crawling back to you

Мама Готака удивляется, когда видит Баку за завтраком. Он что-то объясняет, но она едва слушает и только неопределённо угукает в ответ. Ей, похоже, всё равно, почему Баку здесь. Куда важнее то, что она просто рада его видеть. — Что будешь есть, Хумин? — спрашивает она. Помимо самого Готака и отца Баку, мама Готака, пожалуй, единственная называет его настоящим именем – Хумин. Баку чешет затылок и кажется смущённым. Готак с мамой обмениваются понимающими взглядами. — Яичный рулет? Они смеются. Баку всегда просит только его. Он обожает яичный рулет, который готовит мама Готака. Так что на завтрак они едят именно его. Когда Баку собирается уйти, мама останавливает его за столом. Она встаёт напротив, требуя его полного внимания. — Приходи домой почаще, Хумин, — говорит она. — Хорошо? Баку кивает, запутавшись в клубке благодарности и вины. После травмы колена врач сказал, что его дни в спорте окончены. Его мама и Баку, единственные двое людей в его жизни, сидели, сгорбившись, на пластиковых стульях у его больничной койки и рыдали, закрыв лица руками, совершенно убитые. Он весь день смотрел на свою ногу в ортезе, вялую и бесполезную. Он не сказал ни слова. Не плакал. Держался ради матери и Баку. Но он не мог избавиться от сокрушительного чувства, что потерял всё и сразу. Пока он восстанавливался после операции, Баку приходил к нему каждый день. Приносил его любимую еду, проводил с ним время и помогал выполнять упражнения для разработки ноги. Но когда он поправился достаточно для того, чтобы вернуться в школу, Баку просто перестал приходить. — Не могу смотреть в глаза твоей матери, — однажды признался он. — После всего, что она для меня сделала... чем я ответил? Из-за меня её сыну сломали колено. Баку редко говорил такие вещи. Он знал, как Готак относился к его чувству вины: тот никогда не обвинял его. Сама эта мысль казалась ему абсурдной. Вот почему Баку выбрал страдать молча. В каком-то извращённом смысле это было его наказанием – страдать молча ради Готака, так же, как Готак страдает молча ради него. Что бы Готак ни говорил, как бы ни старался, чувство вины никогда не отпускало Баку. Пришлось немного надавить на это чувство, и тогда Баку согласился прийти к нему впервые за почти три месяца. Это был самый долгий срок, когда он не переступал порог их дома. Его мать уговаривать не пришлось. Она отпустила Баку его грехи задолго до того, как сама это поняла. — Приходи домой почаще, Хумин, — сказала она. Баку кивнул, запутавшись в клубке благодарности и вины. *** Когда они появляются в школе вместе, Баку закидывает руку ему на плечо. Равновесие Ынджана восстановлено. — Рад, что вы всё уладили, — первое, что говорит Джунтэ, когда они подходят. Сиын дарит им одну из своих редких, едва заметных улыбок. Он чувствует, как у него горят щёки. Баку неестественно откашливается. Вот тебе и нормальное поведение. — Что, не уладили? — Нет, нет. Уладили. У нас всё хорошо, — торопливо отвечает он. — Да, всё хорошо, — поддерживает Баку, шутливо захватывая его шею. — Отвали, придурок! — кричит он, ударяя Баку по локтю. Да, у них и правда всё хорошо. *** Они у Сиына дома. Он любезно согласился с ними позаниматься. Готак и Джунтэ помогают друг другу, а Сиын сосредоточен на Баку, потому что тот заметно отстаёт от остальных. Всё их взаимодействие – чистая комедия. Сиын объясняет производные уже в пятый раз. Он старается сохранять невозмутимое выражение лица, но одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он теряет терпение. С каждой попыткой он всё крепче сжимает губы. Потом пытается упростить объяснение до совсем примитивного. К третьей попытке Сиын и вовсе начал придумывать баскетбольные аналогии. Иногда, прямо посреди объяснения, Баку задаёт настолько элементарный вопрос, что глаза Сиына расширяются от изумления. Готак клянётся, что в их глубине зреет что-то по-настоящему безумное. Сиын либо перережет им артерии ручкой, либо разревётся. Баку же, напротив, становится всё более неуверенным и дёрганым. Он уже хочет объявить перерыв, когда Баку, опустив голову, шепчет: — Учёба у меня совсем не идёт. Может, я только на драки и гожусь. Готак напрягается всем телом. Лицо Сиына словно тает. Он поспешно извиняется: — Я не хотел быть грубым. Прости. — Дело не в тебе. Просто учёба – это не моё, — отвечает Баку. Они видят, что Баку с трудом подбирает слова, поэтому дают ему время. Всё равно никто не знает, что сказать. — Я знаю. Всегда знал, что я не самый способный, — продолжает он. — Я просто хочу быть хорошим в чём-то другом. Я просто... не хочу, чтобы драки были единственным, что у меня получается. Баку, которого он знал, мог быть разным, но никогда – неуверенным в себе. Все плохие оценки, все результаты на грани провала – ничто из этого не останавливало его от новых попыток. Даже когда оскорбления отца забирались под кожу, он стискивал зубы и продолжал бороться. — Ты хорошо играешь в баскетбол. Помнишь про стипендию? Мы её получим и поступим на ту программу в колледж, — настаивает он. Он не задумывается. Просто хочет утешить Баку. — Нам нужно войти в тройку лучших команд на национальном чемпионате. Мы не настолько хороши. — Мы можем попытаться. Можем победить. Организуем трен... — У нас нет на это времени. И даже если я поступлю в колледж со стипендией, я ни на что не гожусь. Я всё равно ничего не добьюсь. — Ты говоришь так, как будто ты полный идиот и ни на что не способен. — Может, так оно и есть. — Ты вообще себя слышишь? Ты закончил девятый класс, восстанавливаясь после перелома запястья. Благодаря тебе никому не нужная школа вроде Ынджана выиграла чемпионат провинции с командой неудачников, которые вообще ничего не знали о баскетболе. Он почти срывается на крик, но ничего не может с собой поделать. Он не выносит ни единого упрёка в адрес Баку. Даже если они исходят от самого Баку. Баку, наконец, поднимает голову и встречается с ним взглядом. Он выглядит так, словно слова Готака причинили ему боль. — Зачем ты это делаешь? — бормочет он. — Потому что ты даже не пытаешься! Он потрясён тем, как быстро искажается лицо Баку – его захлёстывает внезапный, жуткий гнев. Взгляд холодеет, мышцы напрягаются. Руки сжимаются в кулаки, он стискивает челюсти и рычит: — Я пытаюсь. — Не пытаешься, — резко отзывается он. Его собственные руки тоже сжимаются в кулаки. — Ты меня не знаешь. Он не понимает. Баку хочет его задеть? Даже если он расстроен, как может говорить подобное так легко? Будто это самая очевидная вещь на свете, и один лишь Готак глуп настолько, чтобы верить в обратное. — Если я тебя не знаю, то кто тогда тебя знает, Хумин? Его голос теряет прежнюю решительность. Он звучит как ребёнок, умоляющий, чтобы его успокоили и заверили, что всё будет хорошо. — Единственный человек, который меня знал, умер. Он мёртв. Его кулаки разжимаются. Пальцы не находят, за что ухватиться. Баку уходит. *** Джунтэ и Сиын пытаются сгладить остроту его свежей раны. Они говорят, что Баку не хотел этого. Хотел. Он находит предлог и уходит домой. Они его не останавливают. Когда огонь схлёстывается с огнём, никто не выходит невредимым. *** Прошло всего несколько часов – несколько мучительных часов. Ничто не помогает отвлечься. В голове звенят слова их ссоры. Он уже собирается лечь спать, когда мама говорит, что Баку стоит у двери и не заходит. Как бы ни хотелось, он не может попросить мать его прогнать. Он спускается. Дверь приоткрыта. Он выглядывает наружу через щель. Баку нервно расхаживает взад-вперёд. Заметив его, останавливается. — Эй, — он неуверенно машет рукой. — Мы можем... ну... поговорить? Видит бог, сейчас ему просто не хватит сил с этим справиться. Он бросает на него злой, упрямый взгляд. — С удовольствием захлопнул бы дверь у тебя перед носом, но мама дома. Так что просто скажу: сейчас не время, — раздражённо бросает он. — Вали домой, мудак. Они почти всё время препираются, но он никогда не злится по-настоящему. Он кое-что для себя открывает. То ли это новые откровения, то ли давно спрятанные истины – он и сам не знает. Например, он недооценил, насколько далеко может зайти Баку, отталкивая его, и переоценил собственное терпение. Баку хватает наглости выглядеть шокированным самой мыслью, что он может быть по-настоящему на него зол. — Ого, — в недоумении у Баку даже отвисает челюсть. Ещё одна черта Баку – он совершенно не умеет чувствовать атмосферу. — Серьёзно? Решил добить лежачего? — шутит он, надувшись. Готак фыркает и начинает закрывать маленький зазор, через который они смотрят друг на друга. Баку резко просовывает руку, чтобы его остановить. Пальцы зажимает между косяком и быстро захлопывающейся дверью. Он ахает, распахивает дверь с невероятной скоростью и хватает его за запястье. — Ты с ума, блять, сошёл?! — в панике кричит он, сверля его яростным взглядом. — Я не поранился. Ты успел вовремя, — уверяет Баку и шевелит пальцами в доказательство. На костяшках у него небольшая рваная рана. — Я просто очень хочу извиниться. — Тебе не кажется, что это превращается в привычку? Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, с этой дурацкой раненой рукой и такими же дурацкими круглыми щенячьими глазами, будто он вовсе не великан ростом под метр девяносто. Готак протяжно выдыхает: — Поговорим. Только не здесь. Он заходит в комнату, берёт мазь и бинт и предупреждает маму, что они с Баку на какое-то время уйдут. Пока он идёт к площадке рядом с домом, Баку послушно следует за ним. Это почти трогательно. Здоровяк Баку, самый сильный парень в Ёндынпо, способный добиться всего силой, плетётся за ним в полном подчинении, совершенно бессильный. Без сопротивления отдаёт ему контроль. И всё это ради того, чтобы вернуть его. Детская площадка для них – священное место. Она хранит воспоминания об их юности – одновременно тёплые и грустные. На турниках до сих пор висит самодельное баскетбольное кольцо. В левом углу кирпичной стены выцарапаны их имена. Под гигантским деревом гинкго, наверное, до сих пор закопаны контрольные работы Баку за седьмой класс. Именно здесь они впервые увидели друг друга; здесь выиграли и проиграли свой первый бой; здесь он показывал Баку приёмы тхэквондо и умолял научить его паре ударов; и здесь же Баку рассказал, почему не может этого сделать. Они садятся на качели, но едва помещаются – давно уже из них выросли. Однажды они перерастут свою юность и свой бунтарский дух. Ему не хочется об этом думать. Если бы только они могли состариться вместе, бок о бок, всё было бы куда проще. Он протягивает ладонь. — Руку, — командует он. Баку знает, что делать. Слишком уж много раз они делали это друг для друга. Он вкладывает руку в ладонь Готака и позволяет ему наложить повязку. Он действует на автопилоте, аккуратно нанося мазь на рану. Баку не отстраняется, не морщится, не подаёт виду, что ему больно. Он чувствует на себе взгляд Баку, но не решается поднять глаза. Сейчас ему нельзя растаять – впереди их ждёт серьёзный разговор. Он держит Баку за запястье, наматывая повязку на костяшки. Даже когда заканчивает, не спешит отпускать. Кончики пальцев легко, почти невесомо, скользят по чужой руке. Он ничего не может с собой поделать. Может быть, он просто пытается потянуть время – возможность того, что всё вот-вот окончательно рухнет, уже схватила его за горло. Может, он умоляет Баку о милости своими призрачными прикосновениями, словно говоря: «Пожалуйста, не оставляй меня». Может, он просто хочет остаться здесь навсегда, как тогда, когда они были совсем юны и наивны. Может быть, держаться за Баку – единственное, что заставляет его чувствовать себя осязаемым и настоящим. — Я не хотел этого говорить, — Баку нарушает тишину. Небо тёмно-синее с застывшими в нём проблесками оранжевого. — Хотел. Он отпускает запястье. Баку отводит взгляд. Его руки крепко сжимают цепи качелей, а выражение лица остаётся сдержанным. — Я не всё тебе рассказал, Гого. Я не тот, кем ты меня считаешь. Он замолкает, словно решая, стоит ли признаться. Дыхание сбивается. Он напуган до смерти. — Когда мне было двенадцать, я запер пьяного отца в комнате с тлеющими углями. Ждал снаружи, пока он умрёт. Оставил его умирать. Я почти убил его. Он слегка покачивается на качелях и возит носком в грязи, не поднимая глаз. — Я хотел его убить. И я никогда – никогда – об этом не жалел. Он сутулится. Руки снова хватаются за цепи. Хватка становится ещё жёстче – злоба будто впивается в кожу. Он наконец поднимает взгляд. Самое сложное позади. Баку мог бы рассказать всему миру о том, что он сделал. Он мог потерять всё, и это бы не имело значения. Он не мог рассказать Хёнтаку, потому что тот был единственным, что имело значение. Хёнтак – это отражение солнечного света, мерцавшего на заледеневшей земле, когда он оказался один посреди метели. Он поймал этот свет в ладонь. С тех пор он не разжимал ладонь, до смерти боясь, что свет исчез. Или ещё хуже – что его никогда там не было. А теперь ладонь раскрыта. Тяжесть сжатого кулака спала. — Я не знаю, как ты это делаешь, Гого. Как умудряешься видеть во мне что-то хорошее, — говорит он. — Ты дерёшься из-за злости, из преданности, против несправедливости. А я – просто потому, что могу. Потому что это единственное, что у меня получается. Потому что это даёт мне силу и защищает меня. Я дерусь ради себя. По собственной воле, а не ради выживания. Уголки глаз у Баку красные. — Бэкджин видел меня таким, какой я есть. Способным на насилие. Способным на смерть. Он смеётся – громко, резко, без радости. — И вот до чего я его довёл. Будучи настолько уверенным в своей вине, уже сослав себя в изгнание, Баку всё равно ищет в его глазах осуждение. Но на самом деле он ищет совсем другого. Кулаки Баку разжимаются, тело теряет напряжение, и он позволяет себе расслабиться. Когда он понимает, чего на самом деле ищет Баку, в животе оседает ледяной страх. Открытие сжимает его лёгкие в клетку и крадёт дыхание. Его вердикт становится для Баку абсолютной истиной. Баку доверяет ему больше, чем самому себе. Он не ищет приговора – он просит разрешения отпустить. Он поворачивается и резко подаётся вперёд. Освобождает одну руку, но другая путается в цепи качелей. Ему некогда об этом думать. Он хватает Баку за воротник куртки и впивается в его губы. Звякают цепи. Баку тяжело дышит ему в рот, но не отталкивает. Руки у него опущены. Он не отвечает. Готак неловко пытается придвинуться ближе. Цепь громко лязгает, и этот звон отдаётся эхом в фиолетовых красках заката. Он цепляется за плечи Баку. Свободной рукой находит его затылок и сильнее притягивает к себе. Губы болят от приложенного усилия. Он в отчаянии. Хочет, чтобы Баку ответил на поцелуй. У него вырывается едва слышный всхлип. Он плачет. В груди завязался тугой узел, который не развязывается. Тело обессиливает, и болезненная хватка сменяется лишь лёгким коротким касанием. Он хочет отпустить, когда Баку приоткрывает рот и начинает осыпать его осторожными поцелуями, слегка прикусывая уголки губ. По лицу струятся слёзы, а из носа немного течёт. Отвратительно. Они, наверное, выглядят ужасно нелепо, запутавшись в качелях, для которых уже слишком взрослые, и устраивая сцену прямо посреди улицы. Ему всё равно. Его окутывают объятия Баку. Когда они отстраняются, Баку касается своим лбом его. Его пальцы выводят крошечные круги на затылке. Баку утирает его слёзы, руки едва заметно дрожат. Прикосновения осторожные и неуверенные. Он замирает, будто испуганный их общей хрупкостью. — Никогда не говори мне, что я тебя не знаю, — шепчет он. Баку кивает. Его объятия крепнут, а руки снова сжимаются в кулаки. Фиолетовый перетекает в чёрный. Сверху на них выглядывают звёзды. Ночь только начинается. Ночь милосердна.