crawling back to you

Вы знаете, что, стоит тиграм однажды попробовать человеческую плоть, их тела, вопреки природе, к ней привыкают? Вскоре они приобретают к ней вкус, и потом это превращается в привычку – как грязь, что снова обращается в грязь. Они прячутся у всех на виду и бросаются на деревенских жителей. Их не останавливает даже осознание смертельной опасности, исходящей от людей. Искушение слишком опьяняет. Некоторые даже утверждают, что тигры становятся полностью человекоядными. Их нужно убивать, потому что их привычки не изменятся. Но кто осудит тигра за то, что он учуял запах свежей крови, за то, что преследует однажды приобретённый вкус, за то, что гонится за первобытной потребностью? Потребность. В последнее время он открывает для себя новые грани потребности. Это правда. Потребность ненасытна, неумолима и безрассудна. Он лучше всего понимает, что такое потребность, когда его тело сливается с Баку; когда его судорожные пальцы скользят по его спине; когда их тёплые губы размыкаются лишь ради короткого вдоха; когда их зубы случайно задевают друг друга в спешном поцелуе; когда рука Баку опускается к его бёдрам, и он поддаётся этому прикосновению; когда всякая ясная мысль покидает их, а каждый звук, наполняющий комнату, греховен. Он понимает, что превращает тигров в кровожадных зверей. Он понимает потребность – жестокую, инстинктивную, всепоглощающую. *** Они снова неразлучный дуэт Ынджана. Их видят вместе – в обнимку шагающих по коридорам; выкрикивающих имена друг друга на баскетбольной площадке; спорящих за своими соседними партами, заваленными едой. Но он знает, что теперь всё по-другому, и – боже – это захватывает дух. Пальцы, скользящие по его ключице; призрачное прикосновение губ к краю уха, пока Баку шепчет какую-то ерунду; руки, тянущиеся друг к другу и танцующие под столом. Они держат это в секрете лишь потому, что могут. Тайна делает всё ещё более захватывающим, хотя он готов поклясться, что Сиын всё понял. Иногда, когда они препираются, их лица светятся одинаковым озорством, а тела словно тянет друг к другу магнитом. Тогда Сиын бросает на них взгляд – сомневающийся и вопрошающий, какой-то безобидный и одновременно лукавый. Джунтэ, напротив, в полном порядке. Даже если он что-то и заподозрил, то проглатывает любопытство. Его вежливость не позволяет ему лезть с расспросами. Хотя он уже не раз желал им всего наилучшего. Он не тревожится. Ему вообще всё нипочём, пока он рядом с Баку. С ним он чувствует себя спокойно. Осознание того, что всё это принадлежит только ему и Баку, делает его неприкосновенным. Теперь он знает о Баку то, чего не знает никто другой. Он с Баку так, как не бывает с ним никто другой. Это блаженство. Потребность. Потребность диктует принадлежность. Клыки и плоть. Кулаки и драки. Готак и Баку. *** Если кого-то из их родителей нет дома, они вместе. Он думал, что это головокружительное, дикое ощущение внутри со временем исчезнет. Как бы не так. Каждый раз, когда они в постели, ему кажется, что они ведут глубокий разговор. Они создают что-то священное. Доводят друг друга до грани, сбрасывают старую кожу и находят скрытые слабые места. Он знает форму его зубов; изящный изгиб спины; как ощущается под пальцами напряжение между его лопаток; упругость бёдер; вытянутый узкий пупок и дорожку тонких волос, спускающуюся от него вниз; родинку сбоку на талии и шрам на лодыжке, полученный в попытке сбежать от отца. Он знает, как звучит его имя на его губах на грани удовольствия; как играют мышцы его спины; как его язык облизывает его дёсны; какими тёплыми кажутся его слегка надутые губы у его шеи; как шершавые кончики его пальцев обжигают язык; как дрожат его руки, когда они осторожно скользят по его телу; как расслабляется его челюсть, когда он спит; каков он на вкус и как изумительно его взъерошенные волосы сияют в лучах утреннего солнца. Только он знает Баку таким. Только он. Он понимает, что жажда не исчезает, когда держишь в объятиях то, о чём всегда мечтал. Именно тогда всё только начинается. Он понимает, что это чувство – вовсе не романтическая фантазия. Оно жаждет вцепиться зубами в мягкую плоть. Баку тоже всегда искренен, и это всем хорошо известно. Он не стыдится своих желаний – будто тигр, что позволил себя укротить. Он каждый раз уступает Баку. Но уступка означала бы, что он поступает бескорыстно. Если уж на то пошло, это эгоистичный поступок. Жадность, которую он не может подавить. Быть тем единственным, кто ласкает обнажённую спину Баку, когда он вздрагивает во сне; тем, кто просыпается от его хриплого голоса; тем, кто знает его так, как не знает никто другой; тем, кто разбирает его на части и собирает заново. Быть тем единственным. И главное – быть тем, кто ему нужен. *** Но время от времени ему с беспощадной добротой напоминают, что быть нужным – не то же самое, что быть выбранным. *** Он открывает глаза от беспокойного стука – на часах без двадцати три ночи. С раздражением поднимается и бредёт к двери. Несмотря на всю странность ситуации, он уверен, что это Баку. Никто другой не пришёл бы в такой час. На всякий случай он проверяет домофон. На пиксельном и подтормаживающем видео виден лишь обрывок силуэта, беспокойно мечущегося туда-сюда. Но этого достаточно: он узнаёт Баку безошибочно. Не раздумывая, открывает дверь. Он лишь на миг встречается с его глазами – опухшими и усталыми, – прежде чем тот его обнимает. Баку прижимает его к себе, тяжело дыша ему в плечо. Он невольно обнимает в ответ, водя по чужой спине успокаивающие круги. Пытается понять, в чём дело, но безуспешно. За спиной слышатся лёгкие шаги. Мама покашливает, давая знать о своём присутствии. Они быстро, почти неохотно отстраняются. Он избегает испытующего взгляда матери. Баку слишком резко извиняется за то, что потревожил их сон. Мама отмахивается от его извинений и говорит, что ему всегда здесь рады – в любое время и в любом виде. Он берёт его за запястье и уводит к себе в комнату. — Что случилось? Что-то произошло? — спрашивает он, закрывая дверь. Баку садится на кровать, опустив одну ногу на пол. Не смотрит ему в глаза. — Плохой сон? — предполагает он, пытаясь прорваться сквозь молчание. Баку нерешительно кивает. Хотя он никогда не делится тем, что именно ему снится, утром всегда признаётся, что видел кошмар. Но он ещё никогда не приходил таким – испуганным и дрожащим, словно ему снова двенадцать. — Что ты видел? — снова пытается он. — Пожалуйста... давай просто поспим, — умоляет Баку. Он перестаёт спрашивать. Даже если бы и хотел, не смог бы сейчас вытянуть из него ответы. Только не тогда, когда он выглядит таким уязвимым, загнанным и жалким для любого, кто только взглянет. Он снова проглатывает жгучую боль от того, что какая-то часть Баку остаётся для него закрытой. Выключает свет и ложится в кровать всего в нескольких сантиметрах. Чувствует на себе его взгляд, но не поворачивается. Между ними тянется смутная, долгая и вязкая пустота. — Я видел, как ты умираешь. Он переворачивается и опирается на левую руку. Лицо Баку кривится в попытке сдержать слёзы. Под носом поблёскивает тонкая полоска соплей. — Ты лежал там, где мы дрались с Союзом. Истекал кровью у меня на руках. Умирал. Он берёт его за руку, большим пальцем проводя по тыльной её стороне. Ободряюще улыбается, надеясь, что улыбка не выглядит натянутой. — Посмотри на меня, — шепчет он и кладёт руку Баку на свою талию. — Я здесь. Со мной всё хорошо. Хватка на талии крепнет. И почти сразу исчезают и расстояние, и тишина. Голова Баку покоится у него на груди. Он засыпает, словно под чарами. Он как-то признался, что рядом с Готаком ему легче заснуть и что он спит особенно крепко. Ему нравится смотреть на спящего Баку. Нравится, как его лицо смягчается умиротворением, и он словно освобождается от всей боли и тревог. Ему нравится думать, что Баку засыпает под удары его сердца, слушая их ровный ритм и с уверенностью зная, что призраки не доберутся до него в постели Готака. Всю ночь он держит руку поверх ладони Баку у себя на талии. *** Они едут домой на автобусе после очередного сеанса Баку у терапевта. Нашли себе уютный уголок на длинном сиденье в самом конце салона. Баку смотрит в окно, прижавшись головой к стеклу. Ядовитое молчание, всегда следующее за сеансами, повисает между ними, словно удавка. Но они тайком держатся за руки, заполняя пустоту между ними. Он находит утешение в устойчивом ритме автобуса, в его мерном покачивании, в звуке открывающихся и закрывающихся дверей и в тихом шарканье людей. Здесь нет места разговорам, но Баку всё же удивляет его. Его бормотание едва слышно – голос почти срывается, – но они сидят достаточно близко, чтобы можно было расслышать каждое слово. — Как ты думаешь... если бы я остался с ним, он был бы жив? Между ними есть негласный уговор – никогда не упоминать Бэкджина. Для обоих это слишком тяжёлая тема. Друг детства Баку. Тот, кто виноват в его сломанном колене. Сплошные конфликт, сожаление и боль. Баку понимает, какое горе причинил ему Бэкджин, поэтому не смеет трогать ещё не зажившую рану. Он прекрасно знает: одно из объяснений, почему Баку никогда не упоминает смерть Бэкджина в его присутствии и тем более не говорит о ней, – нежелание причинять ему ещё больше страданий. Готак не станет скрывать: он ненавидел Бэкджина за то, что тот сделал с ним и – косвенно – с Баку. Ни один друг никогда так не поступит. Бэкджин – вовсе не друг Баку, но у него никогда не хватало смелости об этом сказать. Он не станет обесценивать чувства Баку. Или хотя бы то, что от них осталось. Теперь, когда Бэкджин умер, ему трудно держаться за прежние вражду и равнодушие. В смерти всё обращается в прах. В смерти прощаются все грехи. В смерти всё исчезает. Он не знает, что ответить. Поэтому решает сказать то, что правда для него самого и, возможно, ближе всего к истине. Он поворачивается к Баку. — Наверное... — говорит он и делает паузу. — Наверное, нет. Баку продолжает смотреть в окно. Солнце клонится к закату, лавочки закрываются, а школьники в форме расходятся по домам. Сдавленный звук и едва слышный всхлип – и слёзы, которые он сдерживал так долго, текут рекой, пока он пытается проглотить свои отчаянные стоны. Он тут же обнимает Баку, отворачивая его от заходящего солнца. Позволяет его голове устроиться в изгибе своей шеи и прижимает его к себе, пока тот плачет. Его пальцы скользят по волосам, пока рыдания не начинают понемногу стихать. Пассажиры украдкой поглядывают на них – с недоумением, любопытством, сочувствием и враждебностью. Баку продолжает плакать. Лёгкая дрожь в его теле и беспомощные всхлипы ужасны. Но куда хуже – тишина, рушащаяся, чтобы уступить место влажности, расползающейся по его шее. Всё, что он может сделать, – это раскрыть руки и позволить ему в них раствориться. Иногда ему кажется, что он всё делает не так. *** Они лежат в постели Баку, насквозь мокрые от пота, ещё остывающего на их телах. Простыня скользит по ещё чувствительной коже. Их обессиленные конечности лениво переплетаются, пока они приходят в себя после экстаза. Глаза Баку слипаются, и он начинает засыпать. Он не знает, почему спрашивает. Не знает, откуда это берётся, но ловит себя на том, что скользит по склону, слишком крутому, чтобы удержаться. — Ты его любил? Он чувствует, как Баку напрягается всем телом. А затем наступает тишина, безжалостно грохочущая в ушах. Ему в голову приходит мысль: он должен уточнить. Должен сказать: «Бэкджин. Ты любил Бэкджина?» Молчание говорит о другом. Это бессмысленный вопрос. Прерывистое дыхание Баку означает, что он всё понял. Тогда он должен сказать, что отвечать необязательно. Так будет лучше для них обоих. Не знать, не спрашивать. Неуверенность забирается ему под кожу, с каждой секундой вибрируя всё сильнее. Он оглядывается вокруг в поисках точки, куда можно было бы переложить с груди эту тяжесть и освободиться от чувства удушья. Но находит только простыни из незнакомого материала, металлический шкаф с неизвестным содержимым и трофей из детства, которого раньше никогда не замечал. Неуверенность. Тело рядом с ним – такое близкое – кажется таким ужасно далёким. Он всё ещё чувствует влажные следы и призрак поцелуя, ещё живой на его груди. И всё же тишина заполняет собой всё. Она поглощает и отнимает, поглощает и отнимает. Почему Баку ничего не отвечает? «Нет. Я не любил Бэкджина». Почему просто не скажет это? Возможно, в очередной раз молчание – их ответ и их единственная истина. «Да. Я любил Бэкджина». Он может понять. Может понять, почему такой, как Баку, выбрал такого, как Бэкджин. Сильного, волевого и могущественного. Того, кто созидает и разрушает. Того, кто живёт по своим законам и готов ради них умереть. Того, кто любит его так безоговорочно, что уничтожит и заново создаст мир, лишь бы рядом нашлось место для Баку. Не такого, как Готак. Лишённого силы и беспомощного в своей преданности. Того, кто только жертвует и безвольно смиряется, потому что это всё, на что он способен во имя любви. Он бы не стал винить Баку. Баку – единственный, кто знает Бэкджина. Кто видит его таким, какой он есть. Просто ещё один ребёнок. Сломленный, покинутый и несчастный даже с властью в руках. Ребёнок, у которого никого нет. Ничего нет. Ведь Баку, по сути, такой же. Сколько бы он ни старался, ему никогда не понять их боли и святости связи, построенной на бездне страданий и чудесном выживании. — Я... я не знаю, — в конце концов отвечает Баку. Они закрывают глаза и притворяются. Но этой ночью ни один так и не засыпает. Баку становится тяжело дышать. *** Спина неудобно выгибается дугой, пока он сидит сверху. Ему не нравится эта поза, но Баку настоял, чтобы они её попробовали. Это оказалось нелегко. Бёдра подаются вперёд, и с его губ срывается невольный стон, когда движение задевает чувствительную точку. Он на грани. В отличие от него, Баку явно наслаждается происходящим. Руки Баку поддерживают его за талию, пока он вонзает ногти в беззащитную кожу его плеч, пытаясь за что-нибудь зацепиться. На лице у Баку пугающе довольное выражение. С его губ срывается тихий вздох удивления, когда Баку крепче сжимает его бёдра и останавливает его всё более сбивчивые движения. Ну... можно ли его винить? Прошло не меньше десяти минут – это всё равно что сделать пятьдесят приседаний подряд, – а колени у него и так не самые крепкие, ага? И нет, поцелуи, уговоры и нежный шёпот на ухо – отличные стимулы, но и у него есть предел. Баку, похоже, всё понял, потому что перехватывает инициативу. Почти сразу находит нужный угол. Он неумолим. Его движения точные и выверенные, а темп – жёсткий и быстрый. Баку успокаивает его поцелуями, поглощающими жалобные стоны. Одной рукой обхватывает его талию, а другой начинает ему мастурбировать. Тело дёргается от нахлынувших ощущений. Его охватывает неописуемый экстаз. Он клянётся, что перед глазами всё плывёт, вспыхивая красными искрами, а пальцы ног сводит от оргазма. Но Баку не останавливается. Он зажмуривается, сосредоточенный на собственном оргазме. С губ Готака срывается поток ругательств, перемешанных с удивлёнными вздохами от его рваного темпа. Когда тяжёлое дыхание Баку выравнивается, он обессиленно падает сверху, уткнувшись лицом в его плечо. — Сволочь, — ворчит он куда-то ему в шею. — Ты такой грубый. — Ой, прости, — отвечают ему с искренним беспокойством. — Я сделал тебе больно? Ему не нужно смотреть, чтобы представить лицо Баку. Он видел это виноватое выражение слишком часто. Он выпрямляется. — Ты был... ничего так, — отмахивается он. Лицо Баку светится от подобия похвалы. Яркая улыбка и чуть надувшиеся губы – какой же он падкий на лесть. Больно признавать, насколько очаровательным он находит Баку. Его пальцы касаются его лица, скользят по скулам, стараясь передать всю теплоту. С такого близкого расстояния он может заметить неровности его кожи и тёмные круги под глазами. Он целует его в уголок губ и прячет лицо у него на плече. — Баку, — шепчет он в его кожу, ощущая на губах вкус соли и остывший пот. Звук тихий, но предельно ясный. Он глухо отзывается в горле и отскакивает от нёба. Несмотря на то, как мягко ложится на губы, выходит резким. Гравитация смещается. Их орбиты пересекаются. — Давай покончим с этим. Пауза. Короткая и отчётливая. Нежная в своей жестокости. — Что? — настороженный звук, полный ужаса и отчаяния. И всё же он умудряется скрыть чистый страх, клокочущий внутри. Баку тянет его за плечи, заставляя встретиться взглядом. — Что случилось? Его широко распахнутые, испуганные глаза не скрывают глухого удара. В них прорастает катастрофа: расцветает, погибает и разлагается. — Случилось то, что секс не облегчит твоё горе. Он с величайшей нежностью берёт лицо Баку в ладони, обхватывая его подбородок и щёки. Чувствует под пальцами мягкость его кожи и наслаждается этим ощущением. Пытается улыбнуться, но у него не выходит. Он прикусывает губу, и улыбка с печальной грацией опускается вниз. Руки Баку соскальзывают с его плеч и бессильно падают вдоль тела. *** Когда он выходит из душа, уголки его глаз красные, а постель словно заброшена. Он больше не плачет. Он должен отпустить. Ему нужно отпустить. Ему нужно отпустить, чтобы пальцы Баку разжались сами. Нужно отпустить, чтобы его раскрытая ладонь почувствовала поток прохладной воды. Ему нужно позволить Баку снова научиться сжимать кулак. Он отпускает ради любви. В конце концов, разве преданность может быть эгоистичной? Что хорошего в преданности, которая разрушает своего Бога? *** Потребность, как он вдруг осознаёт с неожиданной быстротой, отличается от выбора. В потребности нет места выбору.