Brave heart

Тусклый свет. Комната перевёрнута вверх дном. У стены валяется упавшая тумбочка, куски разбитого стекла от лампы, пыль в воздухе после взрыва монстра.... У двери — сидит Фелизабетт, укутанная в плед, губа разбита, в руке пакет со льдом. Рядом — стоит та самая незнакомка. Спокойная, и уверенная. — Меня зовут Флора. — сказала она ровно. — Я Хранительница природы. Последняя… или почти последняя из фей-защитников. Мы защищали баланс между живым и гниющим, пока в мире магии не случилась великая трагедия, в последствии чего пострадали почти все феи Хранители... – Фелизабетт приподняла бровь. Лёд с пакета чавкнул в пальцах. — Ты сейчас сказала, что ты… фея? – — Да. – — Боже ты мой… — она откинулась на спину, закатила глаза. — Ахуенно. Я реально поехала. Всё бля, меня ёбнули об стену, я словила галюны, теперь вижу фею… ещё скажи, что ты из волшебного измерения, да? – Флора ничего не ответила. Она стояла, руки за спиной, как учитель, только молчаливая. Смотрела на Фелизабетт, как на важный элемент, а не как на девчонку с отбитым боком. — Не, ну правда, — продолжала Фелизабетт, с усмешкой. — Ты ж серьёзно. "Фея". Может, ты и единорогов разводишь? Или у тебя ещё есть магическая пыльца, чтоб я взлетела к звёздам и забыла, как у нас школьники за гаражами ебутся? Флора тихо вздохнула. — Я понимаю, что ты в шоке, — Только начала она, но её прервали. — Нет-нет, ты не поняла. Я — ёбнулась, мать была права! — Фелизабетт встала, шатаясь, но явно раздражённая. — Меня убили, я воскресла, у меня в шее стеклянный, ёб твою мать нарост. И теперь ты, волшебная пизда! Втираешь мне про фей, магию, и баланс. — Фелизабетт схватила куртку. — Я пошла. Мне в психушку надо ложиться. Пусть мне там нейролептиков накапают, может от тебя отвяжусь. — Фелизабетт. — Нежно произнесла Флора. — Если это галлюцинация, тогда что за монстра ты недавно увидела? Ты сама себя вмазала в стену, да? Сама себе в шею вонзила стекло? — Это всё — Моя шиза! — Громко заявила Фелизабетт. — Я просто в коме. А ты — плод моей ёбнутой фантазии! Может, ты вообще медсестра, а не фея!! — Фелизабетт прикусила палец, сгрызая ноготь на руке от волнения – А говорила мне мамка: Не жри так много дешёвых кириешек! Отравишься, и сдохнешь!!! Видимо была права, почему я её не слушала! — Флора посмотрела в угол. Слегка повела рукой. Ладонью вверх. И из пола — плавно, мягко — вырос цветок, как будто его там закопали недели назад. Только быстро. За секунду. Стебель — тёмно-зелёный. Бутоны алые. Всё настоящее. И пахнет свежестью, землёй. — Я не прошу верить, — сказала Флора спокойно. — Но отрицать — глупо. Ты уже изменилась. Ты уже носишь осколок, который не должен был тебя принять. А монстр, что хотел его забрать, пришёл не случайно. Фелизабетт замолчала. Смотрит на цветок. Смотрит на Флору. Смотрит на кладёт руку на ключицу, где стекло под кожей снова пульсирует. Лёгкое тепло, как от сердца кого-то другого, не её. — Я ёбнулась… — прошептала она. — Может быть. — мягко ответила Флора. — Но с тобой случилось больше, чем просто удар в голову. – Фелизабетт присела. Потёрла лицо. Помолчала. — Слушай, если ты фея, может, у тебя есть чё покрепче, чем чай? Типа валерьянки? Или, блядь, волшебного наркотика? – Флора улыбнулась. — Тебе просто нужно отдохнуть. Мы поговорим утром. А пока… ложись. И постарайся не умереть во сне. Хотя бы до завтра. Фелизабетт снова показала палец вверх. — Да… ахуенная идея. Она повалилась на диван. Не потому что хотела. Просто потому что всё тело, разум, и душа не тянули. Цветок продолжал стоять в углу. Без света. Без горшка. Просто так. Как подтверждение, что реальность — может быть вообще не та, к которой привыкли. ----- Утро. Свет из окна — сероватый, унылый, как после дождя. Птицы не поют — или не слышно. Фонари ещё не выключили. Мир будто в растерянности, как и сама Фелизабетт. Она резко садится на диване. Волосы в разные стороны. Одеяло сползло. В висках стучит. Сердце хреначит, будто она только что снова воскресла. Глаза бегают по комнате. — Бля… — шепчет она. — Опять жива. Всё кажется слишком обычным. Как будто ночью ничего не было. Ни монстра, ни лоз. Ни этой загадочной Флоры, только она... Живая, и этот чёртов цветок, стоящий у стены. Она встаёт. Подходит. Цветок — на месте. Не завял. Не исчез. Пыль на полу — та же. Сломанный карниз от занавески — на полу. Значит, не приснилось. Фелизабетт вдруг вспоминает: — Мать! Она мчится через коридор босиком. Дверь спальни — распахнута. Кровать — пустая. Наволочка скомкана, подушка на полу. Рывок в ванную. Никого. В туалете: пусто.— НЕТ… — пролетает в голове. — Нет, сука, только не это… И тогда из кухни — тупой, знакомый звук сериалов из Фейсбука. Фелизабетт вбегает, сердце колотится, будто вот-вот выскочит. На табуретке сидит мать. В старой футболке с пятном. Волосы заколоты прищепкой. В руке — телефон, она скроллит ленту. На столе — пепельница, недопитый чай, пара крошек. Фелизабетт замирает. Елизавета поднимает взгляд. — Ты чего, блять, как ошпаренная? Фелизабетт молча кидается к ней, и обнимает. Сильно, как будто от этого зависит её жизнь. — Эээ… — мать застывает. — Чё за херня?.. Может, мне всё таки стоит не курить при тебе? Фелизабетт молчит. Не может сказать ни слова. Просто прижимается. — Бля… — мать выдыхает. — Ты с ума сошла, что ли? Ты мне мозги вчера выносила, а теперь обнимаешься? Может, тебя реально приложили, а? Давай-ка я тебя в травмпункт отведу? Голову проверим. — Фелизабетт отстраняется. Смотрит на неё. Впервые за долгое время внимательно. Мать — как обычно, Уставшая, вечно телефоне. Ничего сверхъестественного, но теперь в ней есть… Что-то другое. Что-то хрупкое. Уязвимое. — Просто… — тихо говорит Фелизабетт — я подумала, что ты... Ай, забей. — Ну ты и ебнутая. — Фыркает Елизавета, но на секунду отвлекается от телефона. — Погнали лучше пожрём что-нибудь. Яичницу? — Да… — выдыхает Фелизабетт. — Давай. Она садится за стол. Смотрит, как мать копается с сковородкой, матерясь из-за масла. Всё вроде нормально. Но у неё внутри стекло. И у неё в голове — Флора. И этот цветок у стены всё ещё растёт. А это значит — всё только начинается. ------ День начинался, как обычно: Унылый, и почти бессмысленный. Фелизабетт села за парту Учитель вонял перегаром и скукой. Одноклассники тупили, кто в телефонах, кто в свои тетради. Никто не знал, что через десять минут одному из них разорвёт голову, а Фелизабетт окажется лицом к лицу с чем-то, от чего люди умирают ещё до того, как поймут, что это было. — Итак, тема урока: плесень, и её свойства… — начал учитель, ковыряя нос. — Да ты сам как плесень... — недовольно проворчала Фелизабетт, засунув ноги на соседнюю парту. — Ещё одно слово — и выйдешь, Фелизабетт! — Да я и так выйду. Из окна, если ещё три минуты эту поебень буду слушать. Класс захихикал. Кто-то щёлкнул ручкой. Кто-то (И Фелизабетт в том числе) рисовали мужские гениталии в тетрадке. Всё по стандарту. Фелизабетт чувствовала себя, как всегда — чужой среди клоунов. Но в тот день у неё было ощущение, будто кто-то смотрит. Не из окна. Изнутри. Прошло минут пять. Коби, человек с задней парты, лениво ковырял скрепкой под ногтем. Тупой, вонючий, всегда шептавший про «взорвать школу». И вдруг — Хлоп. Звук, будто в мешок с мясом кинули петарду. Фелизабетт сначала подумала, что кто-то что-то уронил. А потом увидела его без головы. Просто... Не было головы. Одна секунда он сидел, другая — от шеи вверх только фонтан крови. Позвоночник торчит. Кровь на доске, на занавеске, на чёлке у Киры, которая сидела впереди. И всё замерло. Пять секунд — тишины. Никто даже не вскрикнул. Только капнье крови по полу. А потом — ад. Кричат. Визжат. Кто-то рвёт себе рубашку, кто-то падает. Парни швыряют парты, школьники несутся, пинают друг друга. Учитель блеванул на ботинки и упал. Кто-то ударился головой об косяк. А Фелизабетт — стояла. Как вкопанная. Когда все убежали, Фелизабетт смотрела, как кровь капает на пол, как мясо Коби шевелится, как будто он не понял, что умер. И только подумала: — Это чё, блядь, опять? И она уже хотела выбежать, уже даже шагнула к двери — Но её остановило что-то, чего не было видно. В один миг её тело сжалось, как будто резко накинули удавку из воздуха. Она захрипела. Пальцы выгнулись. Ноги подогнулись. Её тянуло назад, в чёрное. Прямо из класса. Стены посерели. Люди замерли, как статуи. Всё застыло. И тогда — она появилась. Из угла класса. Из тени. Сначала как силуэт. Потом — как реальность. И это не человек. Женщина? Нет. Чудовище. Огромное. Под потолок. Кожа будто сгорела, и слезла, оставив чёрную ткань мышц. Лицо — пустое, только рот. Из головы торчат три тонких волосины, длинные, как нити палача. Грудь — голая. Не женская, а как у старой куклы, из 50-го выпуска И она заорала. Голос сорвал краску со стен. Воздух вздрогнул. Уши заложило. — ОТДАЙ МНЕ ОСКОЛОК, СУЧКА!!! И в этот миг всё исчезло. Школа, стены, кровь — всё провалилось в чёрноту, лишь белое очертания этой твари. На горизонте снова этот грязно-серый осколок, как в прошлый раз. Он горит, как пепел. Тянется к ней. И внутри — ужасная дрожь. Как будто он вытягивает душу через глаза. Фелизабетт еле дышит. Всё тело горит. Сжимается. Её держат, она не может пошевелиться, но… Она чувствует свой осколок в шее: Он греет. Он в ней. Она смотрит на эту тварь. Мерзкую. Чёрную. Которая уже вытягивает руку с когтями, готовясь вырвать осколок. И Фелизабетт кричит, зло, громко, с мёртвой яростью. — А повежливее нельзя? Пошла нахуй!!! – И в этот момент — всё взрывается. ------ Она лежит на полу класса. Пол холодный, линолеум твёрдый, пахнет кровью, гарью и чем-то... нездешним. Свет через окна почти не пробивается — будто весь мир стал на пару тонов темнее. Пусто. Тихо. Ни крика, ни звука. Только приглушённый скрип, будто кто-то ногтями проводит по стеклу с той стороны стены. Фелизабетт не двигается, она не может. Руки сдавлены, как будто их обмотали невидимыми верёвками. Ноги — как из камня. Дыхание поверхностное. Лёгкое дрожит. Ей страшно. По-настоящему. Это не шиза. Не кошмар. Это реальность, в которой тварь из тени действительно существует. Она чувствует, как что-то рядом. Где-то между доской и окном — движение. Скользящее, мерзкое. И тогда он выходит. Монстр. Высокий. Сутулый. Лицо нечеловеческое, будто кто-то пытался слепить его из мокрого пластилина. У него нет глаз, но он видит. Нет губ, но он улыбается — растянутой, мясистой трещиной, из которой капает тёмная жидкость. Она голая, но не как человек. Её тело — сросшееся из веток, гнилых мышц и чего-то скользкого. Она дышит, и с каждым вдохом воздух в классе становится тяжелее. Он подходит ближе, а Фелизабетт лежит, связанная. И страшно не только от того, что она не может убежать, а от того, что в какой-то момент ей стало всё равно. Просто... "Ну, вот и всё." — Отдай мне... осколок... Дай... — говорит монстр низким, глухим голосом, из-за которого хочется вырвать уши. Фелизабетт смотрит на него. на глазах — ни слёз, ни мольбы. Только ненависть и злость, завёрнутая в страх. — Сначала — пососи, — выдыхает она сквозь зубы. — Уродка ебучая. Монстр останавливается. Она злиться. Она вытягивает руку — длинную, тянущуюся, как щупальце. Магия монстра, что держит её, начинает сжиматься. Фелизабетт не может даже закрыть глаза. И вот в этот момент… Щелчок. Где-то внутри. В районе шеи. Осколок вспыхивает. Свет. Не резкий. Не агрессивный, а тёплый, живой, салатового цвета. Как свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев. Как дыхание весны. Как жизнь, которая не сражается — она просто не даёт себя убить. Свет течёт по её рукам. Из ладоней — мягкое свечение. Оно не обжигает, не рвёт. Оно растёт, как цветы сквозь бетон. И вдруг… Лепестки. Из её пальцев — струи листвы: Цветы, листья, пыльца. Они вылетают из рук, разворачиваются в воздухе, обвивают её запястья, лодыжки, грудь. Не больно. Магия той твари начинает трескаться. Как сухая грязь под дождём. Лозы Фелизабетт высвобождают её. Она поднимается — медленно, как будто заново родилась. Свет из рук освещает стены, доску, даже воздух дрожит. Монстр делает шаг назад. — Не ожидал, мразь? — выдыхает она. — Ну извини. У меня тут... апгрейд. Он снова тянется. Он ещё пытается что-то сделать. Но Фелизабетт поднимает руку. Ладонь пылает, из неё выходит ветвь, вся в цветах, и светящихся листьях. — Я тебе чё, дрова сдать пришла? Пошла на хуй. Она резко махает рукой — и ветви, как плети, врезаются в грудь монстра. Взрыв света. Она орёт. Не как человек. Не как животное. Как... пустота, которая больше не может жрать. А Фелизабетт — стоит, тяжело дышит вены на руках светятся. На коже — пыльца. Вокруг — осыпаются лепестки. И тишина. Только сердце, бьющееся где-то в горле. — …что за пиздец… — выдыхает она. Фелизабетт дрожит. Колени расползаются по мокрому бетону, руки вытянуты вперёд, с ладоней ещё стекают нитью остатки того, что вырвалось секунду назад.... Свет, листья. Мягкая, тёплая, почти живая энергия, выстрелившая не потому что она — фея или волшебница, а потому что… Что-то внутри испугалось сильнее, чем она. Монстра отбросило назад. Она ударилась о стену классп, как кусок тухлого мяса, кой она и является.... Хлопок! Дребезг кирпича. Пыль. Фелизабетт — на полу. Потеет, хрипит, трясёт руками. Она не может поверить, что сделала это. Она не знает, как. — …я… чё?.. чё это было, нахуй?.. — сипит она. Тошно. Рвёт в горле, слизи столько, что она захлёбывается. Глаза щиплет. Слёзы бегут, хоть она и не понимает, плачет или это просто организм орёт “умирать рано”. — …я чё, блядь… маг?.. я… ёбаный маг, что-ли?.. — с истерическим смешком, переходящим в кашель. Она смотрит на руки, на грязные, с ободранными пальцами, с кусками травы, цветов и Пылью от стен. На ладонях уже ничего нет. Свет погас. И тут — тихо. Очень. Слишком... Фелизабетт напрягается. Каждая мышца, каждая дрожащая связка в её теле чувствует, что это не конец. И она оборачивается. Сцена перед ней — будто из мясного ада. Монстр… Встал. Не просто поднялся. Разорвал себя изнутри. Позвоночник крутится. Сухожилия трещат. Он будто ломает себя, вытягивается, перерождается во что-то более ужасное. На его шее — вырастают шипы. Из рта — дым. Глаза… точнее, то, что от них осталось — теперь дыры, пульсирующие серым светом. — …нет, блядь, нет… — Фелизабетт пятится. — …ты должен был… ты должен был сдохнуть… ТЫ, СУКА, ДОЛЖЕН БЫЛ СДОХНУТЬ!!! Она почти кричит, почти рыдает, а голос — срывается в визг. Монстр поворачивает голову. Медленно. Так, как поворачивает мертвец, услышавший шаги. И — идёт. Скоро. Уверенно. Прямо к ней. Фелизабетт орёт. — НЕТ!!! НЕЕЕТ, СУКА, НЕТ!!! НЕ НАДО, НЕ НАДО, БЛЯДЬ!!! Я НЕ ХОЧУ!!! Она ползёт назад, и падает набок. Дрыгает ногами как ребёнок, которому мерещится чудовище из шкафа. Только тут — это не воображение. Он подходит. Стоит над ней. Фелизабетт, лёжа, машет руками, как будто может его отогнать. — НЕЕЕЕТ!!! ПОМОГИТЕ, БЛЯДЬ!!! ХОТЬ КТО-НИБУДЬ!!! Я НЕ ХОЧУ!!! МАМАААААААААААААААААААА!!! Монстр поднимает руку. Пять когтей, покрытых серой жижей. Они скрипят друг о друга, как ножи. А между пальцами — Сгусток. Серый, тяжёлый, как будто собранный из плесени, ржавчины и гнева. Он тянется. Пульсирует. Живой. Монстр — замахивается. Секунда. Момент. Фелизабетт всхлипывает, закрывает лицо руками, пятится, орёт. — Я ПРОСТО ДЕВОЧКА!!! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! Я ТОЛЬКО ВЕЧЕРОМ КУПИЛА МОЛОКО, ТЫ, БЛЯДЬ!!! Я ДАЖЕ ДОМА НЕ ПОЕЛА!!! НЕ НАДООО, НЕ НАДО!!! И тут — удар. Мир распадается на куски. Хлоп! Пищащая боль. Свет в глазах — миг, а потом тьма. Фелизабетт отлетает, как тряпичная кукла. Асфальт, камень, глухой стук. Тело бьётся, падает, Скользит. Животная тишина. Она не двигается, пусто. Только ветер. И Фелизабетт — среди обломков, мокрой земли, и своей крови. Всё. Никакой магии, никакой защиты. Монстр ещё жив. Фелизабетт жива — но почти. Она лежит, смотрит в небо. Медленно, судорожно дышит. —В пизду всё… — шепчет она, захлёбываясь в собственной крови. И теряет сознание. Вот теперь ты задал жару, братан. Точка максимального ужаса, абсолютная безысходность — и в самый последний миг, когда Фелизабетт уже почти умерла, почти смирилась, почти попрощалась с этим миром, появляется она. Флора. Асфальт — мокрый. Небо — тяжёлое, серое, как свинец. Всё гудит от боли. Фелизабетт лежит. Тело — одна сплошная боль. В глазах — двойное, мутное, расплывчатое. Нос заложен кровью, губы порваны. Грудь дёргается в судорогах. Она не может пошевелиться, но она слышит.... Скрип. Хруст. Идёт. Монстр. Она не торопится, она уже почти выиграла. Он видит перед собой маленькое, надломленное тело девочки, которая орала, брыкалась, материлась, а потом замолкла. Он встаёт над ней. Поднимает руку. И вдруг — небо трещит. Но не гром. Что-то другое. Что-то… из земли вылезли восемь лоз: Толстые, вьющиеся, как змеи. Из трещин в бетоне. Из стен. Из мусора, из тени. Они вылетают, как пули. Монстр поворачивает голову, Слишком поздно. Лоза толщиной с бедро человека обвивает его шею. Вторая — ноги. Третья — торс. Он не успевает взвизгнуть, не успевает взвизднуть, не успевает даже дёрнуться, лозы слишком быстрые... Они сжимают. Скорее — разрывают. Хрясь! Голова — лопается, как переспелый плод. Челюсть отлетает, глаза вываливаются. Шея трещит, как сучок под каблуком. Тело— в клочья. Чёрная кровь шипит, испаряясь, как кислотный пар. И всё это — за секунды. Бах. Нет монстра. Только шлёпнувшийся пыль, и головной осколок, падающий рядом с Фелизабетт, как оплавленный камень. Тишина. Потом — шаги. Не тяжёлые, не быстрые.... Лёгкие. Но каждый шаг —как по сердцу. Из тумана, что поднялся после лопнувшей плоти и дыма, выходит женщина: Высокая, смуглая, и длинные волосы, что развеваются как трава под ветром. Глаза — холодные. Усталые. Прямые. Флора. Она подходит к Фелизабетт, и смотрит вниз. — Жива? – Фелизабетт хрипит. Не в силах ответить. Губы еле шевелятся: — …Ты… Фея… Не шиза… Палец вверх. Смешно, глупо, и жалко одновременно Флора — ни улыбки. Но она нагибается, как будто бы осторожно, и поднимает её. Как ребёнка, как что-то ценное. Фелизабетт лёгкая. Тело почти без сознания, руки болтаются, глаза закрыты. Флора — разворачивается. Лозы уходят обратно под землю. Словно ничего и не было. Флора, с Фелизабетт на руках неспешно удаляется от этого места. Флора окинула Фелизабетт взглядом: Без сознания, без сил и Без слов. За то живая А сзади, на пустом школьном дворе, только кровавый след. И тлеющий воздух, в котором ещё стоят крики -------- Белый потолок. Ровный, пустой. Старый пластик, местами пожелтевший. Плавная вибрация ламп. Скрип капельницы. Фелизабетт медленно открывает глаза, веки тяжелые, как бетон. В голове: тонкий звон, В ушах: словно вату засунули. Дышать больно. Каждое движение — как будто кто-то наждаком шуршит по внутренностям. Она поворачивает голову, с трудом, сквозь боль. Больничная палата. Одна койка: Монитор с пульсом, Маленькое окно под потолком, за которым мутный вечерний свет. В углу — два стула. На одном сидит Флора: Спокойная, прямая, Смотрит, и не мигает. На другом: Елизавета, Листает телефон. Услышав шевеление, она лениво поднимает глаза. — О, очнулась, — сухо говорит она. Без волнения. Без нежности — Как самочувствие? Фелизабетт пытается что-то сказать, но рот пересох. Язык будто тряпочный. — …хуёво… — Ну ясно, — Елизавета отворачивается обратно к экрану. Флора поднимается. Подходит к кровати, гладит подоконник пальцами. — Простите, — говорит она Елизавете. Голос спокойный, ровный, без колебаний. — Могу ли я поговорить с Фелизабетт наедине? Елизавета медленно поднимает брови. — Ага? А ты кто такая вообще, подруга? Флора спокойно смотрит, не отводит взгляда. — Фелизабетт была в критическ — Я — школьный психолог. — Флора не отводит взгляда. — Я была на территории школы, увидела происходящее, и Среагировала. Увела Фелизабетт, когда все уже разбежались. — Спасла, значит? — фыркнула Елизавета. — Пиздишь и не краснеешь... — Флора спокойно смотрит, не отводит взгляда. — Фелизабетт была в критическом состоянии. Я остановила кровотечение, донесла до ближайшего медпункта, и вызвала скорую. – Елизавета смотрит на дочь. Та — сине-жёлтая, переломанная, с капельницей. Смотрит на Флору. Рожала плечами — Ладно. Встаёт. — Только без вот этих ваших "ты можешь мне всё рассказать", ага? Она мне потом мозг выносить будет. Флора молчит, только кивает. Елизавета уходит, закрывая за собой дверь. Не громко. Просто — ушла. Пауза. Флора садится рядом на стул. Смотрит на Фелизабетт. Та долго молчит. Потом — сипло: — …и ты реально, блять, фея хранитель?... –Флора не улыбается. Голос всё такой же ровный, как у человека, что уже сто раз видел смерть: — Да. — Последняя из трёх. — И ты, наша последняя надежда Фелизабетт смотрит в потолок. Долго, молча. —Пиздец....— хрипит она. Фелизабетт лежала в больничной койке, укрытая до плеч серым стерильным одеялом, но всё внутри неё всё кипело. Жар, злость, страх, раздражение. Тело гудело болью, как будто каждая кость была перебита, но больно было не от ударов. Больно было от того, что всё это происходило. Что это реально. Что кто-то вытащил её из школы, где её чуть не разорвали, где что-то орало на неё с проклятиями, и теперь она в больнице, с ней рядом Флора, которая гладит ладонь, и якобы “успокаивает”. Флора сидела рядом. Та же высокая смуглая девушка, холодная, как зимний дуб, и такая уверенная в себе, будто знала всё. Фелизабетт смотрела на неё через мутную пелену злобы. Хотела сказать "иди ты нахуй" Но пересохшее горло не давало. Флора не отводила взгляда. Спокойная. Как психиатр, что знает, что пациент в панике, но всё равно молчит, потому что знает: Скоро тот сдастся и начнёт слушать. — Ты должна знать, — сказала она наконец. Голос был тихим, будто шёл не изо рта, а изнутри, как если бы лес говорил с ветром. — Мир, в котором ты жила, давно уже не цельный. Было время, когда мир магии и людей был разделён. Так было изначально. Не магия ушла: она просто осталась по ту сторону. Держало это всё зеркало. Магическое, древнейшее. Переход между измерениями. Оно не пускало магию в ваш мир Не давало хаосу смешаться с порядком. Но… зеркало больше не цельное. — Фелизабетт фыркнула, не в силах даже повернуться. Ей уже хватило “приключений”. Флора продолжила. — Был один, кто сломал его. Его называют Неистовым. Древний дьявол огня. Ему поклонялись, его боялись, его любили. Люди называли его богом, хотя он был всего лишь чудовищем с пылающей плотью и мёртвыми глазами. Он сжигал земли, сжигал небо, шёл против богов и ему вторили те, кого он касался. Он был силой, что хотела только разрушения. Но даже будучи самым сильным. Его остановил собственный отец. Запечатал. Запер в месте, которое называют садом бесконечности: магической тюрьме, где время стоит, где никто не умирает. Сад был связан с тем самым зеркалом. Пока оно было цело, Неистовый был пленником. Но... он не смирился со своей судьбой. — Флора сжала кулак. Её глаза слегка дрогнули: первое проявление эмоций. — Он нашёл способ сломать зеркало изнутри. Осколки разлетелись по всему миру. Миллиарды, больше, чем песчинок в пустыне. Он не просто разбросал их, он дал их своим приспешникам. существам, тварям. Тем, кто жаждет силы, власти, бессмертия. А самых верных, самых сильных: он послал на землю. Тех, кому не нужны были осколки для получения силы, они сами были злом. Они должны были искать осколки, собирать, убивать носителей, возвращать силу своему хозяину. Но есть ещё и элементальные осколки, всего их семь. Именно они могут помочь Неистовому полностью восстановить свою потерянную силу. Фелизабетт, с трудом повернув голову, шепчет: — …Хочешь сказать, что эта ебаная бабка с пакетами — была одной из них? – —Да, — без капли иронии. — Она чувствовала в тебе зарождающийся осколок. Она надеялась подчинить тебя.... Стекло, что она вложила тебе в шею, должно было сломать твою волю. Сделать тебя марионеткой, в контроле Неистового. Но ты оказалась сильнее, даже не зная, что происходит: Ты отторгла её. Магия проснулась из-за того, что ты отвергла контроль своей волей. – Фелизабетт слабо захохотала. Горло хрипело. Слёзы, слюни, кровь. Всё перемешалось. — Пошла ты нахуй… Какая блядь фея? Я — человек! Я хочу быть человеком! Я не хочу в твои измерения, в ваши войны, в ваши сады, и зеркала! Я не спаситель. Я не ебаная волшебница. Я… я просто хотела… Я шла в школу, блять! — Это не выбор, — спокойно сказала Флора. — Это проклятие. Долг фей. Ты думаешь, я хотела этого? Я родилась для этого, и теперь — связана. И ты тоже. Ты не можешь отказаться, не можешь уйти, не можешь быть просто человеком... — Я сделаю вид, что ты мне этого не говорила: Я вернусь домой, буду играть в телефон, и пить газировку. Мне похуй, — выплёвывает Фелизабетт, и откашливается кровью. Флора вздохнула. Подошла ближе. Наклонилась. Показала свою шею. — Видишь этот шрам? Фелизабетт посмотрела. Тонкая линия, как от ожога, шла от ключицы до уха. — Первый раз, когда я решила, что не буду выполнять приказ. Считала, что я — исключение. Что я смогу обмануть систему. Спустя два дня я начала задыхаться. На третий — взорвалась барабанная перепонка. На четвёртый… я чуть не умерла, потом подчинилась, и стало легче. Фелизабетт замолкла. — Ты можешь ненавидеть меня. Ты можешь хотеть убежать. Но если ты не будешь выполнять то, что от тебя требуется… — Флора посмотрела в её глаза, — …твоя голова взорвётся. Как у тех, кто уже пробовал отказаться. – Тишина. Холод. И капельница, что мерно щёлкала рядом. Фелизабетт отвернулась. Шепнула, почти беззвучно: — Нахуя мне всё это.... –