ним: слишком большая футболка сполза с плеча, волосы спутаны после беспокойного сна, под глазами тёмные круги. Очаровательно до скрежета в зубах.       За закрытой дверью слышатся бряканье посуды и шум воды. Чан не спит. Впрочем, это еще по запаху еды было понятно.       Гордость и паника ведут борьбу. Чанбин мог бы выскользнуть сейчас — проползти по пожарной лестнице, исчезнуть, прежде чем это хрупкое перемирие пошатнется еще больше. Но его ноги дрожат, непрошеное воспоминание о руках Чана, несущих его сюда. Слабый.       Он хватает свою одежду, пальцы возятся с тканью. Футболка пахнет стиральным порошком.       — Чёртов герой...       Сжечь ее позже, говорит он себе, яростно всряхивая ее. Одевает её как можно осторожней, боясь побеспокоить ноющее плечо. Срывает чужие спортивки и влезает в свои, с... зашитой дыркой на колене. Берёт толстовку в руки, решая пока что не одевать её.       Дверь скрипит, когда он пробирается в коридор. Чан стоит к нему спиной и с механической точностью готовит яичницу. Эта домашняя картина кажется сюрреалистичной. В животе у Чанбина предательски урчит.       — Уходишь? — Чан не оборачивается.       Чанбин стискивает зубы.       — Тебе-то какое дело?       Чан фыркает, всë ещë не смотря на него. Никакое, кажется. Чанбин поджимает губы и игнорирует то, что не даёт ему покоя с детства. Привычка привлекать к себе внимание пустила корни ещё давно. Чанбин ненавидит это.       — Ты повредишь швы.       — Ты... — делает шаг вперёд, затем останавливается. Что он хочет сделать? — ...не должен беспокоиться.       Чан наконец поворачивается к нему лицом и бросает взгляд на скомканную толстовку, которую держит в руках Чанбин.       — Сначала поешь.       — Не голоден.       Ложь застревает у него комом в горле. Желудок его не выдаёт и Чанбин благодарен.       Чан пожимает плечами и перекладывает яйца на тарелку.       — Как хочешь, — он демонстративно откусывает тост, который взял из тостера, не сводя глаз с Со. Это вызов. У Чанбина дёргается кадык, когда он сглатывает.       Они сверлят друг друга взглядами — противостояние без кулаков. Тишина становится удушающей, пока Чанбин не рычит и не хватает тарелку с полной порцией, которую Чан наложил, пока Со ломался.       Садится за стол и, взяв вилку, не аккуратно отрезает кусок и впихивает в рот. Чёрт, он даже долбанную яичницу готовит идеально. Но Чанбин не собирается ещё и на это возмущаться. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.       Рядом с рукой появляются стакан с водой и таблетка.       — От лихорадки.       Чанбин отмахивается. К сожалению Чана, буквально. Стекло разбивается. У их ног скапливается вода. Чан подавляет раздражение.       — Я тебе не благотворительный проект, — выплёвывает он и направляется к выходу из квартиры. Тарелка с недоеденной яичницой так и остаётся стоять на столе. Его рука нажимают на ручку и он открывает дверь.       — Прими таблетки, — говорит Чан ровным голосом. — Или в следующий раз я дам тебе истечь кровью.       Чанбин смеётся.       — Обещания, обещания...       И захлопывает за собой дверь. Он не хочет думать о том, что Чан сказал в конце. На полпути вниз по лестнице у него подкашиваются ноги. Рёбра снова ноют, а плечо пульсирует. Он приваливается к стене, дрожа, и выуживает из кармана украденное обезболивающее. Слабая ухмылка расползает по лицу.       Он проглатывает две таблетки, не имея возможности запить, запихивает целую коробку в карман штанов и с каждым шагом на рассвете всё больше проклинает имя Чана.       Таблетки действуют.       Он ненавидит это.

***

      Пару недель спустя Чан снова видит Чанбина у дверей своей квартиры. На этот раз у него нет новых ран, а одежда относительно чистая. Какую-то часть Чана это радует, но он игнорирует это, переключая внимание на уставший вид Со. Глаза его опухшие. Чан пытается не думать возможной о причине.       Тот прислоняется к дверному косяку, крепко скрестив руки на груди — это защита от усталости, сковывающей его тело. Его ухмылка уже не такая дерзкая, а голос звучит грубо, как наждачная бумага:       — Не льсти себе. Я просто… проходил мимо.       Ложь настолько неубедительная, что обрывается на полуслове. Чан это замечает, но не комментирует. Чанбин опускает взгляд в пол и, стиснув зубы, цедит:       — Твой дерьмовый кофе вызывает привыкание. Должно быть, ты в него что-то подмешал.       Попытка пошутить проваливается. Он проводит рукавом по опухшим глазам, но уже слишком поздно, чтобы скрыть следы. Когда Чан не реагирует, он сникает, его плечи опускаются. Тишина затягивается, пока он не срывается и не пинает дверной косяк своим стоптанным ботинком.       — Ладно. Не мог уснуть. Твой диван… лучше, чем другие варианты.       «Лучше, чем скамейка в метро» Чанбин не решается говорить.       Он произносит это как обвинение, словно провоцируя Чана отказать ему. Но его пальцы сжимают край толстовки. Когда он наконец встречается взглядом с Чаном, его глаза кажутся стеклянными, в них читается вызов и мольба одновременно.       — Я не останусь надолго, — поспешно добавляет он, уже заходя внутрь, как бездомный, которого тянет к теплу. Его не останавливают. — Только... на диван. На одну ночь.       Чан смотрит ему в след, всё ещё с открытой дверью. Чанбин бормочет быстро и грубо:       — Только не заставляй меня умолять.       Он падает на подушки, не снимая ботинок, и отворачивается к стене. Дрожь в руках выдаёт его, но он скорее откусит себе язык, чем признается в этом. Невысказанная правда давит тяжким грузом:       Он вернулся, потому что больше нигде не чувствует себя в безопасности.       Чан вздыхает, пустым взглядом смотря на грязные следы. Запирает дверь и идёт к полночному гостю. Бесцеремонно хватает за ботинок и тянет. Уговаривать Чанбина снять обувь глупая идея. Пошлëт куда подальше.       Внезапное прикосновение к лодыжке заставляет Чанбина резко сесть, и в его налитых кровью глазах вспыхивает паника. Он пытаеся выдернуть ногу, но Чан держит крепко. Остаётся только смирится.       — С каких это пор ты играешь в горничную?       Чан игнорирует его.       Чанбин пытается не замечать теплоту в груди от этой грубой, но заботы. Чан снимает его ботинки и относит их в коридор. Придется помыть полы. Возвращается в гостиную, чтобы заставить Чанбина сделать это, но останавливается. Со прижал колени к груди, словно щит, и устроил голову на декоративной подушке. Его взгляд задерживается на нём на мгновение, прежде чем он резко выпаливает:       — Не старайся. Я уйду на рассвете.       Он ждёт, когда Чан скроется в спальне, и тянется за пушистым одеялом. Оно пахнет стиральным порошком. Чанбин узнаёт его: это то же самое одеяло, что было в прошлый раз на кровати Чана. Чанбин зарывается в него лицом, и его дыхание на мгновение замирает — он издаёт сдавленный звук, — прежде чем его накрывает сон. В темноте его кулак лежит на ткани, как будто, сжав его, он признает что-то непростительное.       На утро Чанбин хочет проклинать себя за обещание уйти на рассвете. На часах 7:38, перед ним кружка с дымящимся чаем и тарелка с макаронами. Чанбин смотрит на него сонным взглядом, сдерживая желание наорать на Чана за то, что тот воспринял его слова буквально. Упираясь щекой в ладонь, борется со сном. Чан с ухмылкой смотрит на взъерошенного Чанбина. С губ срывается смешок, когда голова Со съезжает с ладони и тот, вздрагивая, просыпается. Чанбина поднимает взгляд.       — Кто сказал, что мне нужны твои подачки?       В оскорблении нет яда, оно звучит невнятно из-за сонливости. Он тычет вилкой в мучное изделие, которую Чан поставил перед ним пару минут назад, и дважды промахивается, прежде чем подхватить пару макаронин и отправить в рот. Жуёт машинально, ссутулившись. Пар от чая окутывает его лицо, пока он глотает обжигающе горячий напиток, просто чтобы почувствовать что-то помимо свинцовой тяжести беспокойной ночи. Его рука дрожит, — он скрывает это, наигранно громко опуская кружку на стол.       — На вкус как сожаление и излишняя самоуверенность.       Он отодвигает тарелку, не доев, и слишком резко встаёт. Стул скрипит.       — А теперь, если позволите, у меня запланирован захватывающий день, в течение которого я буду избегать вашего трагического лица...       Зевок прерывает его речь на полуслове, испортив впечатление от выхода. Он замирает, его щёки краснеют, а затем он рычит:       — Что? Никогда раньше не видел, как кто-то зевает?       Чан не скрывает ухмылку. Чанбин топает к двери, почти спотыкаясь о ковёр.       — Эй.       Чанбин оборачивается и машинально ловит то, что кидает ему Чан. Раскрывает руку и кривит губы. Обёртка протеинового бананового батончика слишком громко шуршит.       — От этого у меня будет пищевое отравление, — бормочет он, уже засовывая его в карман толстовки. Его рука замирает на дверной ручке.       Чан машет ему, откинувшись поясницей на кухонный гарнитур.       — Не сдохни где-нибудь в канаве.       Дверь за его спиной захлопывается слишком громко. Он делает три шага по лестничной клетке, прежде чем раскрыть протеиновый батончик. Запихивает в половину в рот и откусывает, в тайне наслаждаясь сладким банановым вкусом. На полпути к лестнице он останавливается. Оглядывается. В его голове ухмылка Чана, одновременно резкая и тëплая. Его пальцы нащупывают плечо под футболкой. Швы снял вчера в местной больницы, за часа так четыре до того, как пришёл к Чану. Натягивает капюшон и бормочет в пустоту коридора:       — Не посмел бы умереть там, где ты не сможешь поиздеваться над моим трупом.       Обёртку в мусорное ведро не выбрасывает. Она так и лежит смятая в его кармане — глупый тайный сувенир. И пытается не думать о сером ключе, который лежал рядом с его тарелкой, который, скорее всего, забыл убрать Чан.

***

      — Ты так и будешь приходить ко мне посреди ночи?       Неделю спустя Чан лицезреет насквозь промокшего Со. На улице гремит гром, по сливу барабанит дождь. С волос Чанбина стекают крупные капли. На его губах играет ухмылка, но она сменяется стуком зубов.       — Ты что, думаешь, я здесь ради твоей компании?       Чан пропускает Со внутрь. Это входит в привычку. Чанбин мотает головой, как собака, разбрызгивая воду по полу и попадая на самого Чана — специально, чтобы позлить.       — Твоя крыша — единственная, которая не протекает. Поздравляю с посредственностью. Он проходит мимо Чана, оставляя за собой грязные следы от ботинок, и падает на диван. Ткань хлюпает. Ему всё равно. Раскат грома сотрясает окна; его плечи напрягаются всего на мгновение, а потом он грубо смеётся.       — Готов поспорить, у тебя есть таблица, в которой ты отслеживаешь мои визиты. Тема: бездомный пёс. Статус: Жалкий.       Чан игнорирует его и идёт в ванную. Находит белое пушистой полотенце и возвращается. Бросает Чанбину на голову, полностью скрывая его лицо от себя. Тот позволяет полотенцу провисеть целых три секунды — сначала нужно сохранить достоинство — прежде чем грубо потереть им волосы. Затем снимает с себя кофту с застëжкой и остаётся в одной футболке. Чан видит несколько синяков на предплечьях.       — Что? Никогда не видел последствия драки?       Чан, к сожалению, видел, и не раз. Один из случаев был как раз с самим Со неделю назад.       Ещё один раскат грома. Чанбин вздрагивает, но тут же прикрывает это движение, ударив ногой по кофейному столику. Кружка чая, которую Чан пододвигает к нему, остаётся нетронутой некоторое время, пока дрожащие руки Чанбина не выдают его, и, послав все к чертям, он не делает один большой глоток. Смотрит на жидкость так, словно это личное оскорбление.       — ...Слишком сладко, — бормочет он, выпивая остатки ещё одним обжигающим глотком.       К полуночи он растянулся на кровати в чужих спортивных штанах, его волосы торчали влажными пучками после душа. Бушует гроза. Он смотрит в потолок и едва слышно из-за сильного дождя говорит:       — Если ты кому-нибудь об этом расскажешь, я сожгу твои учебники.       Он не говорит спасибо. Ему и не нужно. То, как он задерживается у двери на рассвете, неловко сжимая в руках сухую одежду, говорит само за себя. Их взгляды встречаются на секунду дольше обычного. Затем он уходит, растворяясь в утреннем холоде, но не раньше, чем кладёт в карман запасной ключ, который Чан снова «случайно» оставил на стойке.       Проходит три дня.       Чан влетает в квартиру, слушая возмущённые крики какой-то бабушки, которую случайно толкнул, пока всбегал по лестнице, и с облегчением выдыхает, прислонившись к закрытой двери. И замирает.       Чан точно помнит, что запер дверь утром. Опускает взгляд на пол, в сторону обуви, и фыркает, увидев знакомые чёрные ботинки, небрежно сброшенные с ног. Чан снимает кроссовки, ставит их аккуратно на обувную стойку и поступает так же с чужими ботинками.       На диване видит расслабленного Чанбина. Волосы, как всегда, влажные, на щеке, скорее всего, ссадина, так как там красуется пластырь с кактусом. На Со спортивки Чана и его серая футболка puma. В руках зелёный пакетик фундука. Почему Чан уверен, что это фундук? Потому он сам их покупал вчера.        — Это мои орешки... — без особой надежды на возвращение еды говорит Чан.       Чан бросает рюкзак на пол рядом с собой и снимает толстовку, оставляя только футболку. Взгляд Чанбина скользит по его телу, а затем он отводит глаза, слабо кусая щеку изнутри. Всё ещё лёжа на диване, он подбрасывает в воздух орешек, с преувеличенным изяществом ловит его ртом и ухмыляется во весь рот. Рукава взятого им чужого свитера свисают ниже костяшек пальцев — эта деталь его явно раздражает.       — Твои орешки на вкус как мусор и медвежья услуга.       Чанбин громко хрустит, закидывая ноги на подлокотник, носки на нём разные и с потертой тканью на стопе. Он шумно скатывает пакет с орехами в шарик и бросает его в голову Чана.       — Расслабься, герой. Оставил тебе три. Может, четыре. Не считал.       Чанбин оттягивает воротник свитера, слегка принюхивается к нему и хмурится.       — А твой шкаф — это преступление против человечества. Кому нужно столько вязаного и серого?       Ложь — ткань мягкая, теплая, и он уже несколько часов не вылезает из неё. Со теребит торчащую нитку.       — Взломал замок. Потребовалось десять секунд.       Но запасной ключ впивается ему в бедро, торча из кармана. Он не упоминает об этом. Вместо этого он украдкой бросает взгляд на брошенную Чаном толстовку, подтягивает её ногой и делает вид, что не замечает, как она накрывает его лодыжки. Тишина затягивается, пока он не срывается.       — Что? Ты вызовешь полицию или будешь пялиться, как придурок?       Он вскакивает с дивана и проходит мимо Чана. Со замирает у холодильника и без зазрения совести роется в нём. Достаёт стаканчик с йогуртом — со вкусом персика, любимым вкусом Чана. Берёт чайную ложку и зубами снимает крышку, ухмыляясь, зачерпывает немного и отправляет в рот.       — Банановый вкуснее.       Когда снаружи снова раздаётся раскат грома, он не вздрагивает. Но следующий его шаг приближает его к Чану, и он будет отрицать это до самой смерти. Чан отталкивает ухмыляющегося Чанбина от холодильника и осматривает содержимое.       — Ты всё съел?       Чан слышит отчаяние в собственном голосе. После трудного дня в университете и выматывающей подработки в магазине — из-за наглых и невоспитанных клиентов — Чан измотан и очень голоден. У него нет сил злиться на Чанбина, который, похоже, редко нормально питается. Чан закрывает холодильник и, обойдя Чанбина, падает на диван. Его глаза закрываются.       На губах Чанбина появляется ухмылка, которая почти сразу пропадает. Он прислоняется к стойке, скрестив руки на груди.       — В чём дело? Забыл, как ходить за продуктами, пока занимался подготовкой к Нобелевской премии и страдал комплексом мученика?       В его тоне сквозит притворное беспокойство, но его взгляд прикован к лицу Чана — даже сторонний наблюдатель не смог бы не заметить его измождённый вид.       — Не вырубайся здесь. Я не потащу твой труп в постель       Тишина. Гудит холодильник. Дождь барабанит в окно. Челюсть Чанбина работает, пальцы беспокойно барабанят по столешнице. Внезапно он разворачивается, рывком выдвигает ящик стола и швыряет недоеденный протеиновый батончик рядом с головой Чана.       — Нашел это в твоей куче мусора. На вкус как мел. Всегда пожалуйста.       Он направляется к двери, расправив плечи, но замирает, не успев надеть ботинки. Пауза. Не оборачиваясь, бормочет:       — ...В шкафу есть рамен. Слева. Наверное, просроченный.       Ложь тонка, как бумага: лапша свежая, куплена за час до прихода к Чану на деньги, которые он собирался потратить на сигареты. Выходя, он слишком сильно хлопает дверью, оставляя за собой грязные следы и едва уловимый привкус вины.

***

      Чан не удивляется, когда почти через неделю видит Чанбина в своей квартире. Со лежит на диване, в одежде Чана, закинув ноги на подлокотник ноги. На его губах ухмылка и он приветственно машет рукой.       — Я скоро привыкну, — уныло тянет Чан, подходя к холодильнику.       Чан подозрительно осматривает содержимое, довольно подмечая, что отличается оно от утреннего только отсутствием кастрюли с супом и двух банановых йогурта, которые, впрочем, Чан купил специально для Чанбина, догадываясь, что тот снова придёт, когда его не будет дома.       «Хорошо, что он хорошо поел.»       Чан, на удивление, не отгоняет приятную мысль, краем глаза наблюдая за жующем вишневый батончик Со. Не худой, но определено таким станет, если продолжит слонятся по улицам без денег. Чан знает – Чанбин сейчас безработный. Тот проговорился во сне в прошлый раз, когда у него ночевал.       — Как суп? — спрашивает, закрывая холодильник.       — Как сожаление и соль.       Чанбин лениво указывает на раковину, где стоит пустая кастрюля из-под супа, а рядом с ней лежит одна ложка — вымытая, хотя он никогда бы в этом не признался.       — Отвратительные. Не покупай больше их, — Чанбин притворно кривится, из-за чего с губ Чана срывается смешок.       Ложь была неубедительной: йогурты были свежими, и Чанбин ел их медленно, глядя на настенные часы, глубоко у душе ожидая возвращения Чана.       Чанбин смотрит в карие глаза Чана несколько секунд, раздражённо фыркает и встаёт с дивана. Проходит мимо Чана и вынимает из холодильника белый контейнер. Чан замечает, как краснеют кончики его ушей, и мысленно ухмыляется.       — Попытался приготовить рис... — тихо говорит Чанбин, опуская контейнер на стол. — У тебя плита дерьмовоя!       Чан открывает крышку и хмыкает. Рис и нарезанные морковь и зелень. Просто, но всё равно вызывает урчание в животе. Улыбается, смотря на отвернувшего в сторону окна Чанбина и ставит контейнер в микроволновку. Пока рис греется, Чан смотрит на Чанбина. Его свитер великоват для Со. Широкие рукава доходят до костяшек пальцев и, к несчастью, их невозможно закатать, сразу спадают вниз при движении рук. Воротник слишком широк, оголяет ключицы, которые сейчас Чан видеть не может. Зато видит край синяка и сверлит взглядом. Снова подрался? Где Чанбин вообще ходит, раз постоянно на драки нарывается? Чан переводит взгляд его поясницу и мысленно выругивается. Чанбин натянул свитер спереди, из-за чего ткань теперь облегает его талию. Он, конечно, не такая тонкая, как у его друзей – Джисона и Сынмина – но в прошлом, во времена школы, Чан залипал именно на неё. И даже его друзья об этом не знают. В те времена она была тоньше, за это время Чанбин прибавил в весе, хоть и не совсем сильно.       Микроволновка пиликает и Чан вздрагивает, сразу отводя взгляд. Снова залип? Чёрт.       Берёт палочку и садится за стол. Чанбин запрыгивает на барную стойку, одной рукой обнимая шест и прижимаясь к ней виском.       — Чем ты питался всю неделю?       — А? — Чанбин смотрит на него. — Тебе какая разница?       — Ты сейчас без работы.       — С чего ты взял?       — Ты проговорился во сне в прошлый раз.       Чанбин молча смотрит на Чана несколько секунд.       — Даже если и так, тебе какое дело?       — Так что ел?       Чанбин переводит взгляд на свои бедра и теребит нитку на рукаве.       — Снял номер в мотеле на неделю... — тихо отвечает и добавляет ещё тише — ...на последние деньги.       Чан хмурится.       — Ты ел?       — Да, завтра включён в стоимость, — Чанбин решает не увиливать от ответа. Впервые.       — Не ври.       — Не вру, — Чанбин недовольно смотрит на Чана.       — Неделю?       Чанбин поджимает губы. Сегодня был последний день и денег у него нет. Поэтому и пришёл к Чану. Смотрит на свои бедра, размышляя. По пути к Чану он видел объявление о поиске работников в общепит. Скорей всего придётся позвонить им.       — Могу взять зарядку? — спрашивает через силу. Просить у Чана что-то до сих пор вызывает странное чувство. Отторжение и волнение в одном флаконе.       Чан даже не думает, относя контейнер в раковину.       — Оставайся на ночь.       Снаружи доносится раскат грома. Чанбин не пугается, но крепче сжимает шест. Чан проходит мимо него.       — Дай телефон.       Чанбин смотрит, как Чан вытаскивает зарядку из рюкзака. Хмыкает, вынимая телефон с разбитым экраном, и даёт Чану. Всё равно на нём пароль, бояться нечего. Чанбин пытается не думать о том, что скрывать-то, впрочем, нечего.       Чан ставит чужой телефон на зарядку и возвращается к часть кухни. Включает кран и начинает намыливать грязный контейнер.       — Рис вкусным получился.       Чанбин вздрагивает из-за похвалы и пытается не улыбнуться.       — …Кстати, твоя одежда никуда не годится. Это всё равно что носить бумажный пакет. Она слишком большая. Будто для медведя сшита.       Пауза.       Тише:       — Но рукава… ну, полезные. За салфетками идти не надо.       Он хватает яблоко из вазы с фруктами, которая стоит рядом с его левым бедром, и грубо трëт его о рукав. Демонстративно откусывает, позволяя соку стекать по его запястью. Он слизывает его, притворяясь безразличным, но его взгляд задерживается на на лице Чана. Тот зависает на пару секунд, взглядом проследив за его языком. Фыркает.       — Идиот.       К полуночи Чанбин уже снова лежит на диване, перелистывая один из учебников Чана.       — Ого. Тебе и правда это интересно? Ужас.       Он отбрасывает книгу в сторону, но сначала вырывает страницу с диаграммой, на которую пялился десять минут подряд.       Когда Чан наконец уходит спать, Чанбин остаётся. И это не из-за того, что Чан сказал. Чанбин бы и так остался. Телевизор без звука мерцает, отбрасывая синие тени, пока он сворачивается калачиком на подлокотнике, засунув одну руку под край свитера. Его последние слова перед сном затягивают его в омут:       — …Не привыкай к этому, герой.       Чан пялится в потолок, вспоминая первый визит Чанбина.       Если быть честным перед собой — единственное, что реально оставило опечаток – окурки сигарет и сломанная гитара. Чан не простит этого, потому что это было больно. Но вот испорченные тетради, рюкзаки и одежда его не волнуют особенно.       Обычно Чанбин ограничивался разрисованным листом в тетради и украденной едой. Даже в старшей школе. Драки происходили не настолько часто, насколько могли. Хоть Чанбин и доставал его почти каждый день, но, в основном, это было что-то безобидное. Он вообще драконил каждого ученика, но почему-то именно к Чану приставал больше всего. И Чан даже помнит после чего это всё началось – Чанбин украл у него три сэндвича из рюкзака в младшей школе и Чан позволил ему это, даже не попытавшись вернуть украденное. Лишь улыбнулся ему с другого конца класса. Сейчас Чан понимает, почему Со так поступил тогда. Только благодаря неизвестным связям его друга Джисона Чан узнал в первом классе старшей школы, что родители Чанбина те ещё ублюдки, любящие спустить деньги на алкоголь и сигареты. Не обращали внимание на Чанбина, заставляли его голодать и работать в раннем возрасте. Сделали только два правильных — одно из которых, вообще, спорное — решения: не совершили аборт, хотя стойло бы, если не в состоянии вырастить ребёнка, и позволили ему учится. Не удивительно, что у таких людей вырос такой сын.       Чан закатывается в одеяло и закрывает глаза. Чанбин просто хотел внимания, хоть и просил его в грубой форме. Но, опять же, во всём виноваты его родители, которые, кажется, показывали это самое внимание через насилие и оскорбления. У Чанбина не было друзей, но у него был Чан. А Со знал только грубость.       Перед тем, как уснуть, с губ срывается совсем тихое:       — И до сих пор есть...

***

      Пять дней спустя Чан наблюдает за Чанбином с ленивой ухмылкой, пока тот пытается решить задачу из учебника. Чан лежит головой на подлокотнике, скрестив руки на груди, и смотрит, как Чанбин пишет что-то в тетради, а затем снова останавливается. Тот сидит на полу, на мягком белом ковре, перед журнальных столиком.       Чанбин грызёт кончик ручки, сосредоточившись на задаче, которую, кажется, невозможно решить.       — В школе ты был маленьким математическим гением, Со. А теперь не можешь решить простую задачу с синусами и косинусами?       Ручка щëлкает у него в зубах, пластик проминается под давлением. Чанбин захлопывает тетрадь с такой силой, что кружки с чаем дрожат, а костяшки его пальцев белеют вокруг сжатой ручки.       — О, извините, профессор. Я и не знал, что мы теперь оцениваем травмы ради забавы.       Кидает ручку на столик и сжимает кулаки на коленях, зло смотря на учебник. Уши под растрёпанными тёмными волосами горят красным. Он отталкивается от журнального столика и упирается спиной о диван.       — У тебя ужасный почерк. Наверное, ты неправильно написал уравнение, чтобы вывести меня из себя.       Ложь настолько отчаянная, что повисает в воздухе. Он бросает взгляд на окно, сглатывает и выдавливает из себя:       — Тригонометрия вообще для мазохистов. Настоящая математика на улицах — нужно рассчитывать, как быстро бежать, когда появляются копы.       Но когда Чан не реагирует, Чанбин сдувается. Его плечи опускаются, пальцы скользят по краю столика, затем переходя на тетрадь, Цифры расплываются перед глазами — уравнения, косинусы, синусы — язык, на котором он раньше мечтал. Он с трудом сглатывает, и его голос становится тише:       — …Раньше было легко. Раньше…       Он резко обрывает себя и пинает ножку стола. Ручка откатывается в сторону кружек. Чанбин не тянется за ней. Вместо этого он придвигает к себе учебник и с яростью перелистывает страницы, пока не находит формулу. Хмурится, беззвучно шевелит губами и пальцем обводит шаги.       Внезапно он отбрасывает все в сторону и встает, оперевшись рукой об колено.       — К черту все это. И тебя тоже к черту.       Он направляется к двери, но сначала вырывает лист с уравнением и, плотно сложив его, засовывает глубоко в карман. Его рука задерживается на дверной ручке, а голос едва слышно доносится из-за плеча:       — Кстати, чай у тебя дерьмовый. На вкус как… как жалость.       Хлопает дверь.       Через окно Чан видит, как он стоит у подъезда, прижав лист с заданием к кирпичной стене и яростно царапая его украденной ручкой. Когда ответ приходит, Чанбин не улыбается — просто закуривает сигарету, сжигает решённое уравнение дотла и уходит. Но на следующее утро учебник лежит раскрытым на нужной странице, а на полях нацарапан единственный правильный ответ: неровный, торжествующий, без подписи. Чан усмехатся, переписывая ответ в тетрадь.       Два дня спустя Чанбин возвращается в квартиру Чана. Лежит на диване в футболке и спортивках, зарывшись в одеяло.       Чан фыркает и заходит в гостиную. Бросает рюкзак на пол, снимает свитер и кидает его на плечи Чанбина. Тот не отказывается, что удивительно. Чан мысленно улыбается, когда Чанбин надевает её.       — Зима приближается, — говорит, ставя пакет с продуктами на стойку. — Есть где переждать её?       Чанбин медленно поворачивает голову, и его взгляд пронзает Чана, как лезвие. Вопрос повисает в воздухе, острый и опасный. Он приподнимается на локтях, и одолженный свитер сползает с одного плеча, обнажая свежую царапину на ключице — как всегда, без объяснения причин.       — Что, теперь ты управляешь хостелом? У меня денег нет, извини.       Он ухмыляется во весь рот, но его пальцы впиваются в одеяло, сжимая ткань. Смотрит на Чана несколько минут и падает назад, на подушку.       — Я присмотрел отель. Джакузи. Обслуживание в номере. Завтрак. Всё как надо.       Ложь настолько тонкая, что разбивается вдребезги, когда его взгляд встречается с взглядом Чана.       — Кстати, у тебя паршивое отопление. С таким же успехом можно жить в холодильнике для мяса.       Наступает тишина. Чан захлопывает холодильник, убирает пакет в ящик. К счастью, с отоплением всё нормально, просто Чанбину как всегда не к чему прицепиться и он ворчит на то, что первым придет в голову.       Плечи Чанбин напрягаются, а голос становится тише:       — Почему спрашиваешь? — замолкает на пару секунд. — Ты предлагаешь...?       Вопрос звучит глухо, отчаянно. Он не оборачивается, но его выдает поза — напряжённая, пальцы крепко держать край одеяла.       — Расслабься. Я уйду до первого снега. Не хочу портить твою эстетику.       Чан смотрит на Со, на мгновение поджимает губы, и садится в его ногах так, чтобы холодные ступни Чанбина упирались ему в бедро. Тот не жалуется, но понимает главное:       Приближается зима. И впервые за много лет он боится холода.       — Но, — добавляет Чанбин как ни в чём не бывало, — если ты так отчаянно нуждаешься в компании… Думаю, твой диван не совсем отстойный.       Пауза. Он прочищает горло.       — На время.       Ещё одна пауза на несколько секунд.       — …И купи одеяла получше. Эти на ощупь как наждачная бумага.       Требование — это капитуляция. За окном мимо окна пролетает первая снежинка. Он её не видит. Но и не уходит. Чанбин не уходит в ту ночь. Или в следующую.       Проходит несколько дней. Чан сидит на диване и не реагирует, когда Чанбин падает спиной на диван и кладёт лодыжки ему на бедро. Чанбин напрягается в тот момент, когда его лодыжки касаются ткани чужих спортивных штанов— пальцы ног поджимаются, а затем расслаюляются из-за тепла. Он приходит в себя и усмехается, откидывая голову на подлокотник и глядя в телевизор. Как всегда – не смешное шоу, где люди едят насекомых за деньги.       — Не обольщайся. Твои ноги просто не такие твёрдые, как пол.       Пауза.       Он упирается пяткой в бедро Чан, проверяя границы дозволенного.       — Кроме того, твой диван опасен для здоровья. Следует подать в суд на вашего домовладельца, — Чанбин бегает глазами по экрану телевизора. — Слишком твёрдый, спина каждое утро болит.       Чанбин морщит нос от отвращения, когда мужчина на экране съедает жука, подозрительно похожего на таракана, но не переключает канал. Вместо этого он крадёт пульт с колен Чан и прибавляет громкость, так что комната наполняется наигранным смехом.       — Вот. Теперь это соответствует твоему характеру — раздражает и шумит.       «Из нас двоих именно ты раздражаешь и шумишь.» Чан не говорит этого, но выразительно смотрит на Чанбина, который, впрочем, игнорирует это.       Его ноги остаются на месте. Напряжение давно спало— колени выпрямляются, ступни в носках расслабляются. Он берёт горсть попкорна из миски, которая стоит на полу на удобном расстоянии, и громко хрустит им.       — На вкус как соль и те жуки. Ты пытаешься убить меня?       Ещё ещё одно облачко кукурузы исчезает у него во рту. Чан фыркает.       Когда Чан не поддаётся на провокацию, взгляд Чанбина скользит в сторону. Задерживается. Мерцающий экран отбрасывает тени под его глазами — более тёмные, чем на прошлой неделе. Он отводит взгляд, сглатывая.       — …Если ты будешь шуметь сегодня ночью, я подожгу твои учебники.       Воцаряется тишина. Его ноги тяжелеют, сквозь ткань просачивается тепло. К третьему эпизоду сериала, который в итоге включил сам Чанбин, его голова опускается на подушку, ресницы трепещут. Недоеденный попкорн выскальзывает из его пальцев. Угроза сменяется бормотанием:       — …Я не сплю. Просто… обдумываю стратегию как переписать эту квартиру на себя...       Его дыхание выравнивается. Пульт выскальзывает из его рук и с глухим стуком падает на ковёр. Во сне он упирается ногой в бедро Чан — безмолвная просьба о прикосновении, на которую не может наложить вето даже его гордость. Рассвет находит его всё ещё лежащим там, с лодыжкой, перекинутой через ногу Чана, и лицом, уткнувшимся в мягкую подушку в синей наволочке, которую Чан специально дал Чанбину для сна. Позже он объяснит эту близость «плохим восприятием пространства». Но сейчас диван кажется ему не передышкой, а домом — эту правду он готов прожевать и проглотить, прежде чем признать.       Чан кладёт руку на ногу Чанбина, на сгиб стопы, и согревает холодную кожу. Чанбин чувствует это, но не хочет признаваться в этом даже самому себе. Тепло разливается по телу, словно предательство. Его нога инстинктивно дергается и он приходит в себя. Отдергивает ноги, словно обжегшись.       — Какого черта ты творишь?       Его голос срывается на последнем слове, выдавая его. Он с трудом садится, подтянув колени к груди и поджав пальцы ног в защитной позе. Но призрак прикосновения Чан всё ещё ощущается, согревая его до костей. Он ненавидит это. Ненавидит то, как его предательское тело незаметно придвигается ближе, как тепло просачивается сквозь его поношенные носки. Чтобы скрыть это, он хватает одеяло и накидывает его на голову, словно саван.       — Оставь свой комплекс героя при себе. А то ещё начнёшь вязать мне свитера.       Наступает тишина. Одеяло сползает, обнажая прищуренный глаз. Когда Чан не отвечает, Чанбин медленно разгибает ноги, снова задевая пальцами бедро Чан, на этот раз так, чтобы можно было сослаться на случайность. Он пристально смотрит на телевизор, стиснув челюсти, как будто в рекламе овощерезок спрятаны все тайны Вселенной. Ложится назад, впиваясь пальцами в края одеяла.       Его снова пробирает дрожь. Он стискивает зубы и бормочет в экран:       — У тебя, блин, руки ледяные. Как у трупа.       Ложь. Ладони Чан были горячими, как печь, и от этого воспоминания у него краснеют уши. Он резко сбрасывает одеяло, но через две минуты снова натягивают его до подбородка. К полуночи следующего дня его самообладание даёт трещину. Он закидывает ноги на колени Чана, наслаждаясь украденным теплом, как наркотиком, которому он слишком измотан, чтобы сопротивляться. Его голова падает на подушку, веки трепещут и закрываются.       — …Я позволяю тебе это только потому, что из твоих костлявых коленей получилась тёплая подушка…       Сон настигает его сразу после последнего слова. Его нога дёргается — последний слабый протест — и расслабляется. В голубом свете телевизора его лицо смягчается, а вечная усмешка превращается в умиротворение. Одеяло снова сползает, обнажая едва заметную улыбку в уголках его рта. На рассвете он будет всё отрицать. Но сейчас холод остался лишь в воспоминаниях, а руки бывшего врага кажутся такими родными. Чан смотрит на Чанбина несколько секунд, а затем тихо делает снимок на телефон и сохраняет его в защищённом паролем личном альбоме.