crawling back to you

Он не смог предвидеть отчуждение. Наверное, это потому, что они всегда находили дорогу обратно. Для них это было естественно, словно для перелётных птиц, движимых их сердцами. Они знают, когда приходит время улетать в поисках убежища в незнакомом месте и когда – возвращаться домой. Они живут, руководствуясь не памятью, а инстинктом. Поэтому он верил, что и они снова найдут дорогу обратно. Он держался на безопасном расстоянии – близко, но не совсем рядом. Боялся, что растает в знакомых объятиях и вернётся к тому, от чего ушёл. Прекрасно знал, что этого будет достаточно, и тогда все его благие намерения и боль, что пришла вместе с ними, окажутся напрасны. Его осторожность была принята без сопротивления. Не было попыток балансировать на границе дозволенного или найти просвет между заострёнными краями. Было ясно: либо Баку понимал, почему он сделал такой выбор, и хотел облегчить ему ношу, либо просто уважал его настолько, чтобы принять его решение. И всё же внутри осело несправедливое разочарование, накапливаясь, словно опилки. Он напоминал себе, что должен быть благодарен. Тогда им обоим будет не так больно. Однако пройти через это расставание, которое казалось окончательным, было нелегко. Какая близость была безопасной? Какое расстояние – достаточно комфортным? Столько расчётов и так мало точности. Сиыну и Джунтэ не нужно было особого чутья, чтобы понять, что между ними что-то не так. Хватило лишь одного взгляда утром вторника. Они пришли по отдельности, засунув руки в карманы, отводя глаза и намеренно держась друг от друга на расстоянии. Этого было достаточно, чтобы заметили даже те, кто не знал их близко. А явная неловкость и бледные лица лишь дополняли картину. На вопросы вроде «Что с вами?» и «Что случилось?» они отвечали уклончиво, прибегая к расплывчатым, ложным утешениям. Он чувствовал, что Сиын и Джунтэ уже и так всё знали, поэтому не стали расспрашивать. Словно из веры в обоих, они, как и он сам, были уверены, что Баку и Готак снова найдут дорогу друг к другу. Но дело в том, что после разрыва не бывает нейтральной территории. Время, внимание и привязанность невозможно разделить на равные части, как бы тщательно их ни измерили. Он проводил больше времени дома, чем на улице, придумывая убедительные отговорки, полностью оправдывающие его отсутствие. Мог спать часами и ничего не делать. Он не мог лишить Баку тех, кто был для него опорой. Нужно было выбрать сторону – и это должна была быть сторона Баку. Спустя месяц после раскола Баку перестал на него смотреть. *** Он появляется на разминке перед тренировкой по баскетболу после того, как дважды – если считать только за эту неделю – пренебрёг своими обязанностями вице-капитана. Парни из команды шутливо освистывают его в знак неодобрения. В качестве примирительного жеста он дарит им виноватую полуулыбку. Тренировка проходит ужасно – во многом по его вине. Мяч выскальзывает из пальцев, потому что он не прикладывает нужного усилия. Он пропускает пасы. Большинство его бросков не попадает в корзину. Но всё же дело не только в нём. Он, конечно, давно не тренировался, но знает игру как свои пять пальцев. Это Баку держится от него подальше. Он больше не разворачивается в его сторону, когда хочет отдать пас, поэтому Готак пропускает подсказку. Мяч ударяется о локоть Баку, когда Готак ему пасует, потому что тот не смотрит. В какой-то момент оба бросаются за одним отскоком и сталкиваются. В общем... это катастрофа. Оба – ключевые игроки, ведущие нападение и, значит, управляющие ходом игры. Их провальная игра подрывает моральный дух команды. У них никогда не было проблем со слаженностью. Они с лёгкостью читали движения и реакции друг друга. Может, если бы Баку просто посмотрел на него, они бы снова нашли общий ритм. — Ребят, я в этот раз посижу. Сегодня не в форме, — говорит он, когда после очередного броска мяч ударяется о кольцо и не залетает. Он проводит рукой по волосам, вытирая пот и сжимая их сильнее, чем нужно. В любом случае, Баку играет лучше него – он нужен команде. *** Он наблюдает с края площадки. Команда отлично справляется и без него. Баку без труда обходит защитников и забрасывает мяч в корзину. Он резко проводит языком по зубам и отворачивается. Несколько игроков уговаривают его вернуться, и он задумывается. Может, всё будет нормально, если он сыграет против Баку. Но в итоге он лишь качает головой и небрежно отмахивается. Минут через десять Сиын и Джунтэ заканчивают свою часть тренировки. Подходят к нему, тяжело дыша после пяти кругов по полю, и сразу начинают жаловаться на изнуряющую нагрузку. Он отвечает лишь коротким бурчанием, и тогда Сиын наконец спрашивает: — Не играешь? — Нет. Я чуть не отбросил команду на два года назад, — он пытается отшутиться. Но смех выходит натянутым, с привкусом язвительного презрения. Сиын отводит взгляд. — Ты не сможешь избегать этого вечно, — замечает он после долгой паузы, не сводя глаз с игры. «Я могу попробовать», — думает он. Он знает, что речь вовсе не о баскетболе. Прячет лицо в ладонях, и из приоткрытого рта вырывается тяжёлый вздох. — Почему бы вам не поговорить? — вмешивается Джунтэ, приходя на помощь Сиыну. К тому же, лучше всего такие разговоры даются именно ему. Их серьёзный тон, то внимание, которое они вкладывают почти во всё, что говорят ему в последние дни, – это выбивает из колеи. Становится всё труднее отмахиваться от разговоров о том, как всё исправить. Мелькает мысль, что бо́льшую часть этих разговоров они, наверное, оставляют для Баку – потому что он более восприимчивый. Джунтэ и Сиыну тоже приходится нелегко. Они делят своё время между ним и Баку. Вытаскивают его, прибегая к принуждению, эмоциональным манипуляциям и даже помощи Сухо. Дают им пространство, чтобы они могли разобраться сами. Если подумать, он сам втянул их в эту передрягу. Принимал решения за всех. Жертвовал без просьбы, из-за чего возникали ненужные споры. Но так ведь лучше, разве нет? Кто-то же должен был это сделать. — В этот раз всё не так просто, — признаётся он. Он поднимает голову и сразу же выхватывает взглядом Баку. Тот выделяется на фоне остальных. Оправившись от самобичевания из-за своей сегодняшней игры, он замечает, что и Баку не в лучшей форме. Идёт только третья четверть, а он уже жадно глотает воздух. Иногда наклоняется, упираясь руками в колени. Он играет вполсилы, но без всякого сознательного усилия. Волосы вяло падают на глаза, и он даже не пытается их смахнуть. — Посмотри на него, — говорит Джунтэ. — Ему же плохо. Он не может объяснить, что вдруг на него находит. — И что? — выплёвывает он достаточно громко, чтобы напугать Джунтэ. — Мне тоже плохо! Виноватое лицо Джунтэ почти выбивает из него отчаянное извинение. Но он сдерживается, потому что впервые за долгое время чувствует себя хорошо. Эта горечь, эта обида, этот подавленный гнев – он больше не может держать их в себе. Он весь трещит по швам. *** До Баку, похоже, долетела часть его вспышки – наверняка в смягчённом виде. Он чувствует на себе его взгляд, когда сам не смотрит, – знакомый, тёплый, почти властный, скользящий по шее и профилю. Взгляд издалека. Он запоздало извиняется перед Джунтэ, но отстранённость остаётся. Когда два дня подряд Баку не появляется в школе, он ничего не спрашивает. Но Сиын всё равно говорит ему, что тот заболел. Больше он ничего не добавляет. На пятый день болезни он решает навестить Баку. Его мама, заметившая, что он стал меньше общаться с друзьями и сделался угрюмым, собирает для Баку ланч-бокс, завёрнутый в симпатичный бирюзовый платок. Она осторожно пытается с ним поговорить, но он ничего не выдаёт. Хотя она уже давно знает: всё у него так или иначе сводится к Баку. Отец Баку чрезвычайно гостеприимен: почти с облегчением встречает его у двери и даже предлагает позавтракать. Он отказывается. Баку крепко спит, растянувшись на кровати. Он ставит ланч-бокс на тумбочку. Не найдя ничего, что можно было бы использовать вместо стула, садится у изножья постели, рядом с его ногами. Он смотрит и смотрит, словно навёрстывая упущенное за всё то время, что отворачивался. Волосы Баку отросли – теперь они завиваются на затылке и под подбородком. Мышцы под простынёй кажутся более подтянутыми. Круги под глазами слегка побледнели. Отвести взгляд ему удаётся только тогда, когда Баку начинает ворочаться. Он переворачивается со спины на бок, руки и ноги мечутся в поисках опоры. Потом он приоткрывает один глаз. — Гого? — невнятное бормотание, слишком тихое, но Готак узнаёт своё имя по движениям его губ. Он ждёт, что Баку сейчас встанет, и какая-то его часть, охваченная страхом, подумывает о бегстве. Но Баку, вялый, всё так же лежит на кровати: глаз снова закрывается, и он отчаянно повторяет одну и ту же фразу. Должно быть, из-за болезни или сильных лекарств он застрял в смутной дремоте, где-то между сном и явью. Он не понимает, что Готак и правда здесь. Он наклоняется, чтобы расслышать, что продолжает твердить Баку. — Мне жаль, — шепчет он, и слова тонут у него во рту. — Мне так жаль... — Я знаю, — говорит он. — Я знаю. Но Баку не слушает. Язык словно прилипает к нёбу, горло жжёт. Когда подступают слёзы, он утирает их, прежде чем они успевают скатиться по щеке. Комната кажется меньше, теснее, душнее. Он уходит домой. *** Баку возвращается после недельного отсутствия. Он знает это ещё до того, как видит его. На его парте стоит ланч-бокс, завёрнутый в бирюзовый платок, и пакет со снэками. По весу он понимает, что ланч-бокс не пустой. Внутри оказывается кимпаб с его любимой начинкой. Он кладёт пакет на парту Баку, а на перемене даже не притрагивается к ланч-боксу. Баку смотрит ему в глаза, совершенно подавленный. *** Он идёт домой – незаметно улизнул из школы, пока его не заметили друзья. Сзади подкрадывается Сиын, и Готак вздрагивает от его голоса, раздающегося откуда-то сбоку: — Что с тобой не так, а? — во фразе слышится раздражение, как бы сильно Сиын ни пытался его скрыть. — О чём ты? — невозмутимо отвечает он, хотя понимает, о чём идёт речь. Раньше всё сводилось к тому, чтобы убедить кого-то из них разрушить чары отчуждения и сделать первый шаг к примирению. Эта проблема каким-то чудом решилась. Поступок, вызванный беспокойством, добротой или заботой – чем бы это ни было, теперь всё осталось позади. И всё же он отталкивает Баку. Снова. — Ты прекрасно знаешь, — настаивает Сиын. Он колеблется, решая, стоит ли делиться. — Он меня ненавидит. Неужели ты не видишь? — наконец выпаливает он, устав взвешивать варианты. Плечи невольно опускаются, выдавая бессильное смирение. С полминуты Сиын не отвечает, и тогда он поворачивается к нему с немым вопросом. У того на лице выражение, которого он никогда раньше не видел: слегка расширенные глаза кричат о недоверии, но уголки губ едва заметно подрагивают, выдавая тень усмешки. — И с чего ты это взял? — спрашивает Сиын. Он ожидал беспокойства, понимания или – в худшем случае – ещё большего раздражения. Но уж точно не тонко завуалированного сарказма и насмешки. — Да он несколько дней назад даже смотреть на меня не мог! — возражает он. Сиын качает головой – так же делает его мама в знак одобрения или, наоборот, разочарования. — Вы двое просто смешны, — заявляет Сиын. Потом он замолкает, явно задумавшись. В итоге всё, на что он оказывается способен, – это вздох. — Знаешь, мы пытались убедить Баку куда чаще, чем тебя. Потому что он сговорчивее, — он пожимает плечами. — Но он не хотел соглашаться. Всё твердил, что ты его ненавидишь. Что не может быть иначе после всего, что произошло. — Поверь мне, я пытался, — говорит он, сам удивляясь тому, как легко эта неприкрытая правда слетает с губ. — Но я просто не могу его ненавидеть, этого тупого засранца. — Тогда и не надо. *** На следующий день у него на парте лежат все тома «Слэм-данка». Баку откладывал почти все свои карманные деньги, чтобы их купить. Он их не возвращает. Вернёт, когда перечитает. Он готов поклясться, что увидел, как у Баку загорелись глаза, словно у глупо-восторженного персонажа аниме. Он постепенно вливается обратно в компанию. Всё, что он делает, – это перестаёт избегать ребят, и этого уже достаточно, чтобы они были рады. Он снова приходит на тренировки. Игра у них ещё хромает, но всё же становится лучше по сравнению с ужасным матчем до этого. Он соглашается на учебные встречи и вместе с остальными навещает Сухо, которого уже выписали из больницы. Теперь он реже пропускает школу. Есть ещё кое-что. Он не до конца понимает, что чувствовать по этому поводу. На этих учебных встречах Баку всегда настаивает на том, чтобы заплатить за него. Оставляет у него на парте всё, что может ему понравиться: от домашней еды и снэков, любимых с детства, до спортивной манги и – в этом Баку, конечно, никогда не признается – плюшевых животных. Провожает его домой, когда они остаются вдвоём. Они почти не разговаривают – разве что обмениваются любезностями, словно дрессированные попугаи, – но Баку продолжает оказывать эти знаки внимания. Как будто ухаживает за Готаком. Будто на дворе эпоха Чосон, и они только ходят вокруг да около, тщетно желая запретной любви. «Какая глупость», — думает он. Тогда почему он это позволяет? Отчасти потому, что боится: иначе это будет выглядеть как отказ. Но главным образом потому, что ему это нравится. Он бы даже сказал, что получает от этого удовольствие. Это та часть дня, которую он ждёт с нетерпением. Они начинают заново, пробуют перестроить всё с нуля. Сладость школьной влюблённости, волнение от её расцвета и трепет от погони за этим чувством. Что тут может не нравиться? Чему не радоваться? *** Едва он закрывает глаза в надежде заснуть, как телефон, только что положенный рядом с подушкой, взрывается резким звоном. Он рассеянно нащупывает его в темноте. Щурится, привыкая к яркости экрана, и видит посередине имя Баку. Он отвечает на звонок и подносит телефон к уху. В животе всё переворачивается. Сначала слышатся шорохи и только потом: — Привет. — Привет. Тишина. Ещё шорохи. И снова тишина. — Можно я приду? — тихо спрашивает Баку. — Поспать. Пауза. — Не в том смысле! — голос срывается, в нём слышится паника. — Просто... буквально поспать. Вместе. — Я догадался, — отвечает он, едва сдерживая смешок. — Ну так... можно? Он только угукает в ответ. — Да. *** Он понимает, какой огромный шаг сделал, только когда они оказываются в постели. Баку держится на заметном расстоянии, но при этом устраивается вполне уютно, уткнувшись лицом в подушку. — Прости. Не надо было звонить, — бормочет Баку. Возможно, его терзают те же мысли, что и Готака. — Просто мне приснился очень плохой сон. — Всё в порядке, правда, — отвечает он. Потому что это действительно так. Устанавливать границы с Баку кажется ему чем-то странным, неестественным, невозможным, да и попросту нежелательным. Вопреки своим ожиданиям, он не нервничает и не тревожится. Его охватывает безмятежность – почти против его воли, – обрушиваясь с такой силой, что тело тут же становится мягким и расслабленным. Приходит долгожданное умиротворение, и он начинает засыпать, будто наконец нашёл чистейший покой. — Знаешь, я говорю о тебе со своим терапевтом, — признаётся Баку, вытаскивая его из сонного забытья, но так и не поворачивается. — Она сказала, что ты поступил правильно. Ради нас обоих. Сказала, что с помощью тебя я пытался убежать от проблем и забыть обо всём плохом. Внутри что-то обрывается. Кажется, что в душу вторгается какая-то невидимая вселенская сила, питающаяся его счастьем. Он приоткрывает губы, чтобы попросить Баку замолчать. Ему не нужно это слышать. — Я сказал ей, что она неправа. Во рту пересыхает, и он не может вымолвить ни слова. — Я забываю не с помощью тебя, а благодаря тебе. Когда я с тобой, всё хорошо. Я помню только хорошее. Могу уснуть. И ничто меня не тревожит. Он не помнит, как заплакал или как они оказались в объятиях. Помнит только, как пальцы Баку перебирали его волосы. *** Они разговаривают. Раз в неделю ходят в библиотеку, торговые центры, кино, кафе и парки. По мере приближения экзаменов учёба становится всё более интенсивной. На встрече учебной группы они помогают Баку отобрать колледжи и курсы для поступления. Они договариваются, что Баку может приходить в любое время, если у него будут проблемы со сном. Сон – это роскошь. Он приходит неторопливо и исчезает от малейшего шороха или скрипа. Иногда Баку спит как убитый – неподвижный и пугающе безжизненный. В другие дни они перестилают постель, меняются местами и подушками, ходят по комнате, играют или читают мангу, пока не устанут или пока Баку не разразится слезами досады. Сегодня одна из таких ночей. Баку резко подскочил на кровати, что разбудило и его. Они перепробовали всё: даже пытались посмотреть скучный фильм, который вскоре пришлось выключить. А теперь Баку сидит у изголовья, крепко прижимая ладони к глазам. — Это не прекращается, — бормочет он, опустив лицо – его почти не видно. — Бэкджин, — с трудом выдавливает он. — Я постоянно его вижу. Как он умирает. Он хочет утешить Баку, но все мысли тут же улетучиваются. Баку никогда не говорил о своих кошмарах – по собственной воле и уж тем более с ним. — Умирает там, где мы дрались. Умирает в классе нашей начальной школы. Умирает в боулинг-центре. Умирает на баскетбольной площадке. Умирает в приюте. Умирает. Один. Всегда один, — голос дрожит, то громкий и пронзительный, то тихий и неровный. Он звучит злым, словно наконец выплёскивает наружу всю накопившуюся ярость. Сколько же он держал всё в себе? — И он всё время зовёт меня. «Баку. Баку. Баку. Баку!» В этом шипении, похожем на обвинение, нет злобы. На полуслове вырывается всхлип, смывающий всякую враждебность – и остаётся только отчаяние. Сколько же он жил с чувством, что обязан держать всё в себе? — Его зрачки расширяются, а тело обмякает у меня под пальцами. Я чувствую, как его покидает жизнь. «Баку». Это последнее, что он произносит. Сколько же он жил с чувством, что заслуживает держать всё в себе? — Я не знаю, что мне делать. Это... это не проходит. Невидимая рука впивается в горло и выворачивает все внутренности. Он не знает, что хуже: каким потерянным звучит Баку или каким беспомощным он чувствует себя сам. Нутро обдаёт холодом тревожная паника и едва сдерживаемая истерика в почти скулящих всхлипах Баку. Он разваливается по частям. Потом – целиком и сразу. Не принимает рук, протянутых в попытке утешить. И засыпает, измученный рыданиями. «О чём Баку думает всё это время?» — он задаётся этим вопросом, и потом эта мысль уже не даёт ему покоя. Был бы Бэкджин жив, если бы они не дрались, если бы он выбрал его? Был бы Бэкджин жив, если бы он не научил его драться? Был бы Бэкджин жив, если бы он не оставил его? Был бы Бэкджин жив, если бы он не подарил ему единственного друга, а потом не отнял? Это спираль, закручивающаяся всё глубже внутрь. Она бесконечна – оборванные нити сходятся, но так никогда и не заканчиваются. Он понимает, почему Баку не может уснуть. *** — Почему бы тебе с ним не поговорить? — однажды задумчиво произносит он. Мысль, живущая у него в голове, вырывается наружу. Он и не собирался её озвучивать, но в последнее время возвращается к ней слишком часто. Наверное, просто сорвалось. — С кем? — спрашивает Баку, стоя рядом и держа в руках кружку с остатками молока. — Забудь. Это глупо, — отвечает он. На несколько секунд в голове друг на друга наслаиваются образы. Кровь. Металлический привкус во рту. Ржавчина. Грязь. Дождь. Бэкджин, падающий на землю. Баку, плачущий в автобусе. Баку, вцепившийся в волосы. Почти пустая комната. Похороны. Белые цветы. Свежие и без запаха. Баку ставит кружку в раковину и садится рядом за низкий столик. — Скажи мне. Что такое? — настаивает он. — Это правда глупо, — предупреждает Готак. — Я был очень маленьким, когда умер папа. Мама сказала, что он уехал. Когда я стал старше и плакал, что хочу с ним поговорить, она просила меня лечь и закрыть глаза. Говорила, что так я его увижу и смогу с ним поговорить. И я правда с ним разговаривал. Может быть, только потому, что был тогда совсем маленьким. Теперь это кажется глупым. Баку хмурится. — Это не глупо, — говорит он, немного подумав. Потом кладёт голову ему на бедро. Карие глаза – большие, сияющие на свету – устремлены прямо на него. Он понимает, что Баку ищет в нём ориентир. — Закрой глаза, Хумин. Он медленно их закрывает. Веки дрожат, прежде чем окончательно сомкнуться. — Ты видишь Бэкджина? Баку кивает. Готак думает: может, этот образ появляется так легко лишь потому, что Баку видит его слишком часто. Он думает, каково же это – жить с вечным сожалением. — Он умирает? Баку снова кивает. Его лицо словно рушится, осыпается. Рука скользит к груди Баку. Его прикосновение – контакт с жизнью. Он чувствует, как под костяшками двигается его грудная клетка. — Иди к нему. Лицо Баку искажается страданием – отвратительным, мучительным, чудовищным. Он молчит. Когда он открывает глаза, по вискам уже струятся слёзы. Он не рассказывает. Держал ли лицо Бэкджина, когда тот умирал. Ответил ли на его предсмертный зов. Сказал ли, что ему жаль. Что любил его. Ему не нужно знать. Баку рыдает в его объятиях. Это безобразный, уродливый плач – в нём перемешиваются слёзы, сопли и слюни. Готак не утешает его. *** Проходит какое-то время. Может, даже больше, чем нужно. Они целуются на детской площадке, прислонившись к турникам. Поцелуй сладкий, тёплый и до мучительного нежный. У обоих перехватывает дыхание. — Я ждал, — выдыхает Баку. — Я так долго ждал. Улыбка, озаряющая его лицо, наконец касается глаз. *** Каждый месяц Баку ездит в приют и жертвует часть своих сбережений вместе с тем, что они собирают в районе во время благотворительной кампании. Он играет с детьми и учит их баскетболу. Баку получает не слишком хорошие баллы на вступительных экзаменах, но усердно готовится к суныну в следующем году. В часы пик помогает отцу в закусочной. Четвёрка Ынджана по-прежнему собирается для совместных занятий. Он просит помощи с математикой и рассказывает им о своих кошмарах. Они обещают, что в следующем году уедут из Ёндынпо. Решают, что хотят жить там, куда заглядывает солнце. Иногда Баку всё ещё отчаянно просится к нему переночевать. Он часто спрашивает: — Это когда-нибудь пройдёт? — Пройдёт, — каждый раз отвечает Готак. — Станет легче. Иногда по ночам он переплетает свои короткие пальцы с длинными тонкими пальцами Баку. В другие ночи руки Баку свободно лежат по бокам, а ладони теперь раскрыты.