Brave heart

Город. Осень. Дворы пахнут сыростью и пылью. Асфальт, треснувший от времени. Пожелтевшие листья налипли на ботинки. Фелизабетт идёт по мокрому после дождя тротуару. Рюкзак болтается за спиной, в одной руке — пачка жвачки. Её лицо напряжено: день обещает быть таким же скучным, как и вчера. Но тут: Слева, у обшарпанного подъезда, стояла довольно старая женщина, что волочила за собой два здоровенных пакета. — Эй, девчонка! — крикнула она сиплым голосом. — Подойди, помоги бедной старушке! Фелизабетт остановилась, оглянулась. — А ноги у тебя на что? Сама донеси! – злобно крикнула она, но уходить не собиралась. Старуха закашлялась.— У меня позвоночник весь в хлам. Помоги, тебе же не тяжело. Фелизабетт фыркнула, бросила взгляд на небо. — Блять, ладно, похуй. Давай сюда свои мешки с кирпичами. – Она подошла, грубо схватила пакеты. Один чуть не порвался, внутри что-то звякнуло.— Ахуеть.... Это не пакеты, это, блять, а гантели какие-то! Где вы их вообще нашли? – — Молчала бы, — пробормотала старуха и пошаркала к подъезду. Они зашли в дом. Лифт не работал, поднимались пешком. Старуха шла медленно, но уверенно, будто вела её куда-то специально. — Какой этаж? — спросила Фелизабетт, уже изрядно устав. — Пятый. Последняя дверь направо. Хоть бы лестница рухнула, подумала Фелизабетт, но молча дотащила пакеты. У двери старуха засуетилась, достала ключи. — Заходи. Воды хочешь? — Нет. — буркнула Фелизабетт и прошла внутрь. Квартира воняла пылью, кошками и чем-то странным, будто сырость, смешанная с лекарствами. В коридоре тускло горела лампа. Пол — старый паркет, скрипящий под ногами. Фелизабетт поставила пакеты и выпрямилась. — Всё. Я пошла. – Старуха вдруг захлопнула дверь за спиной и обернулась. Глаза её были странно мутные. — Да не спеши ты. Я тебе кое-что подготовила.... — Чё за хунйя? — нахмурилась Фелизабетт. Старуха сделала шаг к ней. В руке у неё что-то блеснуло. Стекло? Осколок? — Ты сильна духом, хоть и грубая. Нам такие нужны.... — Э, алё, ты чё… Но не успела она договорить — старуха резко прыгнула вперёд. Остриё стекла вошло ей в горло... Фелизабетт издала глухой хрип, отшатнулась, но бабка держала крепко. Одной рукой прижала к стене, другой — вдавливала стекло глубже.— Не дёргайся, милая. Сейчас всё закончится. Всё по плану. – В глазах Фелизабетт поплыли стены. Боль жгла, кровь текла по груди. Она уже не понимала, что происходит, но чувствовала, как что-то, холодное и гладкое, проникает внутрь. Как будто стекло растворилось, оставив внутри тяжёлую глыбу... Бабка отступила, и с облегчением в. — Живи. Ещё встретимся. И убежала, так, будто сбросила с себя что-то тяжёлое. Дверь мгновенно захлопнулась, и Фелизабетт осталась одна. Она сползла по стене, держась за горло. Но вместо боли — уже что-то другое. Внутри горело. Что-то чужое начинало двигаться. --- Фелизабетт лежит на полу всё той же квартиры. Глаза закрыты. Руки раскинуты. Под ней засохшая кровь, но она уже не течёт. Всё застыло. Вдруг… дрожь. Незаметная сначала. Листочек у окна чуть качнулся. Потом другой. Третий. И тут — из щелей паркета, из старых горшков, из пыли — начали тянуться растения. Тонкие, зелёные, влажные. Как корни, как лианы. Они несли в себе странный свет. Холодный. Зелёно-голубой. Неестественный. Фелизабетт резко втягивает воздух — судорожно, будто вынырнула из-под воды. — Ч-что за хуйня… Она кашляет, приподнимается. Рот сухой, тело дрожит. На полу темно, но зелёные огоньки растений слегка подсвечивают её лицо. Глаза бегают по сторонам. — Какого хрена… — бормочет она. — Где я? Это что, ад? Или... жива?.. Она трогает шею — и тут же вздрагивает. Там, под кожей, торчит что-то острое, как стекло, только уже не холодное, а тёплое. Оно слегка светится, будто дышит. — Что за… — она пальцем ощупывает его. — Осколок?! Что за пиздец тут происходит!? Фелизабетт вскакивает. Голова кружится, но она удерживается. Смотрит на свои руки — они дрожат, но не от страха, а будто от перенапряжения. Силы слишком много. В груди стучит не сердце, а какой-то мотор. — Так, спокойно... спокойно... — она делает вдох, но тут же вскидывается. — НЕТ, НИХУЯ НЕ СПОКОЙНО! МЕНЯ ТОЛЬКО ЧТО УБИЛИ!!! Я БЫЛА... Я БЫЛА... — она озирается, всматриваясь в стены, в пол, в потолок. — БЛЯТЬ, Я Ж СДОХЛА?! – Тишина отвечает только поскрипыванием досок. Она бросается к двери. Дёргает ручку — открыто. Выбегает в подъезд. Там темно, но её уже не пугает. Страх сменился бешенством, глухим. — Эй, старая шлюха! — орёт Фелизабетт в пустоту. – Ты чё, думала я сдохну и не вернусь?! Я ТЕБЕ ЭТО СТЕКЛО В ЖОПУ ЗАСУНУ, МРАЗЬ!! Ответа нет. Только эхо и старая лампа, моргающая в углу. — Ёб твою мать... — шепчет она и, не теряя ни секунды, несётся вниз по лестнице. Перепрыгивает через три ступени, ноги скользят, локтем задевает стену. Главное — выйти. Она вылетает на улицу, как пробка из бутылки. Улица пустая, ни души. Только фонари шипят, слышен дай собак. Фелизабетт стоит, тяжело дышит, держась за шею. Осколок пульсирует, и чем сильнее её злость — тем ярче он светится. — Нахуй школу, нахуй всё… — выдыхает она. — Мне надо разобраться в этой хуйне, на остальное похуй Она глядит вверх — на окно той квартиры. Оно теперь кажется каким-то другим. Тьма внутри смотрит в ответ. Будто кто-то стоит за стеклом. Смотрит. И улыбается. Фелизабетт плюёт на асфальт и бежит прочь, быстро, не оборачиваясь: — Найду тебя, сука. Найду. И ты мне всё объяснишь… или я тебе шею выверну так, что ты будешь дышать маткой, морщинистая пизда! ---- Дверь хлопает. Ключи летят на пол. Обувь — к стене. Фелизабетт влетает в квартиру, будто её преследует целая армия. Елизавета, мать Фелизабетт, сидит на кухне, в телефоне. Вечерняя передача орёт в телевизоре, пахнет тушёнкой. — Ма! — крикнула Фелизабетт из прихожей, захлёбываясь. — Мам, блять, послушай! Меня тока что зарезали нахуй! — Чего? — Лиза даже не оторвалась от экрана, лишь вопросительно приподняла бровь. Фелизабетт забегает на кухню. Шея в пятнах, лицо белое как простыня. Она вся дрожит. — Меня убили, мать! Старуха ёбнутая! Засадила мне в шею стекло, блядь, а потом… Потом я проснулась, ночью, воняла пиздец!!! Трава прям из пола росла! Я не знаю как я жива, но я жива! У меня эта хуйня под кожей светится! Елизавета поставила телефон, медленно повернулась. Посмотрела. Моргнула. — Ты чё, с дуба рухнула?... — В смысле?! — Ты чего несёшь, Фелизабетт? Тебя кто-то огрел по башке, или ты обдолбалась, что с тобой? — Ма, ты меня слышишь?! Я сказала — меня зарезали, блядь! — Фелизабетт дёргает ворот кофты, показывает светящийся салатовым след у ключицы. — ЭТО ЧЁ, ПО-ТВОЕМУ? УКРАШЕНИЕ? — Ну и нахуя ты это себе туда вшила? — мать закуривает. — Ты с кем вообще водишься, а? Опять в этом своём долбаных игрульках сидела, да? Все мозги всосало. — Это не шутка, мать! я тебе щас РАССКАЖУ: Я лежала мёртвая, я пахла как сука пыльная морговская салфетка, А потом меня подняла ёбанная еленая трава, Которая росла из хрущёвки!!! Мать встала, медленно подошла. Посмотрела в упор. — Ты чё, реально думаешь, я поверю в этот бред? Фелизабетт, тебе четырнадцать лет, ты всегда была странной.... Но сейчас ты переходишь все границы. Иди сходи за молоком. — …чё? — Я сказала — возьми деньги, спустись в магазин и купи молока. Или будешь есть свои зелёные корни с подоконника, раз уж они у тебя теперь из головы растут. Фелизабетт молчит. Глядит на мать, и злобно вдыхает — Ты серьёзно? — тихо спрашивает она. — Я тебе всё вывалила, а ты мне — «иди в магазин»!? — А что мне делать? Вызвать шамана, чтоб он из тебя стекло вытащил? Ты несёшь всякий бред, я устала, я весь день с бабами на работе, а ты тут приходишь, как будто сериал посмотрела. – Фелизабетт стоит, будто вкопанная. — Ладно, — говорит она, голос у неё дрожит, от злости — Я схожу. Только потом не удивляйся, если я домой не вернусь! — Не вернёшься — и хер с тобой, — бурчит мать, идя обратно к телевизору. — Скажу, что сбежала к этим своим шизикам –Дверь снова хлопает. На этот раз сильнее. От резкого удара с потолка сыплется пыль. ---- Вот она — Фелизабетт. Убитая, воскрешённая, посланная за молоком. Но она идёт, как будто на войну. Идёт не просто по улице — по тонкой грани между собой прежней и чем-то новым, диким, неясным. Ночь. Фонари — как мёртвые глаза. Всё освещают, но ничего не видят. Асфальт — мокрый, как будто кто-то его облизывал, а не дождь прошёл. Фелизабетт идёт по тротуару, с пакетиком молока в руке. Пинает камни. Они катятся вперёд, в лужи, в темноту. И никто, блядь, даже не знает, что она — воскресла. — "Иди сходи за молоком", — пробормотала она в голос, копируя мать. — Охуенно. Меня только что прирезала сумасшедшая бабка, а теперь я иду за молоком, ахуеть. – Прохожих почти нет. Где-то во дворе курят пацаны, она проходит мимо. Один смотрит на неё — взгляд задерживается на секунду, но не на стекле. Он просто думает, что она злая или психованная. А ей — нет дела. — Сдохни, — бросает она ему под нос. — Чё? — Иди нахуй, — уже громче. Парень хочет что-то сказать, но передумывает. Её лицо слишком… не то чтоб страшное, просто отключённое. Как будто ей реально всё равно, кто он и что он скажет. Он отходит, и она идёт дальше. Магазин — круглосуточный. Белый свет бьёт в глаза. Внутри — дед на кассе, жующий семечки, и девка за прилавком с унылой рожей. Фелизабетт берёт молоко. Самое дешёвое. Бросает на кассу. — Тридцать девять, — равнодушно говорит кассир. Фелизабетт достаёт мятую купюру. Отдаёт. Получает сдачу. Всё, как у всех. Как будто ничего не случилось. Как будто её не вскрыли, как свинью. Как будто мир не гниёт изнутри. Она выходит. Снова пинает камень. Он с треском отлетает в забор. — Все, блядь, живут, как будто так и надо, — шепчет она. — Как будто небо не висит на соплях. Как будто они не знают, что всё хуйня. Что ты можешь умереть, воскреснуть и никому до этого нет дела. Она идёт. Ветер треплет волосы. Шея зудит. Стекло внутри будто тлеет, но рана уже почти закрылась. Кожа затянулась, остался только шрам, похожий на трещину на зеркале. Чуть светится в темноте, но только если присмотреться. Фелизабетт трогает его пальцами. — Вот так просто, да? Никаких суперспособностей. Ни хера. Просто живи дальше. Как будто тебя не резали. Как будто ты не проснулась в цветах, блядь, как Венера из грязной ванны. Она встаёт перед дверью подъезда. Долго не может нажать домофон. Смотрит на табличку, на облезлую краску, на ржавую ручку. — А если я не нажму — что будет? — шепчет она. – Может, всё нахуй исчезнет? Может, я и не воскресла? Может, я до сих пор там валяюсь, а это всё просто глюк? Она нажимает кнопку. Дверь открывается с жужжанием. Поднимается. Дом тот же. Свет мигает. Лестница скрипит. Всё говно на своих местах. Матери нет, видимо, уже легла спать. Фелизабетт делает шаг через порог. — Молоко, принёсшая воскресшая хуесоска вернулась, — кидает она в пустоту, и уходит в комнату, захлопнув за собой дверь. Садится на кровать. Тихо. Только дыхание. Пальцы снова ложатся на стекло под кожей. Оно не болит. Оно есть. ---- Фелизабетт лежала на кровати, уставившись в потолок. Свет выключен, только телефон изредка моргнёт уведомлением. Внутри — стекло. Тупо пульсирует, будто сердце не её, а чьё-то чужое, завязанное на венах. Она прикрыла глаза, но заснуть не смогла. Что-то было не так. — Странно, — пробормотала она. — Где эта, блядь, матушка моя? Мать. Она ведь не вышла ни разу. Ни покурить, ни покричать, ни сказать, что «молоко хреновое». Тишина. Слишком длинная. Слишком липкая. Фелизабетт села. Посидела. Прислушалась. Нет звуков. Даже телевизора. — Ёба... — тихо выдохнула она. Поднялась. В коридоре темно. Дом как будто замер. Ни шороха. Ни скрипа пола. Будто само здание затаило дыхание. Фелизабетт медленно подошла к двери спальни матери. Положила руку на ручку. Придержала дыхание. Пальцы дрожали, но не от страха — от ощущения, что за этой дверью что-то чужое. Она открыла. Спальня погружена в темноту, но не ту, обычную — другую. В ней будто нет воздуха, только вонь, липкая и гниющая. И свет из окна — больше не желтоватый, а серо-белый, как от луны, которой уже тысячу лет. И на кровати — Елизавета. Лежит, глаза закрыты. Лицо спокойно. Как будто бы спит. Но не дышит. А над ней — он. Чудище. Не человек. Не демон. Что-то между. Морда вытянутая, кожа как глина, пятна, шрамы, глаза нет — только чёрные впадины, будто кто-то выжег их изнутри. А язык длинный, как ремень, шершавый, слизкий — он облизывает шею её матери. При этом — тихо. Слишком. Ни капли звука. Всё будто выключено. — Бля... — только и сказала Фели. И в тот же миг всё мало во тьму. Пол, стены, потолок — всё исчезло. Чёрнота. Полная. Бесконечная. И в этой черноте — только две фигуры: Фелизабетт и монстр с её матерью. Но теперь чудовище — белое очертание. Светящееся, но не как ангел. Скорее, как кость, как пыльная, прожжённая в рентгене фигура. А внутри его руки — осколок. Такой же, как у неё. Только серый. Грязный. Мёртвый. Похожий на дым. У Елизаветы ничего нет. Ни стекла. Ни света. Она просто... тело. — Что ты такое? — прошептала Фели. Чудище не отвечает. Оно гладит Елизавету по щеке. И в его движениях нет ни страсти, ни жестокости... Как будто она — вещь. И он её держит. Фелизабетт чувствует, как её сердце сжимается. Воздуха нет. Всё горит изнутри. — Отойди от неё… — говорит она, сжав кулаки. — Слышь, пидор космический, отойди! – Монстр чуть поворачивает голову. Он смотрит на неё. Или в неё. И вдруг… его осколок начинает пульсировать. И в этот момент — Стекло в шее отзывается. Боль. Резкая. Будто между ними связь. Будто эти два куска знают друг друга. — Не трогай мою мать, урод! — орёт Фелизабетт, срываясь. Она делает шаг вперёд. И тут всё возвращается. Комната. Кровать. Стены. Шторы. Мать — одна. Спит. Или… притворяется. Монстр был там. Стекло у неё в шее снова пульсирует. И горит. Будто говорит: это не сон. Фелизабетт стоит. Молчит. Дышит тяжело. — Так, — шепчет она. — Всё, пошло всё нахуй. Я не могу. Я не хочу этого видеть. Это какая-то... Это не моё! Это не моё! Она вылетает из комнаты, захлопнув дверь, и забивается под одеяло у себя. Не из-за страха — а потому что она чувствует, что видела настоящее, а всё остальное — враньё. --- Фелизабетт лежала под одеялом, как в капсуле. Пот стекал по шее, стекло под кожей — пульсировало. Глубоко. Странно. Будто рядом... второе. Будто кто-то медленно приближался, нес своё ебучее присутствие в комнату, где не должно быть никого. Она сжала зубы. Дышала тяжело. — Только не сюда, сука… только не сюда… — шептала она. И тогда — скрип. Дверь открылась. Медленно, с подвыванием. Как будто царапнули по металлу ногтем. Света не было. Но она видела. В проёме — Он. Не силуэт, не человек, не зверь — мерзость на ножках. Спина выгнутая, кожа будто заплесневелая. Длинные пальцы, скрюченные, как у дохлой курицы. И глаза — нет их. Только дыры. Чёрные, как дно вселенной. Он заходит. Не торопясь. Каждый шаг — с хрустом. Фелизабетт отступает, прижимается к стене. Одеяло срывает с себя, будто оно уже бесполезно. — Кыш отсюда! — орёт она. — Свали, мудень!! А он — улыбается. Ртом, в котором зубы, как осколки. Неровные, серые, будто слеплены из стекла и пепла. Голос у него, как слизь на стенке раковины. Противный, шипящий, мерзкий: — Осколочек… отдай… деточка… — Он не твой… он мой… он в тебе — случайно… ошибочка… — Пошёл НАХУЙ!!!! — орёт Фелизабетт от страха. — Тебе станет легче… — шипит он, делая ещё шаг. — Он жжёт… он чужой… тебе будет больно… ты сойдёшь с ума… я спасу тебя… просто отдай… — Сдохни, блядь! — она хватает лампу с тумбочки и кидает в него. Но она — пролетает насквозь. Он — не совсем здесь. Он — между. Тень. Отголосок. Но реальный, сука. Он чувствуется. — Отдай… и я уйду… — бормочет он, подходя ближе. — Ты мне не нужна… мне нужен только он… тот, кто внутри тебя... – Фелизабетт отступает к окну. Рука на стекле. Хочется выпрыгнуть — лишь бы не слышать его вонючий голос, который скребёт по мозгу, как тараканы. — Ахуеть! — срывается она.— Пошёл НАХУЙ! Монстр вдруг замирает. Его рука, вытянутая к ней, — дрожит. В ней — серый осколок. Он светится… по-другому. Не тепло, не жизнь. Он… тянется к её осколку. Фели чувствует, как в шее будто кто-то шевельнулся. Под кожей — движение. Тяжесть. Дрожь. — Если не отдашь… он сожрёт тебя… — шепчет монстр. — Он раскроется… ты станешь ничем… или им… – И в этот момент Фелизабетт видит: позади монстра, за его спиной, там — она сама. Мёртвая. На полу. С горлом, перерезанным стеклом. Лежит. В той же позе, как в квартире той старухи. — Это что? — шепчет она. — Что это такое? Это я? Или я сдохла?.. Я бля сплю!? Монстр приближается. Шепчет в ухо: — Это будущее… если оставишь его себе… — Ты не выживешь… ты треснешь… развалишься… он слишком сильный для тебя… — Ты просто тёлка с грязной душой и злобной мордой… — Мне то похуй, забирай нахуй свой ебучий осколок! – И вот она тянется. Уже почти касается шеи. Но в шее — жжёт. Осколок — горячий. Как будто сдерживал чудище. Как будто боролся за неё. У неё было очень сильное предчувствие, что осколок отдавать нельзя.... Она дышит часто, тяжело. Подходит к зеркалу. Смотрит на себя. Пальцем проводит по следу стекла. И кричит: — Пошёл ты, сука… не отдам… даже если сдохну второй раз! --- Комната погружена в глухую тьму. Ни звука. Ни уличного света. Только пульс стекла под кожей. Громкий. Как второй пульс сердца. Фелизабетт сидит у стены. Смотрит в тишину. Не двигается. В ней — тяжесть, как будто рядом кто-то невидимый. И тогда — Скрежет. За спиной — шаги. Вибрация пола. Фелизабетт оборачивается, и... Он стоит за ней. Монстр, сгорбленный, но быстрый. Руки длинные, как мачете. Пасть перекошена, из неё тянется язык, изуродованный, как кабель. В глазницах — чернота, из которой будто тянутся тени, шепчущие: — Отказалась… твоя ошибка… я возьму… силой… – Он кидается. Без лишних слов. Не театрально. По-животному. Как зверь. Фелизабетт не успевает. Не может. Она только приподнимает руки, чтобы прикрыться — и мгновенный удар. Он бьёт её так, что она влетает в стену. С глухим Бам!!!. Плитка отваливается. Обои рвутся. Вмятина остаётся, как след от тарана. Она падает. Пульс замедляется. Сознание проваливается, как будто кто-то выкрутил ручку громкости на ноль. Тишина. Монстр приближается. Шаг за шагом. В руке — его осколок, пульсирующий всё сильнее. Он поднимает его. Наклоняется над безжизненной Фелизабетт. — Твоё… моё… моя плоть заберёт твою… – Он поднимает когтистую руку — добить окончательно, и достать осколок. И в этот миг – Из стен, из пола, из плинтуса растут лозы. нежно-зелёные, плотные, как мышцы. Они обвивают его моментально. С треском. С хрустом. Плотно, с яростью. Монстр вырывается, орёт мерзко: — Они не должны! Я сильн..!! ААААААА!!! – Лозы стягиваются. Хруст. Его грудная клетка трескается. Голова сгибается, как стеклянный прутик. Он лопается изнутри. Разлетается кусками — и превращается в пыль, которая повисает в воздухе и исчезает, будто его никогда не было. И тогда… из окна. Шаги, тихие, уверенные В комнату, через окно входит незнакомка. Высокая. Шатенка. Кожа смуглая, будто загоревшая навсегда. Волосы — длинные, волны до талии. На ней — чёрное пальто, простое, но плотное. Лицо спокойное, но глаза — видели многое. Она подходит к лежащей Фелизабетт. Склоняется над ней. Лозы, что только что разорвали чудовище, плавно исчезают, уходя в трещины пола. — Здравствуй, — говорит девушка, и голос у неё тихий, низкий, как будто шелест травы ночью. — Ты меня слышишь? Фелизабетт еле приоткрывает один глаз. Лицо в пыли, губа рассечена, дыхание хриплое. Она смотрит… долго… и, напрягая последние силы, показывает палец вверх. — …заебись, — хрипит она еле слышно, и теряет сознание. Голову откидывает набок, всё гаснет. Незнакомка молчит. Смотрит на неё. Потом выпрямляется, бросает взгляд на потолок — будто ждёт кого-то или чувствует, что это только начало.