crawling back to you

Почему-то, несмотря на все годы, что они были неразлучны, он никогда по-настоящему не беспокоился о Баку. Сколько он себя помнил, Баку был самым крупным ребёнком в классе, а ещё самым счастливым, жизнерадостным и шумным. Он заводил друзей так же легко, как налетал порыв ветра. Он никогда не попадал в неприятности. Ну... почти никогда. Если он и дрался, то это был своего рода акт праведности. Даже будучи номером один в Ынджане – неся бремя, о котором он не просил, – он был невероятно храбрым и самоотверженным. Для него Баку был супергероем, сошедшим со страниц комикса – тем, кто никогда не проигрывает, никогда не сдаётся, никогда не умирает. Возможно, дело было в стойкости Баку, в том, как широко он умудрялся улыбаться даже после самых ужасных ночей дома. Возможно, дело было в том, как хорошо Баку скрывал от него свою боль. Чтобы защитить его от грязи этого мира, от грязи, въевшейся под его собственные ногти, от грязи, в которую Готак и сам готов был влезть ради него. И всё же эпизод на площадке наполнил его таким ужасом, что теперь он чувствует, как тот вибрирует в его костях и вытачивает их изнутри. С тех самых пор он настороже. Старается проводить всё своё время с Баку. Школа, баскетбольные тренировки, совместные занятия, ужин. Когда они не вместе, он постоянно пишет и звонит Баку, интересуется, где он, и, если Баку не отвечает в течение получаса, идёт к нему домой. Его поведение в лучшем случае навязчивое, в худшем – одержимое. Если Баку и замечает это, то предпочитает не поднимать тему. Ему нечего сказать в своё оправдание. Нечего сказать и Баку. Как сказать Баку, что он не может отвести взгляд даже на секунду? И что его преследует с ножом одна неотступная мысль. Если он отведёт взгляд, Баку исчезнет. Навсегда. *** — Ну, спрашивай, — ни с того ни с сего выдаёт Сухо. — Что? — отвечает он, озадаченный этим неожиданным предложением. Хотя, кажется, он догадывается, что Сухо имеет в виду. Пятеро планировали встретиться в реабилитационном отделении. Сиын, Джунтэ и Баку зашли в ресторан за супом из говяжьих костей для Сухо. Он же решил сразу отправиться в больницу. Сказал, что немного устал, что, в общем-то, было правдой: последние несколько дней он почти не спал. Он помог Сухо добраться до парка при больнице. Сейчас прекрасное время года – не слишком жарко, не слишком холодно. Им не о чем разговаривать – от этого немного неловко. Время от времени он украдкой поглядывает на Сухо. — Ты хочешь меня о чём-то спросить. Ну так спрашивай, — говорит Сухо, совершенно уверенный в своей догадке. Он прав. Он хочет кое о чём спросить, но не знает, стоит ли. Размышляет о том, не будет ли это неуместно, или что, может, они недостаточно для этого близки. Он колеблется. — Не переживай. Люди спрашивают меня о всяком – хорошем, плохом и совсем паршивом. Кажется, Сухо читает его как открытую книгу. — Я наткнулся на бывшего одноклассника. Он посмотрел на меня так, будто увидел привидение, и сказал: «Как ты вообще выжил? Я думал, ты умер». Сухо смеётся. В этом смехе нет злобы – он лёгкий. Даже добрый. Его круглое, безобидное лицо успокаивает. Глаза у него спокойные, а манера речи расслабленная. Довериться ему было бы до смешного легко. — Можешь спросить хёна о чём угодно, — говорит он. Этого достаточно. Он поворачивается к Сухо. — Как ты думаешь... — начинает он, неосознанно потирая руки. Потом обрывает себя. Может, он не хочет знать. Может, лучше ему вообще не знать. Сухо смотрит на него в ожидании. Он сдаётся. — Как ты думаешь, Сиын когда-нибудь смог бы себя простить, если бы ты не проснулся? Голос у него совсем тихий, словно он спрашивает это против своей воли. На секунду лицо Сухо мрачнеет, и он отводит взгляд. Он, наверное, ожидал какого-нибудь очередного глупого вопроса, а вовсе не такого болезненного, что грозит вскрыть едва затянувшуюся рану. Он смотрит куда-то вдаль. Кажется умиротворённым. На него мягко падает солнечный свет, а волосы треплет лёгкий ветерок. — Думаю, нет, — говорит он. В этих словах слышится пугающая уверенность. Он переводит взгляд на Готака. — Но вот в чём дело, — улыбается он. — Когда я проснулся, у меня было ужасное чувство, будто он исчез, что я больше никогда его не увижу, что смог бы найти его только если бы так и не проснулся. Но потом он появился с новыми друзьями и выглядел таким счастливым, каким я его ещё никогда не видел. Он чувствует умиротворение. Но не понимает, почему. Может, дело в великодушии Сухо? В том, что в его словах слышится только доброта. В том, что они не наказывают Сиына за то, что он двинулся дальше, когда Сухо потерял почти два года своей жизни. И в том, что он молчаливо понимает: два года назад остановилась и жизнь Сиына. Их падения и восстановление связаны между собой. Сиын вовсе не предаёт его, отпуская – он помогает ему отпустить. Или это потому, что Сухо возвращает ему надежду, от которой он уже отказался? Слова, которых он так жаждал. Мужество продолжать ставить на эту абсурдную веру. — У нас был ещё один друг. Друг, которого мы не смогли спасти, — говорит Сухо после минутного молчания, снова устремив взгляд куда-то вдаль. — Жалею, что даже не попробовал, — потом он опять немного молчит. — Мы должны отпустить. Это всё, что нам остаётся. Как сказать Баку, чтобы он разжал кулаки, если ногти до боли впились в ладони? Как разогнуть его пальцы, если именно они – единственное, что держит их вместе? Он оборачивается. Вдалеке на фоне голубого неба золотятся деревья гинкго, а к ним медленно плывут белые облака. *** Именно Сиын предложил терапию и дал контакты терапевта, к которому ходил сам. Баку был на грани, и это было слишком заметно. Он становился всё более дёрганым, неуверенным, молчаливым и с каждым днём всё меньше походил на себя. Готаку казалось, что он ещё никогда не видел Баку таким погружённым в мысли. Преследуемым, загнанным, измученным и одиноким. Баку наотрез отказался. «Мне это не нужно», — сказал он. Когда он настоял на том, чтобы хотя бы попробовать, Баку сдался. Он приводит Баку к терапевту, час ждёт снаружи, делает вид, будто пришёл только чтобы его встретить, а потом идёт с ним домой. Сначала он переживал, что из-за упорного нежелания Баку может вовсе не разговаривать на сеансах. Но когда Баку выходил из кабинета, он понимал, что тот говорит. После сеансов Баку всё ещё кажется погружённым в свои мысли, но теперь он стал спокойнее. Готак научился принимать это спокойствие, каким бы тревожным и зловещим оно ни казалось. *** На улице моросит дождь и дует приятный ветерок. В воздухе разносится запах сырой земли, который приходит с первыми дождями. Он как раз подумывает позвать Баку на вечернюю прогулку, когда на телефоне всплывает уведомление.

баку 🏀

аппы не будет дома что-то с инвентарём хочешь зайти?

скоро буду

Он давно не был у Баку. Всё, что он помнит, – это что там тесно и совсем мало места. Поэтому они всегда ночуют у Готака. Есть ещё одна причина, о которой они не говорят: Баку не любит, когда Готак рядом с его отцом. Он никогда бы в этом не признался, но ещё со средней школы чувствует себя настороженно рядом с отцом Баку. Однажды в средней школе Баку позвал его в гости, пока отец был в закусочной. Они обшаривали кухню в поисках еды и в процессе перевернули всё вверх дном. К этому моменту вернулся отец и застал их в полном хаосе. Он не сказал Готаку ни слова. Весь гнев достался Баку. — Ты никчёмный, неблагодарный ублюдок, — презрительно процедил он, нависая над ними. — Я весь день вкалываю, а когда прихожу домой, вижу твои выкрутасы. Баку просто стоял и слушал, не споря и не пытаясь возразить. Его руки за спиной вцепились в край футболки, дёргая и теребя ткань в напряжённом ожидании. Отец всё продолжал и продолжал. Казалось, ни одно слово не задевало и не злило Баку. Готак до сих пор помнит каждое оскорбление и насмешку. Сколько же раз Баку слышал эти безжалостные слова и всё равно продолжал держаться так стойко? — Перестаньте так говорить! Как вы можете? И вы ещё называете себя отцом? — в какой-то момент вскрикнул он, взбешённый и готовый сорваться. — Что ты сказал? По сей день он чувствует ледяной укус этого вопроса – пугающий, подавляющий и угрожающий. Баку вмешался, не задумываясь, будто это был инстинкт. Заслонил его руками. Велел идти домой. Суровая тяжесть в его голосе не оставила шанса на возражения. Две недели он видел Баку только в школе. Отец не позволял Баку с ним встречаться. В конце концов он рассказал об этом маме, расплакался у неё на коленях и попросил, чтобы она поговорила с отцом Баку. Он презирает отца Баку, но рядом с ним ходит по струнке. Его тихое, скромное поведение не позволяет тому видеть в нём угрозу. Он не хочет, чтобы Баку страдал только из-за того, что он сорвётся. Он не смог бы вынести, если бы отец решил вычеркнуть его из жизни Баку. Тогда Баку было бы некуда пойти. В тот день он усвоил урок и дал себе обещание: когда вырастет, найдёт способ уехать вместе с Баку – туда, где будет хорошо и безопасно. *** На фоне гудит стиральная машина, сливаясь со стуком дождя. Баку ведёт его в гостиную – самую большую комнату в доме. На низком столике стоят бутылки макколи, две миски и две тарелки с паджоном. — Ты что, пил? — медленно спрашивает он, всё ещё стоя. Баку, уже устроившийся за столом, выглядит раскрасневшимся. Он манит его к себе и похлопывает по подушке рядом. Он скрещивает руки на груди, и Баку понимает намёк. — Немного, — признаётся он, пожимая плечами. — Помогает заснуть. Глушит мысли. За эту прямоту он решает не спорить и садится рядом. — Нам не стоит пить, — бормочет он. — Да ладно тебе, — протягивает Баку, кладя руку ему на талию. — Мы не сможем насладиться первыми дождями без макколи и паджона. Я приготовил всё это для нас. — Ладно, ладно. — Не помню, чтобы ты был таким правильным, когда папа угощал нас соджу, — поддразнивает он. — Эй, не начинай. Ты же знаешь, это не одно и то же. Баку наливает ему молочный напиток в миску с кубиками льда. — Хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает он и тянется за пультом. После привычных препирательств они решают включить развлекательное шоу. За окном дождь стучит всё громче. А внутри перемешиваются шум стиральной машины и громкий смех из телевизора. Ни ритма, ни гармонии. Алкоголь расслабляет его тело, а вкусная еда Баку усиливает это чувство. Он прижимается к его боку, устроив голову на плече. Сам едва обращает внимание на шоу, в то время как Баку внимательно следит за происходящим. В голове немного туманно, но это приятное ощущение. Он забывает обо всём, что обычно его тревожит. Рука Баку на талии поддерживает его. Он поднимает взгляд на Баку – тот наливает в миску из очередной бутылки. Он бы сказал ему остановиться, но сегодня решает всё отпустить. Баку подносит миску к губам, и они блестят от влаги. Он не понимает, что на него находит, когда разворачивает Баку к себе и тянет его за воротник. Он впивается в его губы, раздвигая их языком, словно у него внутри снова пробудился древний первобытный голод. Баку едва не давится, и по подбородку на футболку стекает немного макколи. Они закрывают глаза. Вкус сладкий. Так даже слаще. Кремовая текстура тает во рту, и на таком расстоянии он улавливает фруктовый аромат. Он не хочет останавливаться – хочет всё дальше гнаться за этим вкусом, за этим ощущением. Небрежные движения, лениво скользящие языки, короткие поцелуи в губы – и ничего больше. Он не хочет останавливаться. Будничное жужжание стиральной машины, приглушённые голоса из телевизионного шоу и далёкий шум дождя. Вот так он мог бы жить вечно. Именно Баку первым разрывает поцелуй – неохотно, почти несмело. Его глаза широко раскрываются от удивления. — Что? — бросает он. — Это было... — Баку замолкает, подбирая слова и, кажется, так их и не находя. — Безумие. — Спасибо, — хвастливо усмехается он. Когда страсть утихает, он осознаёт, что почти сидит у Баку на коленях. У него вспыхивают уши, несмотря на то, что ещё мгновение назад он делал всё это без тени смущения. Когда он слезает, Баку резко натягивает футболку вниз и прячется где-то на краю его поля зрения. Он недоумённо хмурится, пока до него наконец не доходит. — У тебя стояк? — удивлённо спрашивает он. — Нет, нет! Это не... — в панике тараторит Баку, теребя футболку. Честно говоря, это даже мило. Так что он решает подразнить ещё больше. — Прикидываешься невинным? Он тянется к карманам его шорт. Глаза Баку – если это вообще возможно – становятся ещё шире. Он нащупывает маленькую упаковку, вытаскивает руку и машет перед лицом Баку нераспечатанным презервативом. Краем глаза он заметил торчащий уголок упаковки в его кармане, пока они смотрели телевизор. Баку выглядит так, будто почти разочарован. Что, по его мнению, Готак собирался сделать? — А это тогда что? Он многозначительно вскидывает брови. Баку выхватывает упаковку у него из рук. — Это не моё! Это папино! — выпаливает он в смущении и панике, явно не подумав. Его пробивает на хохот. — Из всего, что ты мог сказать, — замечает он с неподдельным весельем, — ты умудрился сделать только хуже. — Да, это моё. Но это ничего не значит! Наверное, алкоголь даёт ему в голову, потому что он усаживается к Баку на колени. Обхватывает его ногами за талию. Одной рукой забирается под футболку, которую тот всё ещё судорожно придерживает. — А что, если я хочу, чтобы это что-то значило? *** Комната Баку едва ли больше его постели: мебели минимум, но всё равно тесно и душно. Их тела сталкиваются на кровати, и они не собираются попусту тратить и без того узкое пространство. Жадные, непрекращающиеся поцелуи. Прерывистое дыхание. Помутнённый рассудок. Сдавленные смешки. Прикосновения, жаждущие большего. — Сними, — наконец жалуется он, дёргая футболку Баку. Баку, словно послушный щенок, опускается над ним на колени и с готовностью подчиняется. Готак помогает стянуть одежду, когда его подводят неуклюжие движения. Его лицо заливает румянец, а руки замирают у пояса белья, скользя по талии, ожидая разрешения. Он кивает с бо́льшим энтузиазмом, чем следовало бы. Но кожа горит и игнорировать возбуждение невозможно. Наверное, всему виной алкоголь в его венах. Когда исчезает последний кусок ткани, разделяющий их обнажённую кожу, он обхватывает ногами плечи Баку – его большие, широкие плечи – и притягивает ближе. Руки Баку находят его икры, а взгляд, теряя всякую сдержанность, опускается к колену. К тому, что осталось от широкого разреза. К доказательству и постоянному напоминанию о том, что он необратимо изменился. Большой палец скользит по шраму. Медленно, осторожно, словно проверяя, поддастся ли он нежности. По его телу пробегает дрожь. Иногда ему кажется, что он всё ещё там – осел, прижатый к холодному металлу, разъярённый и беспомощный, глядя снизу вверх, навстречу своей судьбе. Он слышит хруст костей – резкий треск, будто он сам распадается на части и перестраивается заново. Звон в голове, а потом – чьи-то истеричные крики, переходящие в рыдания. — Болит? — Иногда. Губы Баку слегка касаются его колена. Он осыпает шрам мелкими поцелуями, словно пытаясь облегчить давнюю боль, переписать забытые богом воспоминания, раскаяться и отменить содеянное. Его уязвимый Бог нисходит на родную землю. Его изуродованный Бог находит в нём свою святыню. Его бессильный Бог умоляет о прощении. Он слегка приподнимается. Пальцы скользят в волосы Баку, и тот отрывается от его колена. Он берёт его лицо в ладони и находит его губы. Это – отпущение грехов. Баку мягко опускает его вниз. Его почти вытянутые ноги свисают с плеч Баку, а лодыжки едва не обхватывают шею. Всё это слишком – близость, интимность и то, как невероятно сейчас выглядит Баку. — Давай, — шепчет он. — Я больше не могу. Это единственное разрешение, которое нужно Баку. Он размерен и нежен. Прикусывает край его уха, глухо стонет у шеи, целует и посасывает мягкую кожу. Покусывает ключицы и рассыпает поцелуи по всей груди. Честно говоря, это слишком его выдаёт. Если бы он не был так одурманен удовольствием, наверняка сказал бы Баку, что тот ведёт себя как последний засранец. Его руки не отрываются от спины Баку – ногти впиваются в кожу, пальцы судорожно цепляются в поисках опоры. Он слышит собственные удивлённые вздохи и слишком громкие стоны, когда меняется ритм, и Баку задевает чувствительную точку, что заставляет его видеть звёзды. Он готов поклясться, что Баку выглядит ужасно самодовольно, когда вырывает из него эти неприличные звуки. Они липкие, горячие, насквозь мокрые от пота, и в их головах едва ли мелькает хоть одна мысль. Их затуманенные взгляды встречаются, тела напрягаются, руки сцепляются, пальцы ног судорожно поджимаются, когда они почти одновременно достигают оргазма. Баку целует, оставаясь глубоко в нём. Должно быть, он безнадёжный романтик, если считает, что это – лучшее, что случилось с ним за всю его странную, маленькую жизнь. Он останавливает Баку, когда тот пытается подняться, чтобы привести их в порядок. Он подчиняется. Уставший, расслабляется рядом с ним. Трётся носом о его щёку, а у самого уха шелестит его ещё прерывистое дыхание, и потом он наконец прячет лицо в изгибе его шеи. Резкие движения его груди постепенно выравниваются. Он думает, что Баку спит. — Хумин, не думаю, что смогу прожить без тебя и дня, — признаётся он. В его странном, маленьком мире все нити сходятся в одном узелке. Хумин. Без Хумина его мир сжался бы с такой яростью, что уничтожил бы и его самого, и каждую крупицу жизни, которую он создал – целиком и сразу. Одна эта мысль отзывается болью в груди, комом, застрявшим в горле, и сбивчивым, затаённым дыханием. — Ты сильнее, чем думаешь, Гого. Бормотание застаёт его врасплох. Он поворачивается на бок и видит, что Баку не спит. — Я держусь только потому, что ты рядом. Без тебя я ничто. — Ты такой дурак, Гого. Баку снова закрывает глаза. — Я такой же грязный, как опарыш, копошащийся в грязи. Я тащу тебя в эту грязь и не даю дышать. Он делает паузу. Его лицо болезненно искажается от отвращения и ненависти к себе. Готак видит, что ему нужны невероятные силы, чтобы это сказать, поэтому не останавливает его. — Но я всё равно возвращаюсь к тебе, выползая из земли, когда идёт дождь. Ведь правда в том, что это я – ничто без тебя, Гого. Ты... — шепчет он, открывая глаза – их трогает слабая улыбка. — Ты – моё всё.